Помоги проекту - поделись книгой:
Гарри Гаррисон
Тренировочный полёт
Сборник научно-фантастических рассказов
ГАРРИ ГАРРИСОН, КАКИМ МЫ ЕГО ЗНАЕМ
Гарри Гаррисону было 26 лет, когда в журнале «World Beyond» появился его первый рассказ «Рок Дайвер» (1951). Уже на следующий год Фредерик Пол включил эту вещь в антологию научной фантастики «Beyond the End of Time». Это была редкая удача: «антологизируются», как правило, лишь произведения известных писателей. Так началась литературная карьера Гаррисона, дипломированного художника, работавшего иллюстратором в нью-йоркских коммерческих фирмах и художественным редактором журналов. С тех пор Гаррисон постоянно печатается на страницах распространенных периодических изданий, время от времени попадает в антологии и с 1960 года регулярно выпускает отдельными книгами свои романы, повести и рассказы.
Сравнительно быстро завоевав популярность, Гаррисон стал заметной фигурой среди писателей-фантастов США. Можно проследить по библиографическим источникам, как он уверенно вошел в литературу, постепенно накапливал силы, а затем утвердился в научной фантастике как один из признанных авторов. В индексе англо-американских журналов научной фантастики (Index to the S.F. Magazines, 1951—1965) зарегистрировано около 60 публикаций Гаррисона. Из них только 11 приходятся на 50-е годы. Все лучшие произведения, принесшие ему известность, созданы за последнее десятилетие.
Еще недавно Гаррисона называли молодым, подающим надежды писателем. Сейчас его имя упоминается в критических обзорах наряду с Азимовым, Бредбери, Шекли, Саймаком, Полом, Каттнером, Кларком, Уиндемом — виднейшими представителями современной англо-американской фантастики, чьи книги издаются у нас и достаточно хорошо известны.
Гаррисон проявляет себя в фантастической литературе как талантливый социолог и моралист, по-своему развивающий темы, разработанные многочисленными предшественниками. Зависимость тут двоякого рода — от научных идей и гипотез, порождающих сходные сюжеты, и от произведений уже опубликованных и получивших признание. Не будучи ученым, подобно Кларку или Азимову, он и не стремится обогащать фантастику какими-то новыми сверхоригинальными идеями. Ему легче отталкиваться от принятых допущений и делать на них логические выводы. Впрочем, еще надо установить, где кончается подлинное новаторство и начинается интерпретация. Грани здесь очень условны. Даже первые классики — Жюль Верн и Уэллс — нередко использовали идеи своих современников — писателей, которые по разным причинам не стали знаменитостями. Очевидно, кроме трудно уловимого эффекта новизны, нужно учитывать и другие факторы, определяющие литературный успех. А успех Гаррисона несомненен и вполне заслужен.
Писатель широкого диапазона, работающий в разных жанрах и в разных областях научной фантастики, он отличается прежде всего необыкновенной сюжетной изобретательностью. Высокий профессионализм, помноженный на прогрессивные устремления, привлекает внимание и к таким произведениям Гаррисона, которые по строгим, но не всегда справедливым критериям следовало бы считать вторичными. Например, в рассказах о роботах Гаррисон сам же ссылается на сформулированные Азимовым «законы роботехники» и умело применяет их в парадоксальных ситуациях, извлекая из темы, выдвинутой первооткрывателем, новые, еще не использованные возможности. Следовательно, речь идет не о простом заимствовании, а о дальнейшем развитии и обогащении плодотворных идей.
То же самое можно сказать о повестях и романах Гаррисона, продолжающих традиции американской приключенческой фантастики. Серьезные писатели относятся с пренебрежением к затасканной космической опере и шаблонному космическому детективу. Гаррисон, мастер авантюрной интриги, обращающий свое творчество преимущественно к молодежной аудитории, старается возродить эти жанры на социально-психологической основе. И если он не очень оригинален в выборе и постановке проблем, то это компенсируется ярко выраженными критическими тенденциями — непримиримым отношением к ущемлению человеческих и гражданских прав, к расовой дискриминации, гангстеризму, религиозному изуверству и т. д.
То, что нам известно о Гаррисоне, характеризует его как человека кипучей энергии, человека целеустремленного, жизнелюбивого, доброжелательного, общительного.
Уроженец Стэмфорда (штат Коннектикут), он со студенческой скамьи в 1943 году был призван в армию, после демобилизации вернулся на факультет искусств Нью-йоркского университета, в 1947 году начал самостоятельную деятельность и вскоре разочаровался в своем ремесле. Убедившись в том, что выбор профессии художника был ошибкой, он променял шумный Нью-Йорк на тихую Гуальту в Мексике, чтобы испытать себя на новом поприще, потом, в качестве вольного литератора, облюбовал графство Кент в Англии, затем перебрался в Лондон, оттуда в Италию, потом переселился в Данию и зажил со своей семьей в старинном каменном доме, похожем на средневековый замок, неподалеку от Оресунда, на берегу Северного моря. Причудливо-романтическая обстановка стимулировала его творческую фантазию. Здесь он провел несколько лет, деля время между литературными занятиями, деловыми поездками в Лондон, далекими путешествиями (Гаррисон изъездил весь мир), горнолыжными набегами в Норвегию или Швецию и… увлечением эсперанто.
Живя в Дании, он был соредактором единственного критического журнала по фантастике, выходящего в Лондоне, — «S.F. Horizon». В 1968 году Гарри Гаррисон стал главным редактором «Amazing Stories» — старейшего американского журнала научной фантастики.
Гаррисон хорошо знает север Европы, Скандинавию, и не случайно в его фантастике появляются скандинавские мотивы. Они сближают писателя с Полом Андерсоном, который еще в большей степени идеализирует суровый быт и патриархальные устои древних северных народов. «Фантастическую сагу» (речь о ней впереди) легче всего сопоставить с «Человеком, который пришел слишком рано»[1] и другими произведениями Андерсона.
В фантастических мирах Гарри Гаррисона находит отражение жизнерадостная оптимистическая натура писателя. Преобладающие в его книгах ошеломительные приключения, головоломные интриги, мажорные интонации, счастливые развязки кажутся естественными для такого гармонического характера. И это отличает Гаррисона от большинства его американских коллег.
Вместе с тем он остается типично американским фантастом. Пишет много и неровно (приблизительно по две книги в год), пробует себя в разных жанрах и наряду с произведениями облегченными, «коммерческими», создает серьезные концепционные вещи, в которых органически свойственное ему чувство юмора заглушается подлинным трагизмом. Отсюда — широкий диапазон его фантастики, от традиционных приключений в космосе до «жестоких» рассказов с трагедийным социальным накалом.
С чего начинал Гаррисон и какую проделал эволюцию, показывают его ранние вещи, где авантюрная фабула не несет никакой иной функции, кроме развлекательной. Таков, скажем, космический детектив «Крыса из нержавеющей стали» (1957). В более поздних вещах замысел заметно усложняется. В повести «Билл — герой Галактики» (1966), представляющей собой очередную разновидность модернизированной космической оперы, изображение галактических войн на социальном фоне далекого будущего перекликается с современными событиями. Галактические короли и империи — конечно, чистая условность. Главное в повести, что придает ей сатирическую остроту и злободневное звучание, — антивоенный пафос, антифашистская направленность.
Повышенным интересом писателя к проблемам Азии и национальным движениям народов развивающихся стран продиктована трилогия о похождениях Ясона дин Альта — «Мир смерти» (1960), «Этический инженер» (1963) и «Конные варвары» (1968). Ставя своего героя в самые немыслимые и, казалось бы, безвыходные положения, Гаррисон сплетает занимательное динамическое действие с любопытными фантастическими допусками и моральными коллизиями. Сами же модели воображаемых миров, в которых царят страх и ненависть, отражают в какой-то мере антагонистическую разлаженность современного капиталистического общества.
На планете Пирр жители города-крепости ведут отчаянную войну с ядовитой флорой и фауной, наделенными телепатическими свойствами. Действие рождает противодействие. Чем больше горожане ненавидят враждебную природу, тем яростнее она сопротивляется. Каждому, кто выходит за пределы города, угрожает неминуемая смерть. Но есть и другие люди — крестьяне. Они не воюют с природой и не пытаются подчинить ее силой, а мирно сотрудничают о ней, используя в своих интересах. Ясон дин Альт, зная, что горожане обречены, настойчиво предлагает им переселиться на другую планету. Эту повесть нельзя воспринять иначе, как осуждение неоколониалистской политики, и будь она написана несколькими годами позже, показалась бы острой сатирой на американскую агрессию во Вьетнаме.
Во второй повести неугомонный Ясон дин Альт вместе с сопровождающим его блюстителем нравственности Михаем Сэймоном терпит всевозможные злоключения на планете, населенной примитивными племенами, находящимися на разных уровнях цивилизации. И хотя непреклонный Михай продолжает верить в действенность «общечеловеческой» этики, пригодной для всех времен и народов, Ясон убедительно доказывает, приспосабливаясь к местной обстановке, изменчивость и относительность этических представлений, зависящих, как сказали бы мы, от исторических условий. И здесь проводится мысль о неотъемлемом праве каждого народа на самостоятельное развитие.
В повести, завершающей трилогию, Ясон дин Альт высаживается с небольшим отрядом на планете Фелисити, богатой радиоактивными рудами, чтобы подготовить переселение пиррян. Но воитель Темучин, возглавляющий орды кочевников, препятствует осуществлению замысла. Только со смертью Темучина распадается громадная военная империя «конных варваров», представлявшая угрозу для населения всей планеты. Однако вопрос остается открытым — окажется ли соседство пиррян благодетельным для окружающих племен, освобожденных от жестокого властителя, не попадут ли они из огня да в полымя?
Из последних. произведений Гаррисона самое сильное впечатление оставляет социально-фантастический роман «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» (1966), близкий по концепции к «Стальным пещерам» Азимова, «Торговцам космосом» (в русском переводе «Операция «Венера») Пола и Корнблата и другим подобным романам о возможных последствиях так называемого демографического взрыва. Гаррисон опирается в своих прогнозах на труды современных буржуазных ученых — футурологов, социологов, демографов, экономистов. К роману приложен внушительный список литературы, посвященной проблемам перенаселения и содержащей рецепты «спасения человечества». И хотя мы имеем дело с художественной фантазией, автор хочет сказать, что вымысел его отнюдь не произволен. Роман нужно воспринимать как своего рода иллюстрацию к социологическим прогнозам и как предостережение об угрожающей человечеству опасности. Посмотрим же, как рисует Гаррисон сравнительно недалекое будущее.
1999 год. В Нью-Йорке 35 миллионов жителей. Лимитировано все, кроме потребления загрязненного воздуха. По улицам слоняются толпы голодных бездомных людей. Необходимыми жизненными благами пользуются только привилегированные. Роскошные отели, где живут богачи, напоминают осажденные крепости: вооруженная охрана, автоматическая сигнализация на окнах и дверях. Пресная вода и кондиционированный воздух стоят бешеных денег. Уголь иссяк, нефть выкачана, леса вырублены. Вместо автомобилей — педикебы или грузовые тележки с рикшами. Электричество подается лишь в отдельные дома. Даже в Эмпайр стейт билдинг работает только один лифт, да и тот поднимает не до самого верха. Беспрерывные волнения, грабежи, убийства. Полиция усмиряет «чернь» вонючим газом, вызывающим рвоту, и сражается с окрестными фермерами, которые взрывают акведук, отнимающий у них драгоценную влагу. Натуральное мясо доступно единицам и продается в лавке с бронированными дверями. Покупателей, которые могут позволить себе такую роскошь, сопровождают охранники. Даже соевые «бифштексы» считаются лакомством. Умирающие от голода люди задыхаются в зловонных трущобах. По талонам выдаются прессованные водоросли и прессованный планктон. В конгрессе бесконечно дебатируется вопрос о введении контроля над деторождением, но продажные политиканы, спекулирующие на закоренелых предрассудках, отклоняют законопроект по причине его «аморальности».
Таковы Соединенные Штаты Америки на исходе нашего века. И не только Соединенные Штаты. Бельгия превратилась в сплошной человеческий муравейник, Англия — в один громадный перенаселенный город, где люди гибнут от тесноты, болезней и недоедания.
Отчего же произошел демографический взрыв? Объяснение кажется наивным. Дешевые и безвредные противозачаточные средства не получили массового применения. При наличии клиник, эффективного планирования семьи, государственного контроля легко было бы предотвратить катастрофический прирост населения, истощение почвы и Природных ресурсов. Стало быть, главенствующую роль играет биологический фактор; социальная анархия в представлении Гаррисона — не первопричина, а следствие, проистекающее от беспорядочного прироста населения.
Обычный для этого писателя острый сюжет в данном случае убедительно мотивируется создавшимися условиями. Гангстеризм и преступность, коррупция правящей верхушки и растление нравов — подобные общественные тенденции современной Америки доводятся до логического конца.
Роман снабжен посвящением: «Тоду и Мойре. Во имя вашего благополучия, дети мои, надеюсь, что это останется вымыслом». Следовательно, Гаррисон не считает изображенные им ужасы фатальной неизбежностью. Однако в самом романе, как мы уже говорили, не предлагается никаких действенных мер для сохранения Человека и Природы. Обличительный пафос этой книги, написанной с болью, страстью и гневом, идет значительно дальше субъективных намерений автора. Но отсутствие сколько-нибудь серьезных позитивных взглядов накладывает на роман Гаррисона печать идейной ограниченности, и в этом смысле он не отличается от других американских фантастов.
С темой романа «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» перекликается рассказ «Преступление». Физическая ликвидация нарушителей неумолимого закона, ограничивающего деторождение, — еще один жестокий вариант устрашающих последствий предполагаемого демографического взрыва. На этот раз Гаррисон выступает как сатирик, вольно или невольно заставляя вспомнить памфлет Джонатана Свифта «Скромное предложение», рекомендующий англичанам, разорившим Ирландию, каннибальский способ избавления от голодных ртов. «Реализованная» метафора (англичане ведут себя в Ирландии как людоеды, значит, они и в самом деле могут быть людоедами) в современном фантастическом рассказе приобретает еще более зловещий смысл: правительство вознаграждает за убийство отцов, повинных в рождении «лишних» детей.
В тягостную атмосферу Америки не очень далекого будущего погружают и рассказы о роботах. Сатирическую социальную направленность усиливают в них прозрачные аналогии с теневыми сторонами американской общественной жизни и то, что роботы, наделенные человеческими качествами, выступают как представители угнетенного класса. Их используют на тяжелых, низкооплачиваемых работах и подвергают расовой сегрегации. Испытывая все ужасы национального и социального бесправия, они оказываются в еще худшем положении, чем негры в нынешних Соединенных Штатах. Под руководством сочувствующих людей, по-видимому темнокожих, возникает тайная организация роботов, борющихся за гражданские права. На таком насыщенном фоне развертывается сюжет «Безработного робота», отчетливо направленного также против гангстеризма. Проницательный, находчивый робот, сумевший разоблачить шайку гангстеров, насильно вербуется в полицию.
В рассказе «Рука закона» из того же цикла действует робот, специально запрограммированный для несения полицейской службы и отлично справляющийся с многообразными обязанностями. «В наши дни, — заключает рассказчик, — с бандитами борются неподкупные и неуязвимые роботы». Очевидно, избавить Америку от язвы гангстеризма с помощью полиции невозможно. Нужны более радикальные меры. К такому выводу приводят оба рассказа, написанные в детективном ключе.
Впечатляют также психологические контрасты в тонкой и остроумной новелле «Робот, который хотел все знать». Робот притворяется человеком, чтобы испытать чувство любви, и приходит через страдания к смерти, так и не изведав никаких радостей.
Многие рассказы Гаррисона приближены к действительности не только временем действия, но и самой сутью замысла.
«Магазин игрушек», построенный по канонам классической новеллы, где ложная развязка сменяется еще более неожиданной — настоящей, — маленький шедевр, характеризующий искусство Гаррисона-новеллиста и его отличное понимание психологии изобретательства в мире капиталистической конкуренции[2].
В сходном по теме рассказе «Немой Милтон» та же проблема трактуется в трагическом аспекте. Название рассказа символично. Великий английский поэт Джон Милтон, потеряв зрение, продолжал творить и закончил свой путь блестящей тираноборческой трагедией «Самсон-борец». Сэм Моррисон, преподаватель колледжа в одном из южных штатов, все видит и все слышит, но уста его скованы. Он — негр и должен знать свое место. Скромный учитель выводит уравнения гравитационного поля и конструирует прибор, открывающий небывалые возможности для мировой энергетики. Но этот «немой Милтон» становится жертвой расистского бешенства и уносит в могилу тайну гениального открытия.
Разные стороны жизни США проступают и в таких рассказах, как «Портрет художника» и «Тренировочный полет».
В первом рассказе трагическое мироощущение возникает из обычной для западной фантастики коллизии: человек, замещенный автоматом, выпадает из жизни в буквальном и переносном смысле. Вместе с тем переживания заурядного художника, служащего компании, фабрикующей комиксы, переданы с такой пронзительной силой, что, зная крушение первой карьеры Гаррисона, невольно улавливаешь автобиографические реминисценции.
«Тренировочный полет» воспроизводит возможную, хотя, пожалуй, и не очень правдоподобную ситуацию при подготовке американских космонавтов к полетам на Марс. В условиях, имитирующих предстоящие трудности, психологи Пентагона с хладнокровной расчетливостью превращают испытуемых в подопытных кроликов. Гаррисон великолепно передает целую гамму ощущений, нравственных и физических страданий участников эксперимента, во время которого в полной мере проявляется их индивидуалистическое сознание и душевная разобщенность. Сюжет этой социальной и психологической фантазии реалистически обоснован. Правда, мы не знаем, насколько он соответствует действительности. Лунный подвиг трех космонавтов явно расходится с таким допущением, а полет на Марс — дело будущего.
Еще несколько слов о рассказах «Уцелевшая планета» и «Мастер на все руки», посвященных излюбленной писателем космической теме. В первой из названных вещей Гаррисон моделирует тягчайшие последствия, которые оставляет после себя на планете, населенной разумными существами, империя рабократов много лет спустя после ее ликвидации. Травмированные аборигены становятся подземными жителями и не могут понять людей, явившихся с добрыми намерениями, — до такой степени уродует психику состояние рабства.
«Мастер на все руки» — эпизод из многотрудной жизни ремонтного рабочего, отвечающего за состояние галактических маяков, установленных на звездных трассах. На этот раз он попадает на планету, где господствуют мыслящие амфибии, превратившие испорченный маяк в своего рода капище. Только благодаря исключительной ловкости и находчивости мастер сумел выполнить задание.
Мы находим в этом рассказе тот же антураж, что и в «Смертных муках пришельца», одном из сильнейших произведений Гаррисона, с которого и началось у нас знакомство с его творчеством[3]. Эти вещи дополняют одна другую, образуя как бы дилогию, в которой показаны не слишком удачные контакты людей Земли с представителями разумной жизни, резко отличающимися от нас по биологическому типу.
Центральное место в сборнике занимает веселая приключенческая повесть «Фантастическая сага» (1967), озаглавленная в журнальном варианте «Time-Machined Saga», а в отдельном издании — «The Technicolor Time Machine». Здесь Гаррисон предстает как неистощимый юморист и выдумщик, совсем не похожий на автора «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» и других произведений, о которых говорилось выше.
Казалось бы, все мыслимые трюки с путешествиями в прошлое и будущее окончательно отработаны и никаких особых новаций тут ожидать не приходится. С тех пор как Уэллс привел в действие первую машину времени, подобные сюжеты заполонили мировую фантастику. Но ведь дело только в мотивировках! Общение с далекими предками или потомками, всевозможные «временные сдвиги» встречались в литературе и раньше. В конце концов даже такой роман, как «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена, отличается от машиновременных фантазий лишь отсутствием псевдонаучных подпорок, которые сами по себе на замысел не влияют, а скорее к нему прилагаются.
И все же дальнейшее развитие темы путешествий во времени открывает перед мировой фантастикой все новые и новые возможности. Писатели разных стран, в том числе и советские, апробируют еще неиспользованные варианты остроумных логических допущений и вытекающих из них парадоксальных последствий. В умелых руках машиновременные сюжеты становятся средством постановки умозрительных экспериментов — психологических, социологических, философских, либо — в менее глубоких вещах — своеобразным способом тренировки ума и воображения, что, разумеется, тоже не бесполезно.
Здесь приняты свои условные правила. Одни, например, считают некорректным малейшее вмешательство в естественный ход событий: это может вызвать в прошлом нарастающую лавину изменений (Р.Бредбери «И грянул гром»). Другие полагают, что время необратимо и при всем желании в историю нельзя внести никаких поправок (Ф. Лейбер «Попробуй, измени прошлое!»). Третьи, наоборот, стараются использовать «хроноклазмы» — нарушения, связанные с перемещением во времени, — извлекая из них эффектные неожиданности. С этой точки зрения путешественники во времени могут «подменить» известных исторических деятелей, «организовать» хрестоматийные события, «улучшить» или «ухудшить» историю. И хотя многие знатоки фантастики считают игру в хроноклазмы бесплодным занятием, она привлекает и серьезных писателей, уподобляющих бессчетное множество ходов хорошей шахматной партии, где количество возможных комбинаций практически бесконечно. Ведь в итоге все зависит от замысла и мастерства исполнения.
Гаррисон — сторонник хроноклазмов. В одном из его недавних рассказов — «Загадка Стонхенджа» — ученый, желая выяснить происхождение древнейшего архитектурного памятника Англии, посылает в далекое прошлое машину времени с кинокамерой. Аборигены обожествляют непонятный предмет, от которого исходит золотистое свечение, поклоняются ему как идолу, а затем воздвигают на этом месте каменные глыбы, известные под именем Стонхенджа. Где же, опрашивается, первопричина? Машина времени стимулировала создание древнейшего памятника или памятник привлек ученого, пославшего машину времени?
Если в этом рассказе писатель не акцентирует внимания на вопросе о прямом вмешательстве в события прошлого, то в «Фантастической саге» пришельцы из будущего сами творят историю, опираясь на известные источники. Голливудская киноэкспедиция, отправившись в эпоху викингов, инсценирует, или, лучше сказать, воспроизводит по имеющимся историческим данным открытие древними скандинавами Америки, и это подстроенное событие в дальнейшем отражается в сагах. Почти как у Мандельштама:
Нарочито абсурдное допущение выворачивает шиворот-навыворот общеизвестные факты, зафиксированные в источниках, и понятия, закрепленные здравым смыслом. Парадоксальность «машиновременной саги» заключается не столько в самих приемах (встречи с самим собой в «кольце времени», создание исторических событий направленными действиями в прошлом), сколько в их умелом и хитроумном использовании.
Частые передвижения киношников из настоящего в прошлое, из прошлого в настоящее как бы смещают пласты времени, соединяя и сталкивая людей разных эпох, сливая события, разделенные целым тысячелетием. Повествование, выдержанное в тонах жизнерадостной буффонады, сопровождается бесконечными комическими розыгрышами и забавными приключениями.
Протяженность времени в прошлом позволяет вернуться в настоящее уже через несколько минут после отправления. Можно не спеша изготовить сценарий и отснять на натуре полнометражный фильм с участием настоящих викингов. Как бы долго ни отсутствовала экспедиция, широкоформатная цветная лента к установленному сроку будет вручена продюсеру и спасет фирму от банкротства! Правда, частые поездки туда и обратно создают некоторые помехи, связанные с потерей «объективного» времени в настоящем. Тем не менее задача выполнена, и все передряги, осложняющие действие, естественно вытекают из той же самой условной предпосылки, которая подчиняется если не законам жизненной правды, то законам формальной логики.
Прекрасно схвачены и обрисованы крупным планом (как в кино) все центральные персонажи: продюсер, режиссер, сценарист, актеры. Из них Раф Хоук, болван с атлетическим телосложением, предназначенный на роль легендарного первооткрывателя Америки Торфинна — Тора (Карлсефни в исландских сагах), заменяется в последний момент викингом Оттаром, которому и суждено сыграть историческую роль не только в кино, но и в жизни. Оказывается, Торфинн Карлсефни — это и есть настоящее имя викинга, героя саги, а Оттар — уменьшительное от Торфинна. Голливудская секс-бомба Слайти Тоув и взаправду берет его себе в мужья и производит на свет богатыря Снорри, также увековеченного в древнескандинавском эпосе. Больше того. Режиссер Барни Хендриксон, осуществивший кинопостановку, тоже оставляет свой след в истории под именем Бьярни Херлофссона, друга Торфинна, вдохновившего его на морское путешествие и открытие Винланда на территории нынешнего Ньюфаундленда, куда заблаговременно прибыли киношники. Выходит, так родилась героическая сага, запечатлевшая открытое Америки — за пять веков до Колумба!
Временные сдвиги соединяют несовместимые исторические пласты. Но при этом каждый из персонажей остается носителем типовой социальной психологии своей эпохи. С одной стороны Оттар, могучий викинг; «Сага была для него жизнью, искусство и жизнь сливались в одно целое. Песня была битвой, а битва песней». С другой стороны — Барни Хендриксон, предприимчивый киноделец, и его окружение. Безуспешно пытаясь объяснить викингу смысл и цель своего предприятия, режиссер не утаивает истины: «Понимаешь, Оттар, мы делаем фильм, картину. Развлечение и большой бизнес, слитые воедино. Деньги и искусство, они не смешиваются, но мы их смешиваем уже давным-давно».
Сатирический заряд повести — одно из слагаемых многослойного замысла. Легкость, живость, непринужденное владение историческим и современным материалом, виртуозное искусство композиции, мастерство рассказчика, неиссякаемый юмор — все это сплавлено воедино.
«Фантастическая сага» показательна для уровня достижений Гаррисона в области приключенческой фантастики и вместе с другими произведениями, рассмотренными в нашем очерке и частично представленными в сборнике, характеризует идейные и творческие устремления этого незаурядного писателя.
ТРЕНИРОВОЧНЫЙ ПОЛЕТ
Марс был пыльной, иссохшей, леденящей душу преисподней кроваво-красного цвета. Они плелись друг за другом, по щиколотку увязая в песке, и нудно костерили неизвестного конструктора, который предложил столь неудачные кондиционеры для скафандров. Когда скафандры проходили испытания на Земле, дефект не обнаружился. А сейчас, стоило их поносить несколько недель — и на тебе! Поглотители влаги через некоторое время перенасытились и отказали. Температура на Марсе была постоянной — минус шестьдесят по Цельсию. Но из-за высокой влажности внутри костюма пот не испарялся, и они жмурились, чтобы пот не застилал им глаза.
Морли сердито замотал головой, желая стряхнуть с кончика носа капли пота, и в то же мгновение на его пути оказался какой-то мохнатый рыжий зверек. Впервые они увидели на Марсе живое существо. Но вместо любопытства в нем пробудилась одна злость. Ударом ноги он подбросил зверька в воздух. Удар был внезапным, Морли потерял равновесие и стал медленно падать, причем его скафандр зацепился за острый край скалы из обсидиана.
Тони Бенермэн услышал в наушниках сдавленный крик напарника и оглянулся. Морли корчился на песке, пытаясь заткнуть дыру на колене. Воздух, насыщенный влагой, с легким шипением вырывался на свободу и мгновенно превращался в мерцающие кристаллики льда. Тони бросился к другу, тщетно стремясь прикрыть перчатками разорванное место. Прижался к нему и увидел, как ужас застыл в глазах и как синеет его лицо.
— Помоги мне! Помоги!
Морли закричал с такой силой, что задрожали мембраны шлемофона. Но помочь было нечем. Они не захватили с собой пластыря — весь пластырь остался на корабле, за четверть мили отсюда. Пока он будет бегать туда-сюда, Морли уже умрет.
Тони медленно выпрямился и вздохнул. На корабле их только двое, и на Марсе — никого, кто мог бы оказать им помощь. Морли поймал, наконец, взгляд Тони и спросил:
— Надежды нет. Тони, я мертв, да?
— Как только кончится кислород. От силы тридцать секунд. Ничем не могу тебе помочь.
Морли коротко, но крепко выругался и нажал красную кнопку у запястья с надписью «Авария». В тот же миг перед ним «раскрылась» поверхность Марса; песок с шуршанием ссыпался в отверстие. Тони отступил на несколько шагов: из отверстия появились двое мужчин в белых скафандрах с красными крестами на шлемах. Они уложили Морли на носилки и в одно мгновение исчезли.
Тони угрюмо смотрел вниз, пока не открылась засыпанная песком дверь и ему не выбросили скафандр Морли. Потом дверь захлопнулась, и снова тишина нависла над пустыней.
Кукла в скафандре весила только же, сколько Морли, а ее пластиковое лицо имело даже какое-то сходство с ним. Какой-то шутник на месте глаз нарисовал черные кресты. «Чудно», — подумал Тони, взваливая на спину неудобную ношу. На обратном пути он увидел неподвижно лежавшего марсианского зверька. Пнул ногой, и из него посыпались пружинки и колесики.
Когда он добрался до корабля, крошечное солнце уже коснулось зубчатых вершин красных гор. Сегодня уже поздно хоронить, придется подождать до завтра. Оставив куклу в отсеке, он взобрался в кабину и стянул с себя мокрый скафандр.
Между тем спустились сумерки, и существа, которых они именовали «совами», принялись царапать обшивку корабля. Космонавтам ни разу не довелось увидеть хоть одну «сову» — тем более их раздражало это бесконечное царапанье. Разогревая ужин. Тони стучал тарелками и сковородками как можно громче, чтобы заглушить неприятные звуки. Покончив с едой и убрав посуду, он впервые ощутил одиночество. Даже жевательный табак сейчас не помогал, он лишь напомнил о том, что на Земле его ждет ящик гаванских сигар.
Нечаянно он стукнул по тонкой выдвижной ножке стола, и все тарелки, сковорода и ложки полетели на пол. Шум был ему приятен, а еще приятнее было оставить все как есть и пойти спать.
На этот раз они почтя достигли цели. Эх, если бы Морли был поосторожнее! Но Тони заставил себя не думать об этом и вскоре уснул.
На следующее утро он похоронил Морли. Сжав зубы, соблюдая величайшую осторожность, провел он два дня, остававшихся до старта. Аккуратно сложил геологические образцы, проверил исправность механизмов и автоматов.
В день старта он вынул ленты с магнитными записями из приборов и отнес ненужные записи и лишнее оборудование на значительное расстояние от корабля. Там же оставил излишки продовольствия. В последний раз пробираясь по красному песку, он отдал иронический салют могиле Морли. На корабле у него не было решительно никаких дел, не осталось даже ни одной непрочитанной брошюры. Два последних часа Тони провел лежа на постели и считая заклепки в потолке кабины.
Тишину нарушил резкий щелчок контрольных часов, и он услышал, как за толстой обшивкой взревели моторы. Одновременно из отверстия в стене кабины к его койке протянулась мягкая «рука» со шприцем; пригвоздив его к ложу, металлические пальцы ощупали его, вот они добрались до лодыжки, и жало иглы вонзилось в нее. Последнее, что Тони видел, — как жидкость из шприца переливается в его вену, и тут он забылся.
Сзади открылось широкое отверстие, и вошли два санитара с носилками. На них не было ни скафандров, ни защитных масок, а за ними виднелось голубое небо Земли.
Когда он очнулся, все было как обычно. Неведомые стимуляторы помогли ему легко выплыть из тьмы беспамятства. Открыв наконец глаза, он увидел белый потолок земной операционной.
Но вот все вокруг заслонило багровое лицо и угрожающе сдвинутые брови склонившегося над ним полковника Стэгема. Тони попытался вспомнить, нужно ли отдавать честь в кровати, но потом решил, что самое лучшее не двигаться.
— Черт побери, Бенермэн, — проворчал полковник, — рад видеть вас на Земле. Но зачем вы, вообще говоря, вернулись? Смерть Морли означала крах всей экспедиции, а это значит, что на сегодняшний день мы не можем похвастаться ни одним удачным запуском!
— А парни из второго корабля, сэр? Как дела у них? — Тони силился говорить бодро и уверенно.
— Ужасно. Еще хуже, чем у вас, если это вообще возможно. Оба на другой день после приземления погибли. Осколок метеора попал в резервуар с кислородом. Они так увлеклись анализом местной флоры, что не поинтересовались показаниями измерительных приборов. Но я здесь по другому делу. Накиньте что-нибудь на себя и пройдите в мой кабинет.
Он зашагал к выходу, и Тони поспешил выбраться из постели, не обращая внимания на легкую слабость из-за введения наркотиков. Когда говорят полковники, лейтенантам приходится повиноваться.
Тони вошел в кабинет Стэгема; полковник с мрачным видом глядел в окно. Ответив на приветствие, он предложил лейтенанту сигару. Как бы для доказательства того, что в его солдатской душе еще теплятся искры человечности, полковник обратил его внимание на стартовую площадку за окном.
— Видите? Знаете, что это?
— Да, сэр. Ракета на Марс.
— Пока еще нет. Сейчас это лишь ее корпус. Двигатели и оборудование собираются на заводах, рассеянных по всей стране. При нынешних темпах ракета будет готова не раньше чем через шесть месяцев. Ракета будет готова, но вот лететь-то в ней некому. Если так пойдет и дальше, ни один не сможет выдержать испытания. Включая и вас.
Под пристальным взглядом полковника Тони беспокойно заерзал на стуле.
— Вся эта программа подготовки с самого начала была моим детищем. Я разработал ее и нажимал на Пентагон, пока ее не приняли. Мы знали, что в состоянии построить корабль, который долетит до Марса и вернется на Землю, корабль с автоматическим управлением, который преодолеет любые трудности и помехи. Но нам необходимы люди, которые сумеют ступить на поверхность планеты, исследовать ее, иначе вся затея не будет стоить выеденного яйца.
Для корабля и для пилота-робота нужно было провести серию испытаний, воспроизводящих условия полета, чтобы устранить мелкие недоделки. Я предложил — и в конце концов это было принято, — чтобы космонавты, которым придется лететь на Марс, прошли именно такую подготовку. Мы построили две барокамеры и тренажеры, способные воспроизвести в деталях любую мыслимую на Марсе ситуацию. Мы по восемнадцати месяцев маринуем в барокамерах экипажи из двух человек, чтобы подготовить их к настоящему полету.
Не стоит упоминать о том, сколько кандидатов было у нас поначалу, сколько было несчастных случаев из-за того, что мы слишком реально воспроизводим условия полета в барокамерах. Скажу только одно: за прошедшее время удачных запусков не было. Все, кто не выдерживал или, подобно вашему напарнику Морли, «погибал», выбывали из игры раз и навсегда.
И вот теперь у нас осталось четыре кандидатуры, в том числе и вы. Если мы не сумеем создать удачный экипаж из двух космонавтов, весь проект пойдет насмарку.
Тони похолодел, сигара в его руке погасла. Он знал, что в последнее время на руководителей испытаний давили все сильнее и сильнее. Поэтому-то полковник Стэгем и рычал на всех, будто подстреленный медведь. Голос полковника прервал ход его мыслей.
— Эти умники из Института психологии кричат на всех перекрестках, что обнаружили самое слабое место в моей программе. Дескать, если речь идет о тренировочных полетах, испытуемые где-то в глубине души всегда будут чувствовать, что игра идет понарошку. Случись катастрофа — в последний момент их всегда спасут. Как вашего Морли, например. Результаты последних опытов заставляют меня думать, что они правы. В моем распоряжении четыре человека, и для каждой пары будет проведено по одному испытанию. Но на сей раз речь идет о генеральной репетиции, на этот раз мы пойдем на все.
— Я не понимаю, полковник…
— Очень просто, — в подтверждение своих слов Стэгем ударил кулаком по столу. — Впредь мы не станем оказывать помощь. Никого не будем тащить за волосы, как бы срочно это ни требовалось. Испытания проведем в боевой остановке с настоящим снаряжением. Мы обрушим на вас все, что только можно придумать, а вы должны выдержать. Если на этот раз кто-нибудь порвет свой скафандр, он умрет в марсианском вакууме, в нескольких метрах от земной атмосферы.
При прощании с Тони он несколько смягчил тон:
— Я был бы рад, если бы мог поступить иначе, но выбора нет. К будущему месяцу нам нужен надежный экипаж для полета, и только таким образом мы можем его укомплектовать.
Тони дали трехдневный отпуск. В первый день он напился, на второй страдал от головной боли, на третий — от бессильной злости. Все участники испытаний были добровольцами, но такое приближение к реальности — это уже слишком. Конечно, он мог бросить все к чертям, когда ему заблагорассудится, но он-то знал, чем это ему грозит. Оставалось одно: согласиться с этой нелепой идеей. Проделать то, что от него требуется, вынести все. Зато уж после испытаний он съездит по здоровенному полковничьему носу.
На врачебном осмотре Тони встретился со своим новым напарником, Эллом Мендозой. Познакомились они еще раньше, на теоретических занятиях. Обмениваясь рукопожатиями, они пожирали друг друга глазами и прикидывали, каковы возможности напарника. Экипаж состоит из двоих, а ведь один из них может стать причиной смерти другого…
Высокий, худощавый Мендоза был полной противоположностью приземистому крепышу Тони. Спокойная, даже чуть-чуть небрежная манера поведения Тони дополнялась нервной напряженностью Элла. Элл был заядлым курильщиком, он обшаривал глазами все вокруг.
Поделиться книгой: