Помоги проекту - поделись книгой:
Рувиму снился конь.
Конь был рыжей масти, с прелестной гривой на круто выгнутой шее и с горящими, как угли, глазами. Он мчался по местечку, убегая от Рувима, а Рувим плавно летел по воздуху, нагоняя его. Звенели копыта по мостовой, телеграфные столбы перепрыгивали друг через друга, точно играя в чехарду, но конь убегал и убегал.
Но вот он повернул в Виленскую улицу, где стоял дом Рувима, и вдруг бросился в настежь открытый сарай. Рувим поспешно захлопнул дверь сарая и в ту же секунду на чистом жаргоне ясно услышал: «Рувим, Рувим, что ты делаешь?».
Рувим открыл глаза и увидел, что у постели стоит Дебора, собравшаяся на торговлю со своей корзиной семечек.
— Что ты делаешь, Рувим? — говорила Дебора. — Что ты спишь и не хочешь работать? Уже восемь часов. — И она ушла, оставив Рувима наедине с неподвижной селедкой, распластанной среди кусочков лука на тарелке, и с его чудным сном, которого Рувим так и не успел рассказать Деборе.
Рувим торопливо оделся и принялся за еду.
Не смакуя, как всегда, каждый кусочек и не обгладывая дочиста кости, он наскоро съел селедку и побежал в сарай. Широко распахнув дверь, он подошел к полотну и глянул.
И только он бросил взгляд на квадрат холста, как его волосы, его вечно спутанные волосы, встали каждый по-одиночке по швам. А дышать стало так трудно, будто грудь зажали в переплетный пресс.
На холсте, гордо изогнув шею, стоял рыжий конь с прелестной гривой и горящими, точно угли, глазами.
Что-то схватило Рувима под мышки и швырнуло к двери. Он запнулся за лежащее полено и, больно ударив ногу, лежал с закрытыми глазами.
Много ли он лежал?
Это такой же неумный вопрос, как много ли он думал. Конечно, он лежал немало и столько же думал.
Сперва сильно ныло колено, и спина ощутила непривычный холод земли. Но потом мысли собрались снова, точно вспуганные воробьи, и Рувим стал думать. Он думал, он соображал, отчего мог перемениться его серый конь. Неужели капутмортуум, пролежав в чулане несколько лет, так изменился, что заглушил собою и мел и сажу? Или, может быть, просто — Рувим насыпал его больше, чем следует?
Как бы то ни было, рыжий конь сразу показался ему знакомым. И Рувим без труда вспомнил, где впервые увидел его. Конечно, это тот самый конь, который убил его сына, и которого Рувим проклял. Это — его рост, его шея и его горящие, злые глаза. Он еще раз принес с собой горе, и Рувиму остается только порвать полотно в клочья.
Но, посудите, можно ли уничтожить полотно, если, с помощью его, Рувим заработает себе на хлеб? Не проще ли перекрасить этого проклятого коня снова в серую краску?
С трудом приподнялся Рувим и, упираясь в землю руками, сел.
Как на ржавых петлях, открылись его глаза и глянули. Конь все также стоял на холсте, горделиво выгнув шею и подняв одну ногу для шага.
Рувим смотрел и не верил.
Потом, не спуская глаз с коня, он плюнул в засаленную полу сюртука и протер глаза.
Конь был тот же.
Тогда Рувим встал и, вбирая голову в плечи, прошел к двери за мелом и сажей. Затем, хромая, подошел к полотну и, прищурив глаза, стал рисовать.
Рука Рувима тряслась, и кисть торопливо отпрыгивала от холста, точно пальцы от горячего утюга. Но Рувим упорно продолжал перекрашивать коня и, наконец, он стал вновь светло-серым.
Рувим, не отдыхая, взялся дорисовывать к нему верхового. Солдат получился очень красивым, с лихо закрученными усами и немного смахивал на турка, когда-то изображенного Рувимом для табачного магазина. Но шлем со звездой и рубаха с нашивками совершенно изменяли его.
И солдат нравился Рувиму.
— Прекрасно, очень прекрасно, — похвалила подслеповатая Дебора, увидев нарисованный занавес. — Ой, что за глупые эти люди, как самые последние из баранов! Разве может Берка, этот сопляк, нарисовать такую лошадь, как Рувим?
И она отдала мужу купленный на базаре баранок и лишний кусок селедки.
Хотя по средам в местечке бывал базар, и Деборе надо было вставать раньше обычного, но в эту ночь она не могла скоро уснуть и долго говорила с Рувимом. Они говорили о том, сколько могут дать за занавес, и чего можно купить на эти деньги. А главное, какой это будет нос паршивому Берке.
И оба заснули с надеждой на выигрыш в этой лотерее, что зовется будущим.
Фонарь едва освещал темную комнату сельского кооператива. Свет цеплялся за стол, точно ребенок за платье матери, боясь отойти дальше, и небольшим кружком ложился вокруг стола.
На столе возвышалась гора полотняных мешочков и лукошко с блестящими, точно заново отполированными, яйцами. У стола стояла высокая корзина, куда председатель кооператива и продавец лавки аккуратно укладывали мешочки.
Когда последний мешочек исчез в корзине, председатель спросил:
— Иван Иванович, вы пересчитывали? Все?
— Да, тридцать восемь кило.
— Ну, теперь можно и яйца наверх класть. — И взялся за лукошко. Несколько рядов яиц совершенно скрыли положенные ранее мешочки.
— Довольно, Иван Иванович, довольно: все равно щупом смотреть не станут.
— И то правда: зачем зря возить лишнюю тяжесть. Ну, а в жито мы все-таки класть ничего не будем?
— А что же класть? Хром весь в двойное дно телеги вошел, а краску на следующий раз оставим.
— Это верно.
— Да в мешки и класть опасно. Остановят, например: что везешь? Из кооператива жито в райотделение. Ткнут щупом в один мешок, туда-сюда нет. А корзину и трогать не станут.
— Ну, если так, то и ехать можно: уже скоро и петухи запоют.
— Да, у таможенников теперь самый сон. А сегодня ночь хорошая: месяц в тучах. Вам бы только, Иван Иваныч, Березовку проскочить, а в местечке — никого нет. Кавалеристы, правда, в имении болтаются, да они никогда в возу, как следует, и не смотрят. Положим, у вас жеребец этот рыжий — как огонь: вынесет.
— Да, он-то у меня надежный. Не жеребец, а перун.
— Кстати, я так и не знаю до сих пор, где вы его достали?
— Случал когда-то свою кобылицу с графским жеребцом.
— Ах, вот что. Хороший коняка!
— Ну, значит, понесли корзину?
Лавочник отодвинул засов двери и, вместе с председателем, понес корзину к выходу.
В комнату ворвался свежий ветер, и раздалось сильное ржанье привязанной к крыльцу лошади.
И в эту ночь Рувиму приснился конь. Но не светло-рыжий конь, а такой, каким сделал его Рувим: серый в крупных яблоках. Конь неистово катался на спине по двору, точно под его кожу забрались чесоточные клещи, и громко ржал. И вдруг, как обложка от книги, отделилась от коня серая кожа. Рыжий конь легко выпрыгнул из нее и бросился с оскаленными зубами на Рувима.
Обливаясь потом, бежал Рувим. Его ноги были точно из дерева — тяжелы и непослушны. А конь упрямо гнался, становясь с каждым шагом все ближе и ближе. Вот он уже совсем настиг Рувима. Его горячее дыхание обожгло плечи.
Рувим дико вскрикнул и, отбрасывая с головы одеяло, проснулся.
Одновременно с пробуждением Рувима где-то раздалось звучное ржанье, и копыта гулко застучали у самых окон.
Рувим вскочил и бросился к окну.
Перед его глазами, в столбе пыли, мелькнул круп высокой лошади, мчавшейся в местечко.
Зубы его забарабанили, как балагула по мостовой, и пальцы не хотели застегивать одежду.
Но когда Рувим, одетый, прибежал к сараю, он отдышался, словно только-что принес из колодца два ведра воды: сарай был заперт.
Торопливо приоткрыв сарай, Рувим просунул в него голову и остался зажатым в двери, точно в мышеловке пойманная мышь. На голубом фоне занавеса был только солдат со знаменем в руке, нелепо висевший в воздухе.
Рувим уронил замок и, протирая кулаком глаза, подскочил к самому холсту.
Да, верховой был, но конь исчез. И Рувиму показалось, что пальцы левой руки солдата, вчера державшие поводья, сложились в фигу.
Рувим с силой хлопнул дверью и, не забегая в дом, совершенно позабыв, что он — не заперт и пуст, бросился в местечко.
В эту минуту он не мог ни о чем рассуждать.
Он не думал, почему от вчерашнего серого коня сегодня остались только какие-то пятна. Он даже не строил никаких догадок, — как это случилось: недодал он чего-нибудь, или, может-быть, снова передал? Просто Рувим был уверен, что во всем этом виноват рыжий конь.
Конь дважды снился ему. Конь очутился неожиданно на полотне, чтобы помешать рисовать занавес. А теперь, когда занавес уже готов, он убежал с полотна и промчался в местечко. Оттого у Рувима сейчас было только одно желание: во что бы то ни стало найти этого коня и отплатить ему сразу за все проделки.
Базарный день уже начался: подводы, одна за другой, въезжали в местечко. И Рувим, зорко вглядываясь во всех проезжавших лошадей, начал свои поиски.
Красноармеец пограничного полка Белявский возвращался из местечка с продуктами и почтой для роты.
Эта поездка была для него очень несчастливой: он получил от матери-вдовы письмо.
Начало письма было спокойное и хорошее: шли поклоны от родных и знакомых. Но в конце говорилось о том, что подохла последняя корова, и урожай не обещает быть хорошим. И глаза, уже привыкшие к перебежке от слова к слову, дойдя до этого места, вдруг спотыкались, точно человек, принужденный броситься в воду.
Сидя в местечке, пока ели кони, Белявский перечитывал письмо десятки раз и к отъезду знал каждую букву в нем лучше, чем части своей винтовки.
И перечитывая его, он думал одно: где бы достать денег? Был только единственный выход — поймать контрабанду. Но отделение Белявского занимало безлесый участок поля. Здесь никогда не переходили контрабандисты. Лишь изредка задерживали окрестных баб, идущих либо к дочери на крестины, либо за пакетиком краски для вытканной обновы.
И с неприятными мыслями о том, что денег достать неоткуда, возвращался Белявский на границу. Он целую ночь не спал, раньше собирая по деревням к штабу роты неприбывшие подводы, а ночью в пути разговаривая с подводчиком.
Оттого, когда солнце припекло, голова ежесекундно срывалась вниз, точно подсолнух, колеблемый ветром.
И как только выехали на песок Виленской улицы местечка, Белявский лег на мешки ниц и, прижав одной рукой к боку винтовку, — задремал.
Словно игла в ловких руках портного, проворно шмыгал Рувим между телегами и конскими задами. Он исходил весь базар и всех лошадей переглядел Рувим, но рыжего коня не было. Попадались рыжие кони, но это были маленькие, пузатые деревенские конишки с жиденькой гривой и самыми обыкновенными конскими глазами. Правда, у барышников он увидел одного высокого, когда-то красивого коня. Но его старые, слезящиеся глаза смотрели устало. А голова подымалась вверх только при галопе, когда барышник изо всей силы хлестал кнутом по его высокому крупу.
И рыжего, его коня, нигде не было.
Рувим, не отвечая ни на чьи вопросы и замечания и сам ни у кого не расспрашивая, спешил все вперед и вперед.
Он даже проскочил мимо Деборы, но она не видела его, потому что давала сдачу какому-то вихрастому мальчишке, в то время как другой, сзади нее, запускал грязную горсть в корзину.
Но Рувим даже не остановился: ему было не до того. Он шел, он шел домой. Он хотел посмотреть, а, может-быть, возвратился этот проклятый конь?
Но по дороге его встретила новая мысль, которая заставила пробежать мимо дома и вынесла Рувима на тракт.
И почему только раньше не подумал об этом Рувим? И где, скажите, была его голова, когда он бросился на базар? Ведь, военный ясно тогда сказал, что у них, в имении, целый табун лошадей, и рыжий конь, несомненно, там.
Он нигде в другом месте и быть не мог, хотя граф, уезжая вместе с поляками, и угнал своего рыжего жеребца.
И Рувим почти бежал.
Впереди него, по тракту, тихо плелись две крестьянские подводы. Рувим, обгоняя их, глянул.
Лошаденки, тяжело ступавшие с возами по песку, были самые простые. Сбоку первой телеги шли, куря, два крестьянина, а на второй, уткнув голову в согнутую руку, спал красноармеец.
С тракта вели две дороги. Налево, как указывала дощечка на столбе, — в имение, черепица которого видна была издали, направо — в деревню Березовку.
Рувим свернул налево. Дорога в имение была тоже песчаная. Ноги вязли, как муха в сиропе, и он готов был упасть здесь, голодный и измученный.
Но разве не он сам виноват во всем? И зачем, скажите, трогал он этого дьявольского коня и перекрашивал его в серый цвет? Пусть бы конь оставался таким, каким ему нравилось, лишь бы Рувим выполнил во-время свой заказ!
И только он подумал об этом, как вдруг, где-то сзади, раздалось сильное, прерывистое ржанье.
Рувим вздрогнул и обернулся.
По дороге из Березовки он увидел высокого рыжего коня, легко везущего воз.
Как всякую книгу, переплетенную им, узнал бы Рувим из тысячи других, так сразу узнал он этого коня. Это — он, это — беглец!
И Рувим бросился по тяжелому песку наперерез приближавшейся к тракту подводе. Он потерял шапку, недавно сшитую Деборой из старой юбки, но все бежал, растрепанный и потный. И, захлебываясь и крича, он проскочил у последней телеги с лежащим красноармейцем.
Поделиться книгой: