Помоги проекту - поделись книгой:
Мэри и Кейт удалились, разобиженные. Следовало бы, конечно, уволиться, да место слишком хорошее: кормят отлично и работа нетяжелая. Хозяйка, хоть и бывает сущей мегерой, но по-своему добра. Когда дома случается что-нибудь и срочно нужны деньги, она никогда не отказывает. А на Рождество щедрее, чем она, и не найдешь. Что же до сварливой кухарки Сары с ее противным языком – пусть себе болтает. Это можно вытерпеть ради ее стряпни.
Подобно всем детям, Селия любила ходить на кухню. Сара была гораздо менее добродушной, чем Раунси. Селия отнесла это на счет ее старости. Если бы кто-нибудь сказал Селии, что Саре уже сто пятьдесят лет, она бы не удивилась. По мнению Селии, Сара была самым древним человеком на свете.
По необъяснимой причине Сара от некоторых вещей могла взбеситься на ровном месте. Например, однажды Селия пришла на кухню и спросила Сару, что она готовит.
– Суп из гусиных потрохов, мисс Селия.
– Что такое потроха, Сара?
Кухарка поджала губы:
– Юные леди не задают таких вопросов, мисс.
– Ну что это такое? – Селия была заинтригована.
– Хватит, мисс Селия.
– Са-ра! – Селия затанцевала вокруг кухарки. – Что такое потроха? Потроха, потроха, потроха!
Разъяренная кухарка замахнулась на нее горячей сковородой, и Селия выскочила из кухни. Но через секунду снова, просунув голову в дверь, закуковала:
– Сара, что такое потроха? По-тро-ха! – а потом, захлопнув дверь, попыталась добиться ответа через кухонное окно.
Сара, с потемневшим от обиды лицом, упорно не отвечала, что-то бормоча себе под нос.
В конце концов Селии надоело и она пошла к бабушке.
Бабушка сидела в столовой. Это была запоминающаяся комната, которую Селия могла бы в точности описать и двадцать лет спустя: тяжелые бархатные шторы с золотыми шнурами на окнах, темные бордово-золотые обои, общая атмосфера угрюмости, разбавленная легким ароматом яблок. Там был широкий викторианский обеденный стол, покрытый чопорно белой скатертью, массивный буфет красного дерева, маленький чайный столик со стопкой газет у камина, тяжелые бронзовые статуэтки на каминной полке. («За эту вещь твой дедушка отдал семьдесят фунтов на Парижской выставке».) В углу помещался блестящий красный кожаный диван, на котором Селия иногда пыталась «отдыхать». Диван был такой скользкий, что она неизменно съезжала на пол. По правую руку от него стояли две этажерки, набитые всякими безделушками. Напротив – еще этажерка, с книгами, и кресло-качалка, отделанное красным бархатом. Однажды Селия, сильно раскачавшись, перевернулась вместе с креслом и получила такой удар по голове, что у нее на затылке вскочила шишка величиной с яйцо. Еще в этой комнате вдоль одной стены выстроился ряд стульев с кожаными сиденьями и, наконец, стоял стул с высокой спинкой, похожий на кожаный трон, на котором восседала бабушка.
Бабушка всегда была чем-нибудь занята. Например, она писала письма. Будучи крайне бережливой, она никогда не тратила целый лист почтовой бумаги на одно письмо – только половину, испещряя ее без остатка своей малоразборчивой клинописью. Еще она вышивала тамбуром шали – чудесные шали в пурпурных, голубых и лиловых тонах, которые обычно предназначались для родственников ее слуг. Знакомые младенцы получали от бабушки вязаный чепчик или какой-нибудь другой пушисто-шерстяной предмет туалета. Еще бабушка занималась плетением. За чаем под всеми блюдцами и чашками можно было видеть собственноручно ею изготовленные салфетки. Кроме того, бабушка вязала и вышивала жилеты для своих знакомых пожилых джентльменов, что было ее самым любимым делом. Хотя бабушке уже исполнился восемьдесят один год, она по сию пору посматривала на мужчин. Некоторые «мужчины» в придачу к жилету получали вязаные шерстяные носки, чтобы ночью не мерзли ноги.
Под руководством бабушки Селия мастерила набор подставок под предметы умывания – вот мама удивится, когда приедет! Для этого брались круглые образцы полотенечной ткани разных размеров и обметывались по срезу. Затем можно было приступать к вышивке. Селия вышивала свой набор в бледно-голубых тонах, и результаты восторгали ее, равно как и бабушку. После ужина бабушка и внучка любили поиграть в бирюльки и в криббидж. Разложив карты на викторианском столе, обе с серьезными лицами повторяли, как заклинание: «Два в кармане, шесть в башмаке, десять в петлице, король в сундуке».
– Знаешь, почему криббидж – такая хорошая игра?
– Почему, бабушка?
– Потому что она учит считать.
Бабушка твердо знала, что все на свете существует, чтобы приносить пользу. Она не допускала и мысли, что некоторые вещи можно делать просто ради удовольствия. Есть, например, нужно, потому что это полезно для здоровья. Питая слабость к маринованным вишням, бабушка ела их чуть ли не каждый день, так как «они хороши для почек». Сыр, который она тоже любила, «переваривает пищу». Выпивать за обедом бокал вина полагалось, потому что «прописал доктор».
– Неужели тебе не нравится вино, бабушка? – с сомнением спрашивала Селия.
– Нет, детка, – делая первый глоток, бабушка корчила кислую гримасу, – но оно укрепляет здоровье. – И с наслаждением приканчивала бокал.
Единственным исключением был кофе. Кофе бабушка выпивала по нескольку чашек зараз, не приписывая ему никаких лечебных свойств.
Позади столовой находилась комната, где сидела Бедняжка мисс Беннет, швея. О мисс Беннет иначе как «бедняжка» не говорили.
– Бедняжка мисс Беннет, – вздыхала бабушка, – святая женщина. Наверное, ей и голодать приходилось. Давать ей работу – богоугодное дело.
Если в доме появлялись какие-либо особенные деликатесы, львиную долю всегда получала Бедняжка мисс Беннет.
Бедняжка мисс Беннет была маленькой женщиной с растрепанной копной седых волос, которые образовывали на ее голове нечто вроде вороньего гнезда. Убогой она, скорее всего, не была, но вид имела чрезвычайно убогий. Говорила она тихо, пришептывала и сюсюкала, называя бабушку «мадам». К шитью мисс Беннет была абсолютно не способна. Платья, которые она шила для Селии, оказывались при примерке настолько велики, что рукава свешивались до колен, а талия приходилась на бедра.
Разговаривать с Бедняжкой мисс Беннет нужно было очень деликатно, дабы ненароком не оскорбить ее. Оскорбить ее мог любой пустяк, и тогда она с пылающими щеками сидела в своей комнате, яростно орудуя иглой.
Бедняжке мисс Беннет не повезло в жизни. Ее отец, как она неустанно повторяла, был очень знатного происхождения.
– С моей стороны нескромно об этом рассказывать, но я надеюсь, мадам, это останется между нами. Мой отец происходил из знатной семьи – так говорила моя мать. Я – вся в него. Вы, возможно, замечали, что мои уши и руки имеют необычайно благородную форму. Именно по ушам и рукам можно определить происхождение человека. Если бы мой отец узнал, как его бедной дочери приходится зарабатывать на жизнь, его сразил бы удар. К вам, мадам, я не имею претензий, но чего мне только не доводилось сносить от других людей! Они обращались со мной – вы только подумайте – как с прислугой! Надеюсь, вы понимаете, мадам.
И бабушка строго следила за тем, чтобы у нее в доме Бедняжка мисс Беннет находила должное обращение. Еду ей всегда подавали на подносе. Слугами она помыкала, за что те ее тихо ненавидели.
Однажды Селия подслушала, как Сара тихо бормочет:
– Было бы от чего нос задирать. Подумаешь, побочный ребенок неизвестного отца.
– Что такое «побочный ребенок», Сара? – немедленно заинтересовалась Селия.
Сара стала красной как рак.
– Юные леди не произносят таких слов, мисс Селия.
– Это тот, что с потрохами, что ли?
Стоявшая рядом Кейт от смеха согнулась пополам. Сара, метнув на горничную свирепый взгляд, приказала ей помалкивать.
По соседству с комнатой Бедняжки мисс Беннет находилась всегда прохладная, сумрачная и безлюдная гостиная. Ее использовали, только когда бабушка устраивала приемы. Гостиная была набита обтянутыми бархатом стульями и парчовыми диванчиками. Массивные стеклянные горки ломились от фарфора. В углу стоял кабинетный рояль фирмы «Плейель» с глуховатым, но приятным звуком. Окна гостиной выходили на оранжерею. Достопримечательностью комнаты считалась каминная решетка и щипцы, до зеркального блеска начищаемые старой Сарой, так что Селия рассматривала в них свое отражение.
На втором этаже была детская – длинная комната с низким потолком и окнами в сад. Выше детской – антресоли, где жили Мэри и Кейт, еще выше – три лучшие спальни и узкая, как щель, каморка Сары. Селия в душе была уверена, что лучшие спальни – самые потрясающие комнаты в доме. В каждой из них имелось по огромному гарнитуру: один серый в яблоках, два других красного дерева. Спальня бабушки располагалась над гостиной. Там стояла широкая бабушкина кровать с балдахином на четырех столбиках, гардероб красного дерева, занимавший целую стену, симпатичный резной умывальник, туалетный столик и в дополнение к гардеробу огромный комод. Все ящики были до отказа набиты вещами, и все вещи в ящиках аккуратно сложены. Иногда бабушка, выдвинув какой-нибудь ящик, не могла его задвинуть обратно, и тогда ей приходилось звать на помощь горничную. Спальня надежно запиралась изнутри: на засов, цепочку и два крюка (помимо английского замка). В двери, кроме того, имелся глазок. Только убедившись, что дверь абсолютно недоступна для внешней агрессии, бабушка ложилась. С собой в постель она брала трещотку, с которой несут службу ночные сторожа, и полицейский свисток – чтобы поднять тревогу, в случае если грабители попытаются штурмовать ее крепость.
На гардеробе под стеклянным колпаком хранился большой венок из белых искусственных цветов – как дань ее безвременно ушедшему первому мужу. Справа от кровати на стене висела фотография, сделанная на панихиде по ее второму мужу. На противоположной стене висела фотография симпатичного мраморного склепа на могиле ее третьего мужа.
Перины и подушки были из гусиного пуха, а окна никогда не открывались.
Ночной воздух, говорила бабушка, – это смерть. Конечно, любой воздух вреден для здоровья, но ночной – особенно. Только в самые знойные летние дни бабушка позволяла себе ненадолго выйти в сад. Если она куда и выезжала, то лишь изредка за покупками в Сэлдридж. Закрытый экипаж доставлял ее на станцию, там она садилась в поезд, в Лондоне на вокзале королевы Виктории снова пересаживалась в экипаж. В таких случаях бабушка куталась в пальто, а шею надежно прятала под пуховым боа.
Бабушка никогда не ходила в гости, но гостей принимала. В качестве угощения подавался пирог, к чаю – плюшки, ватрушки, печенье и прочая выпечка и, конечно, разнообразные бабушкины наливки. Сначала бабушка обращалась к джентльменам: «Вы обязательно должны попробовать мой вишневый бренди – все мужчины его любят». Затем и дамам предлагалось выпить «капельку – только чтобы согреться». Таким образом соблюдался этикет, согласно которому женщине в обществе пристало демонстрировать отвращение к алкоголю. Если гости приходили днем, то присказка менялась: «Выпейте, милочка. Немного алкоголя перед обедом способствует пищеварению».
Если пожилой гость не имел пока вязаного жилета, бабушка, показывая тот жилет, что был на данный момент в производстве, с веселым лукавством замечала: «Я бы и вам подарила такой, если бы была уверена, что ваша супруга не против». – «Подарите, подарите! Я буду очень рада!» – вскрикивала обычно «супруга». «Но я не хочу служить яблоком раздора», – кокетливо предостерегала бабушка. И пожилой джентльмен говорил что-нибудь галантное о ношении жилета, связанного «вашими прелестными ручками».
После того как все расходились, щеки бабушки розовели ярче обычного и она как будто даже становилась выше ростом. Бабушка обожала принимать гостей.
– Бабушка, можно я посижу с тобой?
– Зачем? Почему бы тебе не пойти к Женни?
Селия с минуту помедлила, прежде чем ответить. Наконец она очень серьезно произнесла:
– В детской сегодня не все так мирно, как хотелось бы.
Рассмеявшись, бабушка сказала:
– Ну что же, посиди.
У Селии редко, но все же случались размолвки с Женни, и тогда девочка чувствовала себя глубоко несчастной и одинокой. Сегодня, когда после обеда начали играть в куклы, ничто не предвещало неприятностей, но потом – как гром среди ясного неба – произошла ссора.
Они обсуждали расстановку мебели в кукольном домике, и Селия, споря с Женни, воскликнула:
– Mais, ma pauvre fille![18]
Этого оказалось достаточно, чтобы Женни залилась слезами и разразилась потоком французских причитаний.
Да, конечно, Селия права, она самая настоящая pauvre fille, и ее родители бедны. Но они честные и уважаемые люди, а с ее отцом здоровается за руку сам господин мэр города По.
– Да разве я… – опешила Селия.
Женни не дала ей говорить.
Разумеется, la petite мисс, такая богатая, у которой столько красивых дорогих платьев, родители которой путешествуют, считает, что она, Женни, ничем не лучше уличной нищенки.
– Да я же не говорю… – снова попыталась прервать ее несказанно удивленная Селия, и снова безуспешно.
Но даже les pauvres filles[19] имеют гордость! Она, Женни, имеет, и она оскорблена. Она оскорблена до глубины души.
– Но я же люблю тебя, Женни! – с отчаянием воскликнула Селия.
Женни не хотела слушать. Она вытащила шитье и, оставаясь глухой к мольбам и уговорам Селии, принялась обметывать воротник халата, предназначенного для Madame. Селия не могла знать, что за обедом Мэри и Кейт изводили Женни намеками на бедность ее родителей, которые забирают у дочери все ее жалованье.
Растерянная и недоумевающая Селия спустилась в столовую.
– Чем же ты хочешь заняться? – спросила бабушка, глядя на внучку поверх очков и роняя на пол большой клубок шерсти. Селия подобрала его.
– Расскажи, как ты была маленькой и что говорила, когда приходила после ужина в гостиную.
– Мы все, дети, спускались вниз, стучались, и отец нам говорил: «Войдите». Мы входили и закрывали дверь. Осторожно – запомни, детка. Леди никогда не хлопает дверью. А в дни моей юности леди вообще не прикасались к дверям, потому что это портит руки. На столе стоял графин с имбирным элем, и каждый из нас получал по бокалу эля.
– А потом, потом вы говорили… – подсказала Селия, которая знала эту историю наизусть.
– Да, потом мы по очереди говорили: «Мое почтение вам, батюшка и матушка».
– А они?
– А наши отец и мать отвечали: «Наша любовь вам, дети».
– О-о! – в восторге простонала Селия. Она, неизвестно почему, всегда с упоением выслушивала рассказ об этом эпизоде бабушкиного детства. – Теперь расскажи, как вы с дядей Томом пели в церкви псалмы.
Не переставая вышивать, бабушка повторила и эту популярную историю.
– В церкви была такая большая доска, где писали номера псалмов, которые следует петь во время службы. И регент смотрел туда и говорил нам, какой псалом начинать. У него был сильный красивый голос. И вот он говорит: «Споем во славу Господа псалом номер…» – и тут замечает, что доска перевернута, и опять говорит: «Споем во славу Господа псалом номер…» А потом и в третий раз: «Споем во славу Господа псалом… э-э, Билл, чтоб тебя, быстро поставь доску как надо».
Бабушка была талантливой актрисой. Она неподражаемо умела передавать выговор и манеры кокни.
– А вы с дядей Томом засмеялись, – подсказала Селия.
– Да, мы засмеялись, и наш отец увидел – и все. Когда мы пришли домой, нас с Томом отправили спать без обеда и без ужина. А это было в Михайлов день, и на обед у нас был жареный гусь с яблоками.
– И вас оставили без гуся.
– Да, нам ничего не дали.
Селия на несколько минут глубоко задумалась, в который раз поражаясь жестокости наказания. Потом, вздохнув, попросила:
– Бабушка, давай я буду цыпленком.
– Ну ты же большая девочка, Селия.
– Нет, бабушка. Я буду цыпленком.
Бабушка отложила в сторону вышивание и очки.
Комедия начиналась в магазине мистера Уайтли. Бабушка являлась в магазин и требовала, чтобы владелец собственноручно выбрал для нее самого лучшего цыпленка для торжественного обеда. Бабушка играла и за себя, и за мистера Уайтли. Цыпленка выбирали, заворачивали (Селию в газету), приносили домой, начиняли фаршем (довольно хлопотное дело), связывали крылышки и ножки, насаживали на вертел (здесь «цыпленок» верещал от восторга), жарили в печи, подавали на стол, и тут наступала кульминация: «Сара, Сара! А цыпленок-то живой!»
Бабушка была несравненным товарищем по играм. Играть с ней было интересно потому, что игре она отдавалась целиком, по-детски, и получала от нее огромное наслаждение. Кроме того, бабушка была добра – добрее мамы. Если Селия часто и подолгу приставала к ней с просьбой, бабушка в конце концов сдавалась. И тогда она могла позволить Селии даже те вещи, которые «вредны для детей».
Селия получила два письма – от мамы и от папы. Оба письма были написаны четкими печатными буквами.
«Здравствуй, мой маленький котенок, – писал папа. – Как ты там живешь? По-прежнему мучаешь Женни опасными прогулками? Как твои танцы? Представь себе, здесь у людей почти черные лица. Бабушка написала мне, что вы с ней собираетесь пойти в театр пантомимы. Я надеюсь, что ты хорошо себя ведешь и помогаешь во всем бабушке, которая так тебя любит. Дай Голди за меня конопляное семечко. Целую,
«Здравствуй, моя драгоценная крошка, – писала мама. – Я очень по тебе соскучилась, но я знаю, что тебе хорошо у бабушки и что вы с ней очень дружно живете. Здесь цветут чудесные цветы и каждый день светит солнце. Будь умницей и напиши от меня Раунси, а бабушка подпишет конверт. Напиши ей, пожалуйста, чтобы на Рождество она срезала розы и послала их бабушке. И еще пусть нальет большое блюдце молока для Томми. Целую мою малышку крепко-крепко.
Милые, милые письма. Какой-то странный комок встал в горле. Мамины розы – на клумбе под изгородью. Как мама устраивала их в чаше со мхом и говорила: «Посмотри, как красиво они раскрылись». Мамин голос…
Томми, их большой белый кот. Вечно жующая Раунси.
Дом, как хочется домой. И чтобы дома была мама. О, мама, мама…
– А что это ты плачешь? Разве у нас засуха? – спросила бабушка, поднимавшаяся в свою комнату.
Это была любимая бабушкина шутка. Селия ее ненавидела. От этой шутки слезы у нее потекли ручьем. Селия не хотела видеть бабушку и вообще не хотела больше у нее жить. Сейчас от бабушки ей стало совсем тошно.
Протиснувшись в щель между бабушкой и перилами, Селия побрела вниз на кухню. Сара пекла хлеб. Подняв глаза от теста, она спросила:
– Получили письмо от вашей мамы, мисс Селия?
Поделиться книгой: