Помоги проекту - поделись книгой:
Послушные шведы выдвинули только одно условие: чтобы француз принял лютеранскую веру. Бернадотта это не смутило. В 1810 году он получил отставку из наполеоновской армии и сделался шведским кронпринцем, а фактически правителем королевства, поскольку Карл XIII был в деменции и ни во что не вмешивался.
Заглядывая вперед, скажем, что здесь Бонапарт совершил большую ошибку. Со временем выяснится, что Бернадотт вовсе не симпатизирует своему бывшему императору и вообще теперь считает себя шведом, то есть национальные интересы новой родины для него важнее французских. А для Швеции английская торговля была по-прежнему жизненно необходима. Поэтому в 1812 году вместо того чтобы ударить по Санкт-Петербургу (это имело бы для России катастрофические последствия), Бернадотт сначала сохранит нейтралитет, а потом присоединится к антифранцузской коалиции.
Таким образом в случае с Швецией великий махинатор Наполеон сам себя перехитрил. Бернадотт, единственный из плеяды «бонапартовских» монархов, сохранит корону и оставит после себя династию, которая царствует и поныне.
Турецкая война
Эта война, тоже нелегкая, стала, как и шведская, одним из последствий конфликта с Францией.
Турецкая империя к началу девятнадцатого века трещала по швам. Ее христианские провинции и протектораты выходили из-под контроля, стремились к независимости. Власть султана Селима III подтачивал раздор внутри армии. Пытаясь ее модернизировать, падишах ввел полки европейского строя, и это вызывало недовольство у янычар, которых поддерживало нетерпимое ко всему новому консервативное духовенство.
После Аустерлица, когда давний враг турок Россия перестала казаться страшной, французы убедили султана, что настал удачный момент для реванша за минувшие поражения. Политика Константинополя по отношению к Петербургу переменилась. Турки стали чинить препятствия для прохода русских кораблей через проливы и сменили правителей в Молдавии и Румынии (тогдашней Валахии), которые придерживались прорусской ориентации. Это было прямым нарушением существующих договоров, поскольку два эти турецких протектората в то же время находились под покровительством России. Следующим шагом должно было стать введение туда турецких войск.
Чтобы не допустить этого, в ноябре 1806 года в придунайский край вошел корпус генерала Михельсона (того самого, который когда-то громил пугачевцев). Сопровождалась эта военная акция странными дипломатическими уверениями, что так будет лучше для самой же Турции, которую заморочил Бонапарт.
В Сербии в это время бушевало освободительное восстание, которому русские стали оказывать активную поддержку.
Султан, не ожидавший столь быстрой и сильной реакции со стороны Петербурга (французский посол уверял, что царю сейчас не до Турции), объявил войну не сразу. У него было недостаточно войск, чтобы воевать на два фронта. Сначала турки нанесли удар по сербам, захватив Белград, и только после этого, уже в середине декабря разорвали отношения с Россией. К этому времени фактически война уже велась. Русские отряды занимали турецкие крепости, повсюду происходили стычки.
Так прошла весна 1807 года. Крупных сражений не было, поскольку русские, занятые борьбой с Наполеоном, не могли держать на юге значительных сил, а турки собирали армию для контрнаступления небыстро. Активно действовала лишь русская эскадра под командованием адмирала Сенявина, нанесшая слабому турецкому флоту два поражения у греческих берегов.
К началу лета в Болгарии наконец появилась большая турецкая армия, в том числе полки «нового порядка», но этим воспользовались столичные янычары. Они свергли Селима и возвели на престол своего ставленника Мустафу IV. Пока в Турции царил хаос, сербские повстанцы отвоевали Белград, после чего, уже действуя как самостоятельное государство, сразу же заключили союзный договор с Россией. В это время еще и завершилась русско-французская война. Турки испугались, что теперь северная империя обрушится на них всей своей мощью, и поспешили заключить перемирие. Стороны договорились о компромиссе: в Придунайских княжествах не будет ни тех, ни других войск, а султан не станет карать сербов.
На подобных условиях мир не мог быть прочным. Осенью следующего 1808 года турецкие военачальники «нового порядка» прогнали янычарского султана. К власти пришел сторонник реформ Махмуд II, который начал приготовления к новой кампании. Теперь ему помогала уже не Франция, а Англия – деньгами, оружием, военными советниками.
В марте 1809 года война возобновилась. Как и в прошлый раз, турки прежде всего обрушились на Сербию и достигли там значительных успехов. Русская армия под руководством семидесятипятилетнего генерал-фельдмаршала Прозоровского действовала вяло. В августе Прозоровский умер, и командующим стал энергичный Багратион, но у этого полководца решительности было больше, чем стратегических дарований. Он раздробил свои невеликие силы на три части, сам отправился брать крепость Силистрия, не сумел ее взять и вернулся обратно на левый берег Дуная.
Недовольный Александр заменил Багратиона на еще более энергичного Николая Каменского, отличившегося в шведской войне. В кампанию 1810 года тот снова перешел через Дунай, взял несколько крепостей, в том числе Силистрию, не давшуюся Багратиону, и вторгся в Болгарию. Но у стен Шумлы, где засел большой турецкий гарнизон, после неудачного приступа Каменскому пришлось остановиться, а затем и отступить. В июле он попробовал взять крепость Рущук – опять неудача, и очень тяжелая. При штурме русские понесли огромные потери, восемь тысяч убитыми и ранеными.
Турецкие солдаты нового строя.
Осада Рущука длилась до середины сентября, когда крепость наконец капитулировала. Предполагался поход за Балканы, но его пришлось отложить до следующей кампании.
Вскоре после этого, готовясь к новой войне с Наполеоном, царь забрал у Каменского почти половину войск, так что весной наступать было не с чем. Командующему велели перейти к обороне и начинать переговоры о мире. Однако турки почувствовали свою силу и не желали мириться. Франция и ее нынешняя союзница Австрия всячески поддерживали в султане воинственность.
Положение России сделалось опасным. К этому времени было уже ясно, что новое столкновение с Наполеоном неизбежно. Незавершенная война на юге становилась тяжелым бременем. Заключить мир ценой серьезных уступок означало лишь разжечь аппетиты Константинополя и не давало гарантий, что во время французского нашествия турки не захотят большего. Надежды на победу не было. Армия и прежде, в значительно более сильном составе, не могла одолеть врага, теперь же там оставалось 45 тысяч солдат против 70 тысяч турецких.
В этих условиях царь снова заменил командующего, только теперь молодого и активного на старого и пассивного – Михаила Кутузова. После Аустерлица этот генерал, опозоренный поражением и нелюбимый императором, в основном прозябал на административных должностях. Царь остановил свой выбор на Кутузове, потому что лучшие боевые военачальники сейчас были нужны на западной границе, а на турецком фронте требовалось «держаться скромного поведения» и добиваться скорейшего мира.
Именно здесь, на Дунае, будущий победитель Наполеона, в это время уже 66-летний, почти списанный в тираж, впервые в полном объеме проявил свой уникальный полководческий талант. Кутузов никогда не был (и не станет) мастером полевого сражения, но он обладал даром более важным – стратегическим. В войне с турками старик совершил невозможное, чего от него никто не ждал.
В основных своих чертах кампания, разработанная Кутузовым, очень напоминает сценарий будущей Отечественной войны.
Сначала русский командующий выманил врага на удобное место. Кутузов действовал осторожно и даже робко, всячески преувеличивая свою слабость. К тому же, выполняя указание царя, все время присылал турецкому великому визирю Ахмед-паше мирные предложения. Преисполнившись самоуверенности, визирь сам повел свою армию в наступление и форсировал Дунай. При этом турецкое войско разделилось на две части: одна половина укрепилась на плацдарме, близ городка Слободзея, а другая осталась на правом берегу, чтобы обеспечивать снабжение.
Здесь Кутузов вдруг перестал вести себя сонно. Он переправил часть армии на тот берег и нанес удар по не ожидавшему нападения турецкому контингенту, который считал, что находится в глубоком тылу. Разгром был абсолютный. Великий визирь оказался заперт в ловушке – на чужой стороне, без продовольствия и боеприпасов. Поняв, что угодил в капкан, Ахмед-паша тут же согласился на все мирные предложения, но не тут-то было. Теперь Кутузов заканчивать войну не собирался.
Турки продержались несколько месяцев, терпя невыносимые лишения (две трети умерли от голода и болезней). Тем временем Кутузов выторговывал у султана хорошие условия.
Игра была рискованная – не из-за турок, которые остались без армии и больше опасности не представляли, а из-за Наполеона. Со дня на день могла начаться большая война, и тогда затягивание переговоров могло дорого обойтись России.
Но Кутузов выиграл. Он успел заключить мир вовремя, в мае 1812 года, всего за три недели до нашествия. Россия приобретала Бессарабию и Сухум, а Дунайские княжества и Сербия получили автономию. Год назад ни о чем подобном нельзя было и мечтать.
Главное же – теперь можно было не опасаться за южный фланг, когда начнется большая война.
Неромантические реформы
Так можно было бы назвать нововведения второго, послеаустерлицкого периода, ибо они были вызваны не отвлеченными идеями, почерпнутыми из просвещенной литературы, а насущной необходимостью – не поэзией, но прозой. Наилучшим кнутом для проведения реформ, как известно, является проигранная война, вскрывающая дефекты существующей системы. И горькие уроки 1805–1807 годов продемонстрировали Александру, что он и его высокомысленные друзья занимались не тем, чем нужно, и не так, как нужно. Они рассуждали об идеалах и справедливых законах, а надо было модернизировать армию, экономику, финансы. Правительство «молодых реформаторов» со всеми этими задачами не справилось.
В этот период все члены Негласного Комитета утрачивают свое влияние на императора и отдаляются от него. Кочубей перестает быть министром, Чарторыйский отстранен от иностранных дел и уезжает на родину руководить Виленским учебным округом, Новосильцев со Строгановым вовсе покидают Россию.
Требовались иные меры – конкретные, практические, с немедленным результатом.
И когда возник человек, который знал, что делать, царь вздохнул с облегчением. Появился кто-то, имевший ясный и выполнимый план.
План Сперанского
Этот человек, собственно, Александру был давно известен. Михаил Сперанский уже несколько лет управлял ключевым департаментом в министерстве внутренних дел, не раз составлял дельные докладные записки, одна из которых, поданная еще в 1803 году, рекомендовала повременить с коренной перестройкой государства, а на первом этапе, сохраняя все прерогативы самодержавия, ограничиться созданием учреждений, которые готовили бы «дух народный» (то есть общественное мнение) к грядущим великим переменам.
Окружение императора состояло из молодых «верхохватов» и екатерининских «стародумов». Сперанский был не похож ни на тех, ни на других. «Впечатлительного, более восприимчивого, чем деятельного Александра подкупило обаяние этого блестящего ума, твердого, как лед, но и холодного, как лед же, – пишет Ключевский. – Это была воплощенная система. Ворвавшись со своими крепкими неизрасходованными мозговыми нервами в петербургское общество, уставшее от делового безделья, Сперанский взволновал и встревожил его, как струя свежего воздуха, пробравшаяся в закупоренную комнату хворого человека, пропитанную благовонными миазмами». Другой историк, А. Корнилов, выражается лаконичнее, но еще комплиментарнее, называя Михаила Михайловича «быть может, самым замечательным государственным умом во всей новейшей русской истории».
В конце 1808 года этот самородок получает от царя задание подготовить план постепенного преобразования государства. Протрудившись над этим документом несколько месяцев, Сперанский представляет государю доклад, размахом и смелостью намного превосходящий программу Негласного Комитета. Автор проекта, скучно названного «Введение к уложению государственных законов», разработал не только порядок «учреждений», о которых поминал в записке 1803 года, но и – шире – новый принцип устроения российского общества.
Сперанский не покушался на крепостное право и не пытался установить всеобщее равенство. Он предлагал разделить население на три группы, отличающиеся по объему прав. Дворянство будет обладать правами гражданскими и политическими; «среднее состояние», то есть средний класс – купцы, мещане, свободные крестьяне – правами гражданскими и, в случае обладания достаточной собственностью, политическими; крепостные – только гражданскими. Главным критерием здесь становился размер собственности, то есть в основу социальной системы ставился параметр сугубо буржуазный. Переход в следующий класс, писал Сперанский, «всем отверзт, кто приобрел недвижимую собственность в известном количестве».
Гражданские права для помещичьих крестьян – это уже было очень много. Под политическими же правами имелось в виду участие в выборах, которые отныне должны были стать важным компонентом государственной системы.
Сперанский предлагал учредить «думы» на четырех уровнях: волостном, окружном, губернском и всероссийском. Высший из этих парламентов, Государственный Совет, существовал бы непосредственно при императоре.
Далее предлагалось разделить управление на три ветви. Исполнительной властью ведал бы Комитет министров и вся находящаяся под ним бюрократическая инфраструктура. Законы инициировались бы в думах. Судебную власть представлял бы Сенат.
При этом, по мысли реформатора, все власть по-прежнему оставалась бы в руках императора, который по своей воле назначал бы главу Государственного Совета и министров, лично утверждал бы все законы и решения инстанций. Однако же, будучи принятым, закон становился обязательным для всех, в том числе и для государя.
Указ, составленный Сперанским
По сути дела речь шла о первом шаге по преобразованию самодержавия в конституционную монархию. Сперанский писал об этом прямым текстом: «Российская конституция одолжена будет бытием своим не воспалению страстей и крайности обстоятельств, но благодетельному вдохновению верховной власти, которая, устроив политическое бытие своего народа, может и имеет все способы дать ему самые правильные формы. Общий предмет преобразования состоит в том, чтобы правление, доселе самодержавное, постановить и учредить на непременяемом законе».
С присущей ему практичностью Михаил Михайлович прилагал к проекту подробный календарный план всех необходимых действий. Приступить к ним можно было немедленно и полностью осуществить программу в течение 1810 и 1811 годов.
Известно, что Александр сначала горячо одобрил проект, потом под влиянием консервативно настроенных министров и сенаторов заколебался и в конце концов не решился осуществить эту колоссальную реформу.
Большинство историков осуждают царя за робость, рассматривая провал программы Сперанского как еще одну упущенную возможность модернизации общественно-политической системы Российского государства. И действительно, на первый взгляд либеральный проект 1809 года смотрится весьма привлекательно. Однако, если проанализировать его с учетом веками складывавшейся государственной модели, возникает ощущение, что консерваторы, возможно, были правы.
Программа подтачивала две несущие опоры «ордынского» здания: ставила закон выше монарха и создавала легитимные общественные платформы, которые неминуемо начали бы конкурировать с исполнительной «вертикалью». При этом тотальная централизованная система принятия решений и унитарность государственного устройства (за исключением особого статуса Финляндии, о чем ниже) оставались незыблемыми. Нет сомнений, что это привело бы к ослаблению управляемости страной и кризису сохраняемого, но урезанного самодержавия. Нечто подобное случится век спустя, когда последний император своим манифестом 19 октября 1905 года введет «недоконституцию», после чего в империи наступит хаос. Следует учитывать еще и то, что во времена обсуждения программы Сперанского уже было ясно: назревает большая война со всей Европой. В этой ситуации демонтировать «ордынскую» модель, главным достоинством которой являлась прочность в годину тяжелых испытаний, было бы вдвойне рискованно.
В общем, скорее всего, Александр тогда поступил разумно.
«Календарный план» Сперанского был осуществлен частично, лишь в административной своей части.
Государственная реформа
Никаких предконституционных «учреждений» не возникло, но довольно существенно обновилась структура высших органов власти. Этому предшествовали два указа, направленные на то, чтобы повысить качество бюрократии.
В 1809 году сначала вышло постановление о том, что лица, имеющие придворное звание (камер-юнкер, камергер), но не исполняющие при дворе конкретных обязанностей, должны в двухмесячный срок найти себе какую-то настоящую службу. Эта мера очень раздражила высшую аристократию, но вызвала приток новых кадров в государственные ведомства как раз накануне административных реформ.
Второй мерой, более важной и совсем уж не понравившейся знати, была привязка карьеры к образованию. Раньше поднимались по чиновной лестнице в лучшем случае по выслуге лет, в худшей – просто благодаря хорошим связям. Однако для новой системы требовались квалифицированные, грамотные исполнители. Теперь никто не мог подняться выше восьмого класса (коллежский асессор), не имея университетского диплома или не сдав экзамены по целому кругу дисциплин. Еще более жесткие требования предъявлялись к особам, претендующим на пятый класс (статский советник), с которого начинались высшие чины.
Это новшество принесло два благих результата: старший и высший эшелоны чиновничества стали заметно профессиональней, а кроме того, наполнились студентами университеты, прежде не пользовавшиеся у дворянства особенной популярностью.
Подготовив подобным образом кадровую базу, в следующем 1810 году Сперанский приступил к собственно реформе. Суть ее сводилась к дальнейшей рационализации центрального управления.
Был учрежден Государственный Совет – но не в качестве представительного органа, как планировалось в проекте, а как высший совещательно-рекомендационный орган при государе. Его членами становились все министры, а председатель Комитета министров скоро стал и председателем Государственного Совета. Новый орган, по словам Сперанского, существовал для того, «чтобы власти законодательной, дотоле рассеянной и разбросанной, дать новое начертание постоянства и единообразия». Все законопроекты должны были сначала проходить через Государственный Совет. Таким образом, разделение высшей власти на исполнительную и законодательную не состоялось. Совет включал четыре департамента: общегосударственных законов, гражданский (в том числе церковный), финансово-промышленный и военный.
При Совете учреждалась Государственная канцелярия, которой руководил статс-секретарь, фактически первый бюрократ империи. Эту должность занял сам Сперанский.
На следующем этапе реорганизации подверглась министерская система, с учетом перекосов и диспропорции ее первоначального формата.
Все государственные дела теперь делились на пять сфер: 1) внешние сношения, 2) внешняя безопасность, 3) «государственная экономия», 4) законы, 5) внутренняя безопасность.
Внешними сношениями, естественно, занималось министерство иностранных дел, а внешней безопасностью – военное и морское министерства, законами – министерство юстиции. Здесь ничто не менялось. Но далее начинались новшества.
Под «государственной экономией» имелись в виду не только экономика и финансы, но вообще вся гражданская жизнь страны, ответственность за которую поделили между собой министерство финансов, министерство внутренних дел, министерство просвещения, казначейство и еще несколько профильных управлений. Для обеспечения же внутренней безопасности – по французскому, наполеоновскому образцу – вводилось министерство полиции, которая теперь приобретала самостоятельное значение.
Помимо стратегического перераспределения государственных обязанностей Сперанский усовершенствовал структуру и делопроизводство центральных ведомств. Ключевский почти век спустя напишет, что все эти нововведения «по стройности плана, логической последовательности его развития, по своеобразности и точности изложения доселе признаются образцовыми произведениями нашего законодательства».
Менялось и положение Сената. Этому маловразумительному органу и раньше неоднократно пытались придумать какую-то определенную функцию, да всё не получалось. Сперанский предложил устроить два сената: правительствующий из числа министров и их товарищей (взамен Комитета министров) и судебный – как высшую юридическую инстанцию. Второй сенат состоял бы как из царских назначенцев, так и из членов, избираемых дворянством. Но и в таком усеченном виде хитроумному Михаилу Михайловичу не удалось протащить в «ордынскую» модель элементы чуждого ей выборного устройства. Члены новосозданного Государственного Совета сразу почуяли опасность, и Сенат остался тем, чем был – ареопагом почтенных старцев.
Таким образом, даже реформа высших органов власти осуществилась лишь отчасти. Сперанский собирался превратить Россию в конституционную буржуазную монархию, а в результате всего лишь произвел технологический ремонт государственной самодержавной машины.
Фрагментарная либерализация
Хотя второй период преобразований главным образом коснулся работы государственной машины, кое-что было сделано и по части либерализации, но немногое и сугубо локально.
Идея освобождения крепостных на повестке дня уже не стояла, но положение их чуть-чуть улучшилось. В 1809 году вышел указ, запрещавший дворянам бесконтрольно ссылать крестьян в Сибирь, бывшие солдаты по выходе из службы обретали свободу, кроме того на помещиков возлагалась обязанность кормить свою живую собственность в неурожайные годы. Еще одна мера, вроде бы не имевшая отношения к гуманности – позволение крепостным заниматься коммерцией – будет иметь большие последствия, так как даст толчок появлению нового разряда капиталистов из числа предприимчивых крестьян.
Другим шажком на пути «малых дел» стал вклад Сперанского в развитие просвещения. Записка, в которой Михаил Михайлович обосновывал царю необходимость ввести образовательный ценз для чиновников, начиналась следующей преамбулой: «Главные средства, которыми правительство может действовать на воспитание народное, состоят: 1) В доставлении способов к просвещению. Сюда принадлежит устройство училищ, библиотек и тому подобных публичных заведений. 2) В побуждениях и некоторой моральной необходимости общего образования».
Многого на этом поприще Сперанский сделать не успел – только разработал систему духовного образования, в котором по обстоятельствам биографии очень хорошо разбирался, да способствовал открытию образцовой школы нового типа, Царскосельского лицея. Передовое по тем временам учебное заведение, где – о чудо – запрещались телесные наказания, должно было выпускать разносторонне образованных юношей, сразу по выпуске получавших чин титулярного советника. Как известно, из лицея потом выйдет много выдающихся и даже великих деятелей.
Самой же масштабной из либеральных инициатив этого времени стало особое устройство Финляндии.
Присоединенное к империи в 1809 году, после шведской войны, это «великое княжество» давало царю и его помощнику безопасный шанс поэкспериментировать с конституцией и свободами. Дело в том, что при шведах население этой провинции уже пользовалось набором определенных прав, так что вводить ничего нового почти не потребовалось. В Финляндии не было крепостных и существовало разделение властей на три ветви.
Сперанский стал доказывать, что покушаться на права финнов будет политически неправильно. Наоборот, нужно их сохранить и закрепить, «чтобы внутренним устройством Финляндии предоставить народу сему более выгод в соединении его с Россией, нежели сколько он имел, быв под обладанием Швеции».
Царскосельский лицей
Под руководством Михаила Михайловича был создан «План общего управления Финляндии», предоставлявший этому краю значительную автономию. На открытии финского представительного органа, Сейма, царь произнес речь, в которой местному населению даровались права, о каких русские могли только мечтать – в том числе верховенство закона.
Несомненно, у Александра и Сперанского была надежда, что Финляндия продемонстрирует остальной стране преимущества конституционного правления. Но благой пример помог так же мало, как частичная отмена крепостного права в Прибалтике. То есть самим финнам свободы, конечно, пошли впрок, поскольку великое княжество жило привольнее, зажиточнее и благоустроеннее, чем народ завоевавшей их империи, да только на исторической судьбе России это никак не скажется, лишь век спустя облегчит Финляндии обретение собственной государственности.
Финансовая санация
Михаил Сперанский не только занимался реформами, но и руководил всей хозяйственной деятельностью правительства. В тогдашней России, с ее пустой казной и огромным бюджетным дефицитом, это прежде всего означало выстраивание финансовой политики, которая смогла бы вывести страну из кризиса, а кроме того, надо было найти средства на обновление армии перед грядущей большой войной.
Еще в 1760-е годы начали печатать бумажные деньги, ассигнации, и запускали печатный станок по мере необходимости, так что их находилось в обращении больше, чем на полмиллиарда рублей. К этому следовало приплюсовать внешний долг. Бюджет 1808 года предполагал расход в 244,8 миллиона при доходе в 118,5 миллиона, то есть планировался с 52-процентным дефицитом, для покрытия которого опять пришлось печатать ассигнации. Рубль все сильнее обесценивался. К 1810 году он стоил не более 20 копеек серебром, то есть одну пятую номинала.
Финансовый кризис возник и по причинам политическим: из-за военных расходов, из-за континентальной блокады. Российский товарооборот чрезвычайно сократился, прежде всего за счет экспорта. Таможенные тарифы были таковы, что отечественной промышленности, и так слабой, стало невозможно конкурировать с привозными товарами, после Тильзита в основном французскими.
Из-за нехватки средств в первую очередь страдали «мирные» статьи бюджета. Например, траты на просвещение к 1810 году в реальных деньгах сократились втрое. Экономить приходилось даже царскому двору. Расходы на его содержание сократились более чем наполовину. «Таким образом, государственное хозяйство быстрыми шагами приближалось к краху», – резюмирует состояние российской экономики А. Корнилов.
Сперанский разработал программу санации, использовав для ее составления (кажется, впервые в отечественной истории) «команду экспертов». Главными из них были австрийский экономист Михаил Балугьянский, в будущем первый ректор Санкт-Петербургского университета, и профессор Людвиг фон Якоб из Галльского университета. Эта группа представила царю и только что учрежденному Государственному Совету план, предлагавший очень жесткие меры.
В финансовом положении России еще не раз будет возникать подобная катастрофическая ситуация, поэтому «чрезвычайная программа» Сперанского представляет не только исторический интерес.
Суть ее была проста: привести расходную часть бюджета в соответствие доходной.
Помимо режима строгой экономии (он и так уже существовал) предлагалось следующее.
1. Прекратить выпуск необеспеченных бумажных денег, а те, что уже находятся в обращении, признать государственным долгом и понемногу сокращать его, сжигая ассигнации. Впредь внутренние займы производить только под твердые гарантии – например, под залог государственного имущества. Это должно было повысить доверие к рублю и поднять его курс.
2. Учитывая чрезвычайность ситуации, временно повысить налоги – как прямые, так и косвенные. Метод был, прямо скажем, не новый, однако впервые при сборе подоходного налога вводилась прогрессивная шкала, так что основная тяжесть ложилась на дворян, еще при Екатерине освобожденных от всех личных налогов. С бедных помещиков взыскивался всего 1 %, а с богатых (имевших более 18 тысяч рублей годового дохода) вдесятеро больше.
3. Увеличить тарифы на импорт, поскольку континентальная блокада должна разорять Англию, но не Россию. А кроме того, возобновить экспорт товаров под нейтральным флагом и не заботиться о том, куда они потом попадут, хоть в ту же Англию.
План Сперанского был осуществлен только частично. Кое-что не удалось, а кое-что дало неоднозначный результат.
Прежде всего, не получилось прекратить выпуск ассигнаций, поскольку многие расходы сокращению не подлежали. Правда, напечатали меньше, чем могли бы, – в 1810 году только на 43 миллиона, но и этой уступки оказалось достаточно, чтобы сорвать «психологическое» укрепление рубля. Курс бумажных денег продолжил падение.
Легче всего, конечно, было изменить правила внешней торговли. Эта мера дала казне большую прибыль за счет резкого увеличения таможенных сборов. Очень оживилась и русская промышленность, продукция которой теперь, хоть и кривыми путями, снова добиралась до Англии. Но повышенные тарифы на французский импорт и саботаж континентальной блокады испортили отношения с Наполеоном и приблизили войну, которая обойдется во много раз дороже.
Поделиться книгой: