Помоги проекту - поделись книгой:
— Пошлите кого-нибудь за этим портретом. И пусть он по дороге захватит живописца. У вас есть на примете хороший портретист?
— Есть. Мориц Оппенгейм, славный мальчик. Очень талантлив. Мне рекомендовал его старший брат. Сейчас он в Лондоне и не откажет в просьбе.
— Он когда-нибудь видел вашу мать?
— Видел. Он тоже из Франкфурта и был вхож к нам.
— Отлично. Дайте посыльному его адрес.
И датчанин, забыв про усталость, кинулся обратно в комнату — остановить служанок, которые самым преступным образом намеревались слить воду из чана. В итоге вода, где, если верить словам Эрстеда, сохранилась часть магнетического флюида леди Анны, а также его собственного, была перелита в пустые бутыли из-под вина, хранившиеся в погребе. Бутыли предварительно вымыли с таким тщанием, словно купали новорожденного, а затем плотно закупорили и поставили в холодок.
Художник, молодой человек лет тридцати, приехал без промедления. Он отличался редкостным качеством — умением не удивляться. Сегодня оно понадобилось Морицу Оппенгейму в полной мере; можно сказать, Эрстед злоупотребил им.
— Вы должны сделать копию с портрета Гутлы Ротшильд в максимально короткие сроки.
— Да, сэр, — кивнул художник.
— Работать будете здесь, в отведенных вам покоях. За всем необходимым пошлют. Составьте список.
— Да, сэр.
— Когда вы натягиваете холст на подрамник, вы смачиваете его холодной водой для равномерности натяжения? Я слышал, ткань садится…
— Разумеется, сэр. Смачиваю.
— Используйте ту воду, которую я вам дам, — жестом Эрстед велел князю проследить, чтоб подготовили одну из заветных бутылей. — Любая другая вода для вас запретна. Вы поняли меня?
— Да, сэр.
— Ту же воду вы должны использовать при варке клея, которым станете проклеивать холст, и для изготовления грунта. Клей берите рыбный. В нем есть остатки животного магнетизма, а нам это на руку.
— Понял, сэр. Вода ваша, клей рыбный.
— Пока портрет будет в работе, я закажу для него раму и доставлю в имение. Я запрещаю помещать портрет в другую раму.
— Да, сэр.
— Вы считаете меня сумасшедшим?
— Нет, сэр. Я слишком обязан семье Ротшильдов.
Неделя пролетела для банкира быстрей ветра. С утра до вечера он занимался делами — долговые обязательства правительства, заседания совета «Alliance Insurance Company», восемьсот тысяч фунтов займа бразильскому императору[10] — все успевая, будто юноша. Натану повезло: его зятя задержал у себя герцог Веллингтон для каких-то важных консультаций. Объяснения откладывались, а при удачном исходе дела их могло и вовсе не потребоваться.
Впервые в жизни финансист надеялся на удачный исход, не торопясь сплюнуть через левое плечо. Это изумляло и настораживало.
Заказанную Эрстедом раму он сперва осмотрел сам. Черное дерево, сверху — золоченый щит с красной серединой;[11] по периметру — резьба в виде виноградной лозы. Ничего особенного, если не считать узора из стальной проволоки, затягивавшего всю плоскость будущей картины на манер паутины.
— Портрет скроет проволоку от взглядов, — заверил датчанин. — Впрочем, вы всегда можете сказать, что это — причуда художника, или ваша. Узор, дорогой вашей матери с детства, или что-то в этом роде.
— Зачем это надо? — поинтересовался банкир.
— Мы замыкаем цепь. Поверьте, я мог бы все объяснить подробно, но вам не станет понятнее. Не обижайтесь, герр Ротшильд.
— Я не обижаюсь. — Банкир щелкнул по натянутой проволоке, и та еле слышно загудела, словно крупный шмель. — Если ваша затея удастся, какие могут быть обиды? Если провалится — тем более. Вы ведь даже не обсудили со мной размеры вашего гонорара, не потребовали задаток…
Эрстед искренне расхохотался.
— А ведь правда! Сами видите, каждому — свое. В делах финансовых я — сущее дитя. Да, не забудьте: когда портрет повесят на стену, пусть ваша дочь первые дни почаще бывает рядом. Она сама поймет, когда нужда в ее присутствии отпадет…
— К вам посетитель, сэр!
— Кто?
— Мистер Эрстед, сэр. Как вы распорядились…
— Зови его, Джошуа! Немедленно!
Коньяк уже ждал на столе. Виноторговец Эммануэль Курвуазье, поставщик ссыльного Наполеона, мог гордиться: сегодня стол английского финансиста украшал напиток, каким на острове Святой Елены утешался бедняга-император. Впрочем, будь такая возможность, Натан Ротшильд купил бы нектар и амброзию — за любые деньги! — чтобы угостить спасителя любимой дочери.
Едва датчанин вошел, банкир, обычно сдержанный, кинулся его обнимать. Даже спутник Эрстеда в этот миг показался Натану милее обычного. Мало ли зачем славянский аристократ день и ночь таскает черные окуляры? Байрон, говорят, пил уксус для бледности, и ничего! Может, и князь — любитель уксуса…
— Герр Эрстед! Моя благодарность не знает границ!
— Я рад, — сухо ответил датчанин. — Как здоровье леди Анны?
Глаза его, сияя, ясно показывали: сухость напускная.
— Отлично! Врачи в один голос заверяют: опасность миновала! Что же до портрета, то он поначалу висел в ее комнате, как вы велели. Анна говорит, что на второй день он вдруг стал, как живой. Минута, не более; должно быть, причуды освещения. Дочери померещилось, будто портрет вот-вот заговорит. К счастью, этого не произошло. Художник Оппенгейм…
— Что художник?
— Он утверждает, что мы подменили портрет. Что он сделал обычную копию, а на стене висит шедевр. И пытается дознаться, кто автор. Сказать ему, что автор — вы, герр Эрстед?
— Ни в коем случае! — возмутился датчанин. — Скажите вашему Оппенгейму, что его кисть великолепна. Что он сам не понимает, какое чудо сотворил. А призрак? Его больше не видели?
— Нет! И знаете, что интересно? Я получил письмо из Франкфурта. Моя мать выздоровела! К ней возвратились и рассудок, и силы телесные. Правда, она утверждает, что гостила у внучки в Лондоне, но в остальном — к маме просто вернулась молодость!
Обладай Натан даром пророка, способного провидеть, что Гутла Ротшильд, не зная болезней, проживет еще двадцать лет и умрет, чуть-чуть не дотянув до ста, в здравом уме и твердой памяти, — его радость не стала бы большей.
Случаются минуты, когда больше некуда.
— Вы подготовили счет? — спросил он позже, когда коньяк закончился, и секретарь Джошуа сбегал за второй бутылкой, захватив сразу и третью.
— Да.
Эрстед достал лист бумаги, исписанный убористым почерком. Взяв счет, Натан Ротшильд торжественно разорвал его на мелкие клочки, не читая.
— Что бы вы ни хотели за вашу работу, — смеясь, сказал он, — у меня есть лучшее предложение. Джошуа, у вас все готово?
— Да, сэр.
На стол легли две тоненькие папки.
— Здесь — документы об открытии счета в «N.M. Rothschild & Sons». На ваше имя, герр Эрстед. Сумму я определил сам и отдал распоряжения, чтобы счет пополнялся по мере необходимости. Вас это не должно беспокоить. В другой папке — документы об открытии в банках, принадлежащих нашей семье, корреспондентских счетов Общества по распространению естествознания. Я и мои братья, а также наши наследники, с этого дня полагают себя вашими инвесторами. В папке вы найдете письмо за моей подписью. Предьявите его в любом конце света — да хоть в Китае! — и в вашем распоряжении сразу появятся разумные средства.
— Вы понимаете, что делаете? — негромко спросил Эрстед.
— Понимаю. Я вкладываю деньги в науку. И, как деловой человек, надеюсь на прибыль. Кстати, передайте вашему брату — меня очень интересуют его опыты по получению алюминиума. Золото давно напрашивается, чтобы ему нашли заместителя…
Банкир встал.
— Я рад был иметь с вами дело, герр Эрстед.
— Взаимно, герр Ротшильд.
И они пожали друг другу руки — выходец из гетто и сын аптекаря.
Сцена четвертая
АППЕРКОТ
Малыш-Голландец Сэм злился.
Зря он согласился на эту потеху. Сегодня Сэм вообще не собирался боксировать. Он просто так зашел к старику Мендосе — потолковать с приятелями, размять кому-нибудь плечи, выпить кружку портера в славной компании. Среди учеников Мендосы — впрочем, как и среди зрителей — случались джентльмены, а то и настоящие лорды, не брезгующие отправиться с боксерами в «Карету и коней».
Попойка на дармовщинку — что может быть слаще?
«Хитер старик, — думал Сэм, уклоняясь от одного удара, а второй принимая на плечо. — Раз-два, о, Сэмюел, это ты, мальчик мой, как я рад тебя видеть… И вот тебя уже раздевают до пояса, и ты уже на двадцатифутовом ринге, а старый черт шепчет: поиграй с ним, Сэмюел, он в годах, но крепкий! И помни: лицо джентльмена — товар, не надо его портить без нужды…»
Джентльмен, чье лицо требовалось беречь, довольно ловко орудовал кулаками для человека в годах. Эрстед, вспомнил Малыш-Голландец. Его зовут Эрстед; он, кажется, из Швеции. Нет, из Дании. Сатана их разберет, приезжих, — кто откуда… В зале Мендосы джентльмена окрестили Полковником — офицер в отставке, не иначе. Слегка подзаплыв жирком, тяжелее Сэма фунтов на двадцать пять, если не больше, Полковник двигался мало, зато удары его могли оглушить быка.
— Валяй, Малыш!
— Покажи ему!
— Полковник! В атаку!
Гибкий и мускулистый, как пантера, Сэм кружил по рингу, размышляя о своем. Несмотря на разницу в весе, он был способен уложить противника на пол в любую секунду. Еще не успев заматереть, войти в силу зрелого мужчины — в прошлом году ему стукнуло двадцать, — Сэм с пеленок прошел такую школу, что иному хватило бы до конца жизни.
Его первым учителем был отец — прославленный Голландец Сэм, просто Голландец, без унизительной приставки «Малыш», непобедимый в ближнем бою. Малорослый и легкий, Голландец, как обладатель «свинцового кулака», пользовался таким доверием зрителей, что те делали ставки на него против тяжеловесов, собирая изрядные барыши. Ну и конечно же, Мендоса, Мендоса Великолепный, гордость Англии — фаворит принца Уэльского, боксер, с которым в Виндзоре разговаривал его сумасшедшее величество Георг III и которому, дьявол его побери, нельзя отказать, когда он просит тебя поиграть с Полковником…
«А что делать? — нырнув под руки противника, Сэм вошел в клинч. Пусть датчанин помотает нас туда-сюда, словно кабан — вцепившуюся в бок гончую. — Надо платить долги. Я был сопляком, когда старик Мендоса выставлял вперед ладони и говорил: „Валяй, малыш!“ Нынче те же слова кричат мои поклонники. Если Мендоса попросит, я готов подставить челюсть хоть премьер-министру, захоти мистер Каннинг развлечься!»
Разорвав дистанцию, он с удовлетворением полюбовался, как на боках Полковника расцветают два сине-красных пятна. Джентльмен упрям, но долго ему не продержаться. Годы… Мендоса был в возрасте Полковника, когда, не сумев заработать гинею-другую мемуарами, решил вернуться на ринг. И что же? Том Оуэн свалил великого чемпиона на глазах у публики…
— Полковник! Врежь мальчишке!
Орал неприятный тип, вызвавшийся услужить джентльмену, пока тот развлекается на ринге. Рыжие баки, кривые и желтые зубы, недельная щетина на щеках… Сэм вспомнил типа. Он вечно маячил рядом с лордом Расселом, покровителем спортсменов, когда лорд приходил на бои.
Имени типа Сэм не знал.
Сейчас кривозубый держал в руках фрак Полковника. Ему сто раз предлагали повесить фрак на крючок, на стул, перекинуть через канат второго, свободного ринга — нет же, торчит как столб, распялив руки, и блажит, что твоя прачка, у которой украли белье…
Вопли кривозубого раздражали. Слепому видно, кто здесь кому врежет. Кто здесь мальчишка. Будь это настоящий бой, длящийся тридцать—пятьдесят раундов, у Полковника вообще не было бы шансов. Хотя старается, можно сказать, отчаянно дерется. Не его вина, что ногам трудно носить лишний вес, что грудь вздымается все чаще. Нет, если Сэм и злился, то не на безвинного Полковника.
На себя, поддавшегося на уговоры; на кривозубого горлопана…
Вот злость и взяла верх. Увернувшись от бокового, слишком размашистого удара, он прорвался вплотную. Стерпев изрядную плюху в грудь и еще парочку — по ребрам, он боковым зрением увидел подарок судьбы, от которого и отказался бы, да не успел. Внушительный подбородок джентльмена торчал над Сэмом, словно намекая: вот он я! Так красуется вывеска трактира, приглашая зайти и угоститься горячим ромом.
Бежишь с мороза, не думая.
В кулак Малыш-Голландец вложил меньше силы, чем обычно. Но и этого хватило. Полковник рухнул как подкошенный. На ринг кинулся старик Мендоса, кляня Сэма на чем свет стоит; старика опередил кривозубый — мигом отдав драгоценный фрак какому-то зрителю, он упал рядом с Полковником на колени, приподнял его голову, охая, стал легонько хлестать по щекам, приводя в чувство.
— Хлебнул лиха! — вопили молодые боксеры, ровесники Малыша-Голландца.
— Будет знать!
— Браво, Сэмми!
По их крикам выходило, что Сэм выиграл не учебный бой с человеком намного старше его самого, а стал чемпионом мира на веки вечные.
Злость сгинула, как не бывало. Виновато слушая брань Мендосы, Сэм топтался возле поверженного Полковника, дожидаясь, пока тот придет в чувство. К счастью, долго ждать не пришлось. Полковник открыл глаза, хлебнул бренди, поднесенного ему по приказу старика, и хрипло закашлялся, давясь смехом.
— Это бомба, мистер Элиас! Клянусь Голгофой, это настоящая бомба!
По-английски он говорил чисто, слегка запинаясь, что в его положении было неудивительно.
— Простите меня, сэр…
Сэм растерялся. Он понятия не имел, что джентльмен знает его фамилию — Элиас. Почему-то сей факт произвел на Малыша-Голландца неизгладимое впечатление. Из уважения он даже согласился бы провести с Полковником второй и третий бои, заканчивая их одинаково, на радость сопернику.
— За что? Мендоса, бросьте причитать! Я жив-здоров. У нас, датчан, крепкие головы. Поэтому мы до сих пор обходимся без парламента. Кто-нибудь, дайте мне полотенце! Отличный удар, мистер Элиас… Апперкот?
— Да. Этому удару меня обучил отец.
— Голландец Сэм?
— Вы были знакомы с ним, сэр?
— Увы, нет. Я успел только на его похороны. В 1816-м я впервые посетил Англию. Мендоса, помните? Я пришел к вам условиться о занятиях, а вы плакали. В доме не было ни души, чужого человека вы не стеснялись…
— Ничего я не плакал, — буркнул старик. — Сэмми, не слушай джентльмена, он шутит. Ты хоть раз видел меня рыдающим, словно девица без женихов?
Полковник хлопнул ворчуна по плечу.
— Полно, Мендоса! Все знают, что у вас стальной кулак и пуховое сердце. Где моя одежда? Господа, сегодня я угощаю! Все идем в «Карету и коней»… Эй! Погодите! Куда делась пуговица с моего фрака?
Поделиться книгой: