Помоги проекту - поделись книгой:
Кори Доктороу
Выход
Эрику Стюарту и Аарону Шварцу.
Первые дни, лучшие народы.
Мы продолжаем борьбу.
1
Встречаемся в таверне
По воскресным дням в «Бандаже и Брекетах» было больше всего работы, а за право получения лучшей работы жителям всегда приходилось бороться. Первый, кто входил в дверь, включал свет и проверял инфографику. Ее было достаточно легко читать, так что разобраться могли даже зеленые салаги. Но Лимпопо не была салагой. У нее было больше фиксаций[1] в прошивку[2] «Бандажа и Брекетов», чем у кого-либо еще, как минимум на порядок больше, чем у всех остальных. Технически считать свои фиксации было дурным вкусом, а уж тем более соревноваться с остальными. В экономику дарения нужно вкладываться без подсчета своих заслуг, потому что подсчет заслуг подразумевает ожидание вознаграждения. Если ты ожидаешь вознаграждения, то твои действия больше похожи на вложение, чем на подарок.
Теоретически Лимпопо была с этим согласна. На практике же подсчет заслуг был настолько простым, а таблица лидеров настолько удовлетворительной, что она просто не могла удержаться от этого, однако не считала свою победу какой-то привилегией. Вернее, почти никогда этим не гордилась. Однако в это воскресенье, войдя в дверь «Бандажа и Брекетов» первой и стоя в одиночестве посреди большой общей комнаты, где в ряд были выстроены столы и стулья, рассматривая номинальные значения на инфографике, она гордилась собой. Она похлопала по стене жестом собственника, что было уж совсем неприемлемо и порочно. В свое время она помогала строить «Бандаж и Брекеты», проводя долгое время на пустошах в поисках деталей и компонентов, которые отправленные вперед дроны определяли, как приемлемые для строительства. Именно во время этого проекта она и решила стать ушельцем. Это решение полностью овладело ею во время осмотра пустошей. Она поставила на землю свой рюкзак, выбросила из карманов все, что могло привлечь воров и грабителей, положила в рюкзак запасные трусы и ушла на Ниагарское нагорье, незаметно перейдя ту невидимую линию, которая отделяет цивилизацию от не принадлежащих никому земель. Ушла из существующего мира в лучший, тот, каким он мог бы стать.
База исходного кода, разработанная Верховной комиссией ООН по делам беженцев,
Так появлялся строительный участок. Здание отслеживало и определяло компоновку элементов, постоянно корректируя основные этапы плана строительства с учетом навыков рабочих или роботов. Для людей это могло походить на какую-то магию или быть своеобразным ритуальным унижением. Ведь если ты устанавливал что-либо не так, система пыталась найти способ обойти твою глупую ошибку. Если ей это не удавалось, система подавала все более интенсивные тактильные сигналы. Если ты их игнорировал, в дело вступали оптические и даже звуковые предупреждения. Если ты уклонялся и от них, система оповещала других работников о неправильно установленном элементе и давала инструкции по исправлению возникших неисправностей. Такое поведение прошло много А/Б тестирований (все было в открытой базе исходного кода, и модульное тестирование было открыто для всеобщей оценки), и самой успешной стратегией исправления людских ошибок, которую нашли для себя здания, – это делать вид, что людей просто не существовало.
Если вы устанавливали металлоконструкцию таким образом, что здание совершенно не могло ее ни к чему приспособить, и игнорировали целый хор предупреждений, другой работник получал уведомление о единице «неправильно выровненного» материала и получал назначение на исправление ошибки с самым высоким приоритетом. Эту же ошибку здания выдавали, если что-то шло не так. При появлении такой ошибки совершенно не подразумевалось, что человек напортачил вследствие злого умысла или своей некомпетентности. Изначально предполагалось, что, если за ошибку никто не несет ответственность, – это будет лучше сказываться на социальных отношениях. Люди совершали гораздо больше ошибок, особенно в том случае, если их ставили в неловкое положение на глазах у коллег. Те альтернативные версии, где использовался метод прилюдного позора, показали, что попытки виновных в нарушении планов рабочих пылко отрицать свою виновность были самым серьезным препятствием на пути строительства здания.
Поэтому, если ты серьезно напортачил, вскоре появлялся кто-то на механоиде или автопогрузчике, или же просто с отверткой в руке и полученным заданием на проведение работ для устранения тех неуклюжих наработок, которые ты с усердием пытался встроить в систему. Ты мог притвориться, что делаешь ту же работу, что и пришедший на выручку новичок, как будто являясь частью решения проблемы, а не ее причиной. Это позволяло не ударить лицом в грязь, поэтому впоследствии не нужно было убеждать всех, что ты-то все делал правильно, а неправильными были инструкции, предоставленные зданием (как, впрочем, и все остальное в этом мире).
Реальность была настолько по-вкусному более странной, что Лимпопо это безумно нравилось. Выходило так, что если тебя направляли на устранение каких-либо неполадок и ты находил конкретного человека, ответственного за все эти неполадки, то с полной уверенностью мог сказать, что металлоконструкция была смещена на три градуса не из-за относительного скольжения, а из-за того, что напортачил какой-то засранец. Более того, этот засранец понимал: ты знаешь, что во всем был виноват именно он. Однако тот факт, что в квитанции было написано «СРОЧНО ИСПРАВИТЬ СТРУКТУРНЫЙ БЛОК-3 НА 120 °CЕВЕРО-СЕВЕРО-ВОСТОК», а не «СРОЧНО ИСПРАВИТЬ СТРУКТУРНЫЙ БЛОК-3 НА 120 °CЕВЕРО-СЕВЕРО-ВОСТОК, ПОТОМУ ЧТО КАКОЙ-ТО ЗАСРАНЕЦ НЕ МОЖЕТ ВЫПОЛНИТЬ ИНСТРУКЦИИ», делало эти взаимоотношения похожими на манерное представление в театре кабуки, где нужно было постоянно говорить в страдательном залоге: «Балка была смещена» вместо «Ты напортачил с балкой».
Эти условности, которым некоторые исследователи дали название «Сетевой социальной невнимательности», но все остальные называли эффектом «Как это вообще здесь оказалось?», стали серьезным сдвигом в инициативе по строительству распределенных убежищ Верховной комиссии ООН по делам беженцев. До сих пор вся эта хрень сводилась к игровой форме и велись таблицы лидеров по самым идеально выполненным монтажным работам и по самым успешным собирателям отходов. Тестовые сборки сопровождались разгневанными стычками и драками. Но даже это было плюсом, ведь каждая сборка[3] в этом случае разбивалась на две или три подгруппы, и все они приводили к строительству обособленного здания. Три по цене одного! Неизбежно эти отколовшиеся проекты становились менее амбициозными, нежели чем подразумевалось изначальным планом.
Ранние объекты отличались характерным видом: обычно строились широкие, плоские, низкие здания с тремя этажами вместо запланированных десяти, так как половина рабочих просто ушли. Через сто метров – еще три здания, каждое в два раза меньше оригинала, являющиеся разветвленными и повторно разветвленными проектами зданий, явно построенными специально мстительными раскольниками. На некоторых объектах выстраивались спирали Фибоначчи, состоявшие из становившихся все меньше и меньше проектных разветвлений, что заканчивалось апофеозом враждебности – детским игровым домиком.
Здания давно вышли за пределы репозитория[4] Управления верховного комиссара ООН по правам беженцев (УВКБ), ориентированного на ушельцев, и мутировали в бесчисленные разновидности комплексов, выходящих за пределы пантеона больница/школа/жилье для беженцев. «Бандаж и Брекеты» были первой попыткой строительства таверны. Схемы ресторанных кухонь ненамного отличались от лагерных кухонь, а просторные места общего пользования были довольно просты для проектирования, однако сам дух этого места имел качественно новое значение: тысячи исправлений и доработок просто не позволили бы сказать при входе сюда: «Это похоже на жилье для беженцев, переделанное в ресторан». Но «Бандаж и Брекеты» никто бы и не принял за обычный ресторан. Их основным достоинством было проекционное освещение, которое позволяло раскрашивать внутренние поверхности и интерьер в едва уловимые красно-зеленые тона, которые показывали жителям, на какую неисправность следует обратить особое внимание. Это соответствовало плану УВКБ, но, опять же, имелась большая разница между раздачей пайковых пицц беженцам, спасающимся от последствий изменения климата, и сервировкой изысканных коктейлей с сухим льдом, сделанных из порошкового алкоголя посредством иммерсионной печати. Ни один лагерь для беженцев не производил у себя столько зонтиков для коктейлей и соломинок идеальной формы.
В среднем за день «Бандаж и Брекеты» обслуживали несколько сотен людей. По воскресеньям – более пяти сотен. Приток салаг сделал это место излюбленным для тех, кто искал таланты, половых партнеров, подельников, товарищей по играм и, несомненно, жертв. Лимпопо первой вошла в дверь, поэтому сегодня она будет метрдотелем.
Аналитика показывала, что пиво, поставленное вчера вечером, хорошо созрело. Уровень водородных элементов составлял 45 процентов, что позволяло «Бандажу и Брекетам» работать еще две недели – подвесные двигатели на крыше функционировали в полную мощность, электролизируя сточные воды и закачивая получаемый водород в элементы. В подвале стояло пятьдесят элементов, добытых из брошенных авиалайнеров, которые в свое время обнаружили дроны. Эти самолеты давно уже не были пригодны к полету, однако в них нашлось столько материальных средств для «Бандажа и Брекетов», например, из сидений удалось сделать десятки скамей. Износостойкая обивка легко чистилась, при каждом движении тряпкой по ее защищенной от грязи поверхности проступали узоры, которые можно было сделать не такими яркими уже следующим движением.
Однако водородные элементы были самой удачной находкой. Без них «Бандаж и Брекеты» были бы совсем другими из-за постоянного дефицита электричества и отключения отдельных потребителей. Лимпопо волновало, что их могут украсть; ей едва хватало сил, чтобы не утратить самоконтроль и не установить наблюдение за всеми коммунальными узлами.
Состояние предварительно подготовленного пищевого сырья в кладовых отображалось зеленым цветом, однако она не поленилась лично понюхать сырные культуры и потрогать тесто через замесочную пленку. Прекурсоры соуса вкусно пахли, мороженица тихо шумела, лениво насыщая кислородом замерзший крем. Она запросила кофий, а потом села посреди помещения общего пользования прямо под единственный поступающий извне луч света и наслаждалась вкусным, фруктовым, мускусным ароматом, наполнившим пространство.
Первая чашка горячего кофия обожгла нёбо, а ингредиенты раннего действия начали просачиваться в ее кровь через слизистую оболочку под языком. Подушечки пальцев и кожу на черепе стало покалывать, и она закрыла глаза, чтобы насладиться веществами второй волны, которые начали поступать в кровь, как только заработал желудок. Ее слух обрел исключительную остроту, упругие мышцы квадрицепсов, пресса и плеч почувствовали натяжение, как будто она танцевала, находясь при этом в совершенном покое.
Девушка сделала еще один большой глоток и закрыла глаза, а когда снова их открыла, то была уже не одна.
Перед ней стояли настолько явные салаги, что можно было принять их за актеров, присланных из отдела кадров киностудии. Более того, это были шлепперы, что можно было понять по их тяжеленным, огромного размера рюкзакам, туристическим штормовкам со множеством карманов и штанам карго, до отказа набитым всяческими вещами. Они выглядели, как перекачанные воздушные шарики. Шлепперы были невротиками, и они, как правило, через несколько недель уходили назад, оставляя после себя лишь гнетущее чувство вконец испорченных отношений со всем человечеством. Лимпопо стала ушельцем правильно, не взяв с собой ничего, кроме чистых трусов, да и то это было излишним. Она пыталась сохранять хорошее настроение, не осуждая этих троих, особенно в первые пять минут легкого головокружения от кофия. Не хотелось огрублять свое приятное опьянение.
– Добро пожаловать в «Б и Б», – закричала она чуть громче, чем хотела.
Они вздрогнули, потом оживились.
– Привет, – сказала девушка и шагнула вперед. Она была одета в красивую одежду, выкроенную по косой линии и сшитую контрастными швами. Лимпопо мгновенно захотела себе такую же. Позже она вытащит отснятые изображения девушки из архивов, разберет кройку и сделает себе копию. Ей будут завидовать все, с кем она встретится, пока этот дизайн не войдет в моду, а затем станет устаревшим. – Извините, что мы так, без приглашения, но мы слышали…
– Вы все верно слышали, – голос Лимпопо слегка понизился, но все равно звучал громко. Или действие кофия еще не подошло к концу, и она еще не могла полностью контролировать свои действия, или ей требовалось выпить гораздо больше, чтобы вообще ни о чем не беспокоиться. Она тяжело положила руку на зону наливки и поместила чашку под носик. – Открыто для всех, всегда, ежедневно и особенно по воскресеньям – это наш способ поприветствовать наших новых соседей и узнать их поближе. Меня зовут Лимпопо. Как бы вы хотели, чтобы вас называли?
Такая постановка вопроса была свойственна ушельцам – очевидное приглашение начать жизнь заново. Для ушельцев такое приветствие было верхом изысканности, и Лимпопо преднамеренно воспользовалось им, так как эти трое, как ей показалось, уж слишком изнервничались.
Тот из парней, что был ниже своего товарища, с нечесаной перекрученной бородой и уже поросшей щетиной бритой головой, вытянул руку вперед:
– Я Гизмо фон Пудльдакс. Это Зомби МакФекали, а также Итакдалее.
Остальные двое закатили глаза.
– Спасибо, «Гизмо», но лучше называть меня «Стабильные стратегии», – сказала девушка.
Другой парень, высокий, но сутулый, с совиным выражением лица и явно изможденным видом, вздохнул:
– Можете называть меня Итакдалее. Спасибо, герр фон Пудльдакс.
– Очень приятно познакомиться, – сказала Лимпопо. – Почему бы вам не поставить свои вещи и не сесть поудобнее, а я сделаю вам немного кофию, хорошо?
Троица переглянулась, потом Гизмо пожал плечами и сказал:
– Чертовски хорошо. – Он выскользнул из лямок своего рюкзака, позволив ему с грохотом упасть на пол, отчего Лимпопо просто подпрыгнула на месте. Елки-палки,
Другие также бросили свою ношу на пол. Девушка сняла ботинки и начала тереть ноги. Ее примеру последовали остальные. Лимпопо поморщилась от запаха потных ног и подумала, что надо показать этим ребятишкам, где можно поменять носки. Она нацедила три порции кофия в керамические чашки со стенками не толще листа бумаги, которые были напечатаны переплетающимися, удобными для удержания текстурными полосами. Она поместила чашки на чайные блюдца и добавила к ним небольшие морковные бисквиты и маринованную редиску, затем поставила все на поднос и отнесла на стол салагам, где прикрепила поднос к специальной док-станции. Затем она взяла свою большую кружку и приподняла ее в приветственном жесте.
– За первые дни лучшего мира, – сказала Лимпопо еще одну избитую фразу ушельцев, однако воскресный день как никогда подходил дли избитых ушельских фраз.
– За первые дни, – повторил Итакдалее с искренностью, одновременно и удивлявшей, и обескураживавшей.
– Первые дни, – сказали остальные и чокнулись. Затем выпили и замолчали, ожидая первых признаков действия кофия. Девушка жмурилась, как кошка при виде канарейки, и коротко дышала, все свободнее и свободнее распрямляя плечи. Ее спутники не так демонстративно выказывали действие напитка, но их глаза прояснились. Теперь уже Лимпопо приняла оптимальную дозу, и ей захотелось принять этих салаг настолько тепло, насколько это было возможно. Ей хотелось, чтобы они почувствовали себя прекрасно и ощутили уверенность в своем будущем.
– Ребята, хотите позавтракать? Есть вафли с настоящим кленовым сиропом, яйца в любом виде, бекон, ребра цыпленка и, я почти уверена, круассаны.
– Может, чем-нибудь помочь? – спросил Итакдалее.
– Нет, ничего не нужно. Присаживайтесь и отдыхайте, «Бандаж и Брекеты» обслужат вас в лучшем виде. Позже посмотрим, сможем ли мы найти для вас работу. – Она не сказала, что, на ее взгляд, они были совсем салагами, чтобы так запросто получить право вклада в «Б и Б», о котором скромно хвастают ушельцы в радиусе пятидесяти километров. В любом случае, обо всем позаботилась кухня «Бандажа и Брекетов». Лимпопо понадобилось некоторое время, чтобы понять, что вся пища была прикладной химией, а люди – лаборантами, подчас довольно дерьмовыми, однако после того, как Джон Хенри откололся, уведя за собой все автоматические системы, даже она согласилась, что «Б и Б» производили лучшую пищу в округе при минимальном человеческом вмешательстве. Тем более, у них имелись круассаны, и это было просто прекрасно!
Она
К тому времени, как она вышла из кухни, в помещении появились другие салаги, одному из которых требовалась медицинская помощь из-за теплового удара. Она входила в раж, а кофий был идеальным вариантом для холодного рационального мышления при одновременном выполнении нескольких задач. Пришли еще несколько местных, которые быстро все урегулировали и накормили всех остальных. Вскоре «Б и Б» вошли в тот стабильный ритм, который Лимпопо безумно любила: ее неизменно восхищал этот гул сложной адаптивной системы, где люди и программное обеспечение сосуществовали в том состоянии, которое без преувеличения можно было сравнить с
Меню изменялось в течение дня в зависимости от того, какое сырье приносили посетители. Лимпопо ловко перемещалась по помещению от одного красного сигнала к другому, пока все не стало зеленым. У нее практически выработалось шестое чувство на следующую красную зону, и она могла контролировать больше рабочих модулей, чем ей полагалось по должности. Если бы в тот день была составлена таблица лидеров для «Б и Б», она бы, несомненно, превзошла всех. Лимпопо притворялась насколько могла, что ее друзья не замечают ее оживленной активности. Экономика дарения не должна была становиться бухгалтерской книгой учета кармы, где твои хорошие дела выписывались бы в одном столбце, а хорошие дела, сделанные для тебя, – во втором. Сутью ушельцев была жизнь для изобилия и жизнь в изобилии, поэтому зачем было переживать, если ты вкладывал в общее дело столько же, сколько брал себе? Однако дармоеды всегда оставались дармоедами, и совершенно не перевелись еще уроды, которые брали себе все самое лучшее или губили все на свете из-за своей тупости. Люди обращали на них внимание. Уродов не приглашали на праздники. Никто не пытался вернуться назад и найти их, если вдруг они пропадали. Даже если
Толпа стала редеть около четырех. Было достаточно скоропортящихся продуктов, чтобы «Б и Б» могли объявить празднество и организовать послеобеденный чай. Лимпопо перешла к тем областям зоны приготовления пищи, которые начинали становится красными, где и встретила этого парня, назвавшего себя Итакдалее.
– Привет-привет, как тебе твой первый день салаги в наших блистательных «Бандаже и Брекетах»?
Он согнулся в поясе:
– Я чувствую, что меня вот-вот разорвет. Меня накормили, напоили, обкурили и дали поспать у камина. Я просто не могу больше сидеть на месте. Может, дадите мне какую работу?
– Знаешь, об этом-то как раз и не следует спрашивать.
– Да, у меня сложилось такое впечатление. Есть что-то непонятно-странное в отношении вас, то есть я хотел сказать «нас», и работы. Ты не должен желать работать, и ты не должен смотреть сверху вниз на халтурщиков, и ты не должен героизировать того, кто пашет как раб. Это должен быть такой самозарождающийся естественный гомеостаз, верно?
– Я так и знала, что повстречалась с умником. Все верно. Если спрашиваешь кого-то, можешь ли ты чем-то помочь, это значит, что ты признаешь его начальником и подчиняешься его требованиям. А это запрещено. Если хочешь работать, делай что-нибудь. Если это не будет приносить пользу, может, я верну все как было и проведу с тобой беседу или просто не обращу внимания. Это пассивная агрессивность, но так живут ушельцы. Мы ведь все равно никуда не спешим.
Он обдумывал это некоторое время.
– А вообще, оно действительно есть? Оно есть, это
– По определению, – ответила она. – Потому что «достаточно» определяется тобой самим. Может, тебе хочется завести тридцать детей. «Достаточно» для тебя – это более чем «достаточно» для меня. Может, ты хочешь получать нужные калории очень специфическим способом. Может, ты хочешь жить в конкретном месте, где также хотят жить тысячи других людей. В зависимости от того, как ты на это смотришь, тебе никогда не будет ничего «достаточно» или же ты всегда будешь жить в изобилии.
Пока они болтали, трое других ушельцев подготовили чай, вручную выпекли ячменный хлеб и сделали изысканные бутерброды, а затем расставили горячие чайники и другие блюда на подносы. Она осознанно давила в себе беспокойство из-за того, что кто-то другой выполнял «ее» работу. Если дело было сделано, то какое это имело значение? Если вообще что-либо имело значение. Нет, конечно же имело, но вряд ли во всемирных масштабах. Она поняла, что зациклилась на ерунде.
– Ну вот все и готово, – сказала она, качнув головой в сторону людей, несущих подносы. – Давайте поедим.
– Мне кажется, я не могу больше, – он похлопал себя по животу. – Ребята, вам тут следует установить вомиторий, как помещение у древних римлян, где те могли изрыгнуть излишнюю пищу.
– Это просто легенда, – ответила она. – Вомиторий просто означает узкий проход между двумя залами, откуда с силой выдавливается толпа. Вообще никак не связано с чревоугодием и коллективной булимией.
– Но все же, – он выглядел очень задумчиво. – Я могу установить здесь такое помещение, верно? Подключиться к серверной части, нарисовать схему, заняться поиском подходящих материалов, разбирать вещи и начать вытаскивать кирпичи?
– Технически да, но не думаю, что тебе кто-то с этим поможет, а потом, когда тебя не будет, начнутся восстановления, люди будут устанавливать обратно вытащенные тобой кирпичи. Я хочу сказать, что вомиторий – это не только апокрифичная, но и мерзопакостная задумка. То, что практически никому не нужно.
– Но если бы в моем распоряжении оказалась банда троллей, я ведь смог бы все организовать? Выставил бы вооруженную охрану, стал бы брать плату за вход, начал бы продавать «Биг-Маки».
Беседа с салагой становилась утомительной.
– Да, мог бы. Если бы все прижилось, мы бы построили еще одни «Бандаж и Брекеты» дальше по дороге, а у тебя осталось бы здание, наполненное троллями. Ты не первый гений, что захотел поставить такой интеллектуальный эксперимент.
– Да, абсолютно уверен, что не первый, – сказал он. – Извиняюсь, если вогнал тебя в скуку. Я знаю теорию, но мне кажется, что это попросту не может работать.
– В теории это вообще не работает. В теории мы все эгоистичные уроды, которые хотят иметь больше, чем у соседей, которые не могут быть счастливы в достатке, если узнали, что у кого-то этого достатка больше. В теории, когда здесь никого не будет, любой прощелыга просто стащит то, что плохо прикручено. В теории это все дерьмо. Эти вещи работают только
Он неожиданно захихикал, совсем как подросток.
– У меня куча вопросов по этой теме, но твой ответ настолько бьет в цель, что я совершенно уверен, что каждый мой вопрос не останется без развернутого ответа.
– Не сомневайся, – сказала она. Он ей нравился, даже несмотря на то, что был шлеппером. – Это масштабируется? Пока, вроде, масштабируется и все хорошо. Что нас ожидает в долгосрочной перспективе? Как сказал один мудрец…
– В долгосрочной перспективе мы все умрем.
– Однако кто знает наверняка, ведь правда?
– Ты же не веришь в эту чушь?
– Ты называешь это чушью, я называю очевидностью. Когда ты богат, то тебе необязательно умирать? С этим все понятно. Пройти целый ряд лечений: выборочную плазменную оптимизацию микробов, непрерывное наблюдение за здоровьем, геномные терапии, приоритетный доступ к трансплантатам… Если бы я верила в частную собственность, я была бы абсолютна уверена, что первое поколение бессмертных людей уже живет среди нас. Они обгоняют и опережают свою собственную смертность.
Лимпопо наблюдала, как он пытается возразить, пытаясь не нагрубить сгоряча, и вспомнила, как она сама переживала из-за того, что могла оскорбить людей в те дни, когда только стала ушельцем. Это было так мило!
– Только потому, что деньги можно обменивать в течение ограниченного периода эксплуатации, похоже, что они не масштабируются, – сказал он. – Можно обменять деньги на землю, однако, если попытаешься купить Нью-Йорк, прикупая по одному кварталу, у тебя закончатся деньги независимо от того, какая у тебя была сумма, так как предложение будет постоянно снижаться, – он покачал головой. – Я не хочу сказать, что, когда речь идет о твоем здоровье, можно говорить о спросе и предложении, однако несомненно есть
– Без обид. Ты не уловил самой главной мысли. Жизнь можно продлить только за счет качества жизни. Примерно в двухстах милях отсюда в той стороне, – она махнула рукой на юг, – живет парень, который стоит дороже, чем большинство стран мира, а выглядит он как помещенные в бочку органы и серое вещество. Бочка стоит в укрепленной по всем правилам фортификации больнице, а больница – в защищенном стеной городе. Любой, кто работает в этом городе, принадлежит микроскопической нации этого парня. Это одно из условий занятости. В твоем теле содержится в сотни раз больше нечеловеческих клеток, чем человеческих. Люди, которые живут в этом городе, составляют девяносто девять процентов бессмертного богатого парня, являясь отростками его тела. Все, чем они занимаются, – поисками способов продления его жизни. Практически все они были лучшими студентами на своих курсах в самых престижных университетах мира. Взяты на работу прямиком оттуда. Получают зарплату настолько высокую, что лучше ее никто предложить бы не смог.
Я встречала человека, который там работал. Бросил все и стал ушельцем. Он рассказал мне, что парень в бочке пребывает в нескончаемой агонии. Что-то в его организме дало сбой, и теперь его чувствительность к боли находится на постоянном, неизменном пиковом уровне. Он чувствует такую острую боль, какую только может вытерпеть человек. Боль, которая никогда не проходит и никогда не притупляется. Он мог попросить их отключить машины, и тогда бы он умер. Однако все еще держится, делая ставку на то, что какой-то исключительный гений в этом городе, мотивированный наградой за поиск неисправностей в системе этого богатого парня, поймет, как исправить проблему с нервами. Если все пойдет как запланировано, будут сделаны по-настоящему прорывные достижения. Поэтому бочка – это его, так сказать, стадия личинки. Можешь в это не верить, но это правда.
– Это история не отличается от многих других, которые рассказывают о зоттах. Однако маловероятно, что твой приятель вообще смог стать ушельцем. Похоже, что при таких обстоятельствах за тобой будут охотиться, как за собакой, вследствие нарушения договора о неразглашении информации…
Она вспомнила того человека, который звал себя Лангерхан, все его странные методы работы, закладки, то, как он пытался не оставлять клетки кожи и фолликулы, тщательно протирая за собой стаканы и столовые приборы.
– Он умел держаться в тени. А что касается того договора о неразглашении информации, то он рассказывал разные странные вещи, но ничего такого, что позволило бы нам начать собственную программу или саботировать жизнедеятельность того парня в бочке. Проницательный тип. Буйный, чокнутый, но проницательный. Я верила ему.
– Все, как я и говорил. Этот парень терпел такую невообразимую боль из-за своего суеверия, что может откупиться от смерти. Однако тот факт, что он в это верил, не имеет никакого отношения к реальности. Может, этот парень проведет сотни лет в нескончаемом аду. Зотты очень хорошо научились себя обманывать. Более того, они уверены, что достигли этого, потому что все из себя такие эволюционные ребята, достойные того, чтобы стоять на ступеньке выше остальных людей. Они просто заряжены на то, чтобы доверять своим чувствам как истине в последней инстанции. А что, кроме слепой эгоистичной веры этих зотт, заставляет нас поверить, что в мире есть что-то еще, кроме пустых фантазий и выдачи желаемого за действительное?
Лимпопо вспомнила уверенность Лангерхана, его низкий, рокочущий голос во время разговора о грядущих близких временах бессмертных зотт, во главе семейных династий которых будут стоять бессмертные тираны.
– Признаюсь, что у меня нет доказательств. Все эти знания я получила из вторых рук, от человека, который был напуган до полусмерти. Это одна из тех идей, ради которых можно притворяться, что они когда-либо станут правдой, даже если это не так. Зотты пытаются отделиться от остального человечества. Они не чувствуют, что их судьбы связаны с нашими. Они считают, что могут политически, экономически и эпидемиологически изолировать себя, забраться на гору посреди прибывающих вод, размножаться и селекционировать свое потомство, летая друг к другу на истребителях.
– Я это поняла после того, как провела среди ушельцев целый год. Именно
Я живу так, словно зотты не принадлежат моему биологическому виду, вплоть до неизбежности смерти и налогов, потому что
– Да ладно! – на его лице появилась широкая улыбка. – Вот они, разговоры о корысти! Почему ты решила, что мы являемся самой большой занозой у них в заднице? Может, все наоборот: с нами проще всего, потому что мы готовы уйти. Как насчет тех людей, которые слишком больны, или слишком молоды, или слишком стары, или слишком упрямы и которые требуют, чтобы государство обращалось с ними, как с гражданами?
– Этих людей проще всего согнать в стадо и институализировать. Именно поэтому они не могут убежать. Это чудовищно, но мы и говорим о чудовищных вещах.
– Это жутковато, – признал он, – и кинематографично. Ты действительно считаешь, что зотты организовали верховный тайный суд, – вот сидят такие и замышляют, как отделить козлищ от овец?
– Конечно нет. В конце концов, если бы они так поступали, мы бы давно послали к ним смертника, обвешанного взрывчаткой. Я считаю, что это стихийный результат. И это еще хуже, потому что он возникает в зоне размытой ответственности: никто не решает сажать бедных в тюрьмы в огромных количествах, это происходит вследствие более строгих законов, меньшего финансирования юридической помощи, высоких расходов на подачу апелляций. Невозможно обвинить какого-то отдельного человека, решение или политический процесс. Это результат работы системы.
– К какому же тогда системному результату приведет жизнь ушельцев?
– Думаю, что этого пока никто не знает. Поживем – увидим.
Его друзья пробудились от послеобеденного сна, когда Итд с Лимпопо мыли тарелки, что означало сбой процедур по очистке посуды и необходимость регистрации конкретных мест сбоя. Хитрость заключалась в том, что половина неисправностей уже была найдена, однако не было до конца понятно, были ли
Они вяло бродили по помещению, с трудом разлепляя глаза, и от них воняло немытыми телами. Лимпопо предложила посетить
– Как это работает? – спросила девушка. – Дайте нам «Часто задаваемые вопросы» по этой вашей чудаковатой мыльной штуке. – Лимпопо подумала, что та просто пытается спрятаться за маской, а этот комментарий про «чудаковатую мыльную штуку» был признаком беспокойства от того, что ее сейчас затащат в какую-то ушельскую оргию.
– Это область совместного пребывания, однако не переживайте: у вас не будет никакого времени на удовлетворение сексуальных нужд. Ритуал на тридцать процентов ушельский, на семьдесят – японский. Достаточно официоза, чтобы каждый мог по-настоящему насладиться процедурами, и недостаточно, чтобы переживать о том, что вы сделаете что-то не так. Нужно просто помнить, что ванны предназначены для релаксации, а не для мытья.
То есть в них необходимо погружаться только чистыми и голыми. Никаких купальников. Вы садитесь в душевой кабине, где вас хорошо оттирают и очищают, а потом уже идете в ванну. Использование горячей воды ничем не ограничено. Она пастеризуется с помощью солнечной энергии в бочках на крыше, затем идет трехступенчатый фильтр со слоем напечатанного угля, поверхность которого напоминает поверхность лун Юпитера.
После того, как вы отмоетесь, можете делать, что захотите. Некоторые ванны пропарят вас за десять минут, другие же достаточно холодны, чтобы в них можно было запросто переохладиться, если полежать лишние пару минут. Остальные – нечто среднее. Так что выбирайте по настроению. Мне нравятся ванны на открытом воздухе, однако рыбки в них могут вас напугать. Они едят вашу мертвую кожу, а это щекотно, но всегда то, что вызывает отторжение у одних, становится вкусняшками для других, так что просто отмахивайтесь от них, если не хотите, чтобы они к вам присасывались. Мне вот они нравятся. Небольшие полотенца – общего применения; держите их рядом, но
Поделиться книгой: