Хорт – сын викинга

– Боги не дали мне сына. Я берег меч для своего первенца… но теперь я стар, скоро уйду в Ирий…[26], если, конечно, Мокошь не сплела мне иную судьбу… и меч мне без надобности. Ты мне как родной сын. Тебе я и вручу это светлое оружие, чтобы ты сражался им во славу нашего рода.

– Учитель!.. – Морав в порыве огромной радости и благодарности упал на колени перед волхвом и поцеловал ему руку.

Больше юноша ничего не сказал, но слезы, которые помимо его воли потекли по щекам, были гораздо красноречивее любых слов…

Перунов день выдался на славу – ясный, теплый, безветренный. Жители городища готовились к празднику восемь дней. Хозяйки пекли огромные пироги – чтобы всем хватило, – а волхвы варили обрядовое пиво.

Утро Перунова дня началось с зачина – общего сбора всех мужчин тверди. Каждый дружинник имел при себе оружие, а те, кто победнее и кто был не в состоянии ходить в походы, вооружились ножами и топорами. Ворота городища отворились, и многолюдная процессия мужчин, во главе которой шли волхвы, старейшины и вождь Яролад, с песнями двинулась по направлению к капищу Перуна. Оно находилось в лесу, в дубовой роще неподалеку от тверди.

Мораву еще не приходилось бывать здесь. Только тот, кто имел право носить меч, допускался в капище (которое стерегли молодые волхвы), чтобы принести требу Перуну. В нем не горел священный огонь; он зажигался только во время жертвоприношений. Юноша с интересом рассматривал капище. Оно было совсем не похоже на храм Мокоши. Посреди него, в круге из камней, стоял дуб, пораженный молнией, на котором был вырезан грозный лик Перуна, раскрашенный золотой и серебряными красками. Такие дубы почитались особенно, а обереги, посохи, жезлы и стрелы, сделанные из них, считались лучшими хранителями от Нави[27].

По бокам Перуна стояли два камня со стесанными верхушками; видимо, для того, чтобы на них можно было сидеть, как на скамейках, решил Морав, что и подтвердилось вскорости: на один из них сел Рогволд, а на другой – Яролад. В нижней части дуба с ликом Перуна было закреплено большое колесо с шестью спицами. Его обод был покрашен в красный цвет, а спицы покрыты позолотой. Они изображали молнии Перуна и его разящие стрелы.

Перед кумиром стоял большой камень с углублением посредине; на нем зажигали жертвенный огонь. Эта процедура считалась далеко не простой. Огонь для жертвенника должен быть живым, поэтому его добывали трением с помощью священного огнива, представлявшего собой две деревяшки. Такой способ добывания огня был хорошо известен Мораву, он сам это делал много раз, но юноша очень удивился, что тонкие стружки и сухой мох загорелись очень быстро. Уж он-то знал, что для этого нужно было хорошо потрудиться, да так, что пот прошибал.

Волхвы, хранители капища, подбросили в огонь дубовых поленьев и все собравшиеся начали славить Перуна. После этого волхвы произнесли слова молитвы богу-громовержцу, и вои приступали к освящению оружия: на щиты, сложенные перед капищем, положили мечи, топоры, копья, ножи и булавы. Рогволд зажег от жертвенного огня факел, прикоснулся им к груде оружия и начал молиться на древнем языке:

– Пожещемоти, боже! Яко се намо деяцеши суру пити. Смертию а на врази грендешеши, а тоя беяшеши мещем твоем. Мовлено мзгоу а свентем мрещиши ощесы. А анъщ на не натенчаше, або исиан знещенти то, убо Пероуну ат омовленхомсен. Яко онь с незбавитихом сверзи грябе ида инде то иден, яко хощеши ты. А зобых имо упрензвенцещи а громовити на ны. А то бысте сила тва на нь поля о плоднящи а гръм, ижде лиящетисен а онь и тьму сем облази, яко идехом по въле твоеи. Азъ бо утрениа слава ти ренще наимах. А тако рцемо, яко благо есь а под тащ благ наших. Упръщеная оны суте, яко овця утещашут. Да имеши ны ве все дниа! Да будехом ти вирни и до конце славы твоея. Отще бо наше сен да вожде а да бендищи тако во си дни. Жъртву ти правихом овщане бращно. А тако поем славу а великоща твоя…

Мало кто (за исключением старцев волхвов) понимал, что говорит Рогволд, но этого и не требовалось; торжественные слова молитвы вливались прямо в души воинов, поднимая боевой дух и добавляя силы мышцам. Мораву казалось, что словеса старого волхва поднимают его над землей, а взор достает до самого входа в Ирий.

После освящения оружия в круг вышли два дружинника, чтобы провести бой «Перуна» с «Велесом». Он длился недолго и закончился победой «Перуна», который вернул стадо небесных коров – с десяток глиняных фигурок. После этого воины принесли игрушечную ладью с дарами и поставили на краду[28] – бревна для погребального костра, сложенные колодцем вне пределов капища. Рогволд, раздевшись по пояс, возжег краду и стал творить молитвы вместе с волхвами, пока костер не прогорел. Затем воины насыпали над пеплом могилу и начали тризну – обрядовые бои на могиле.

Морав смотрел на все это действо как во сне. Огонь жертвенника, ароматный дым от крады (в ладью положили разные пахучие травы, в том числе и конопля), азартные крики сражающихся, звон мечей, подбадривающие возгласы воинов, переживающих за своих товарищей – бои обязательно должны были заканчиваться победой одного из них, что означало небольшую царапину на теле, нередко весьма болезненную, – кружили голову юноше и казались захватывающим сновидением. Легко раненные поединщики лишь посмеивались, когда волхвы перевязывали кровоточащие царапины. Они не считали себя побежденными, наоборот – кровь, пролитая во славу Перуна в его капище, считалась самой лучшей жертвой.

А в голове юноши билась, как птичка в силках, одна-единственная мысль: «Когда?! Когда наступит и мой черед?!»

Он не был единственным, кому предстояло пройти обряд посвящения в воины в этот день. Рядом с ним стояли еще шестнадцать его товарищей по детским играм. Они держались отчужденно, особняком, будто Морав был чужим. В их взглядах, которые он иногда ловил на себе, явственно читалось опасение, смешанное со жгучим интересом. Ведь Морав был единственным волкодлаком во всем городище. Даже дружинники обращались с ним предупредительно, и в глаза Мораву старались не смотреть.

Наконец поединки закончились, и как раз к этому времени прогорел костер, который зажгли поодаль от крады. Волхвы-потворники разровняли горящие уголья, и образовалась «огненная дорожка» длиною в пять-шесть шагов, по которой предстояло пройтись босыми ногами всем посвящаемым. Дорожка называлась «огненной рекой». Идти нужно было небыстро, это знали все юноши. Знали и боялись – первое испытание могло стать последним.

Морав был само спокойствие и отрешенность. Рогволд учил его, как сосредотачиваться перед вхождением в «огненную реку», и юноша, которого поставили на уголья первым, прошел весь путь медленным шагом, словно по горячему летнему песку на берегу моря. Воины одобрительно загудели; им понравилась его выдержка.

Первое испытание прошли не все. Двое юношей, сгорая от стыда и морщась от боли в обожженных ступнях, соскочили с «огненной дорожки» и поторопились скрыться за спинами зрителей. Морав мысленно улыбнулся; он знал про «огненную реку» и не раз ходил по угольям костра. Волхв научил его не ощущать боль, даже самую сильную.

Второе испытание для посвящаемых было не проще. Оно не приносило боли, но могло закончиться досадной неудачей. Юношам предстояло с завязанными глазами дойти до дуба, который находился на расстоянии сорока шагов от капища. Для этого они должны были «запомнить» босыми ногами все препятствия на пути к дубу, священному дереву Перуна, определяя по пению птиц и дуновению ветра нужное направление. Мораву завязали глаза, и Яр-Тур провел юношу, поддерживая под руку, сначала к дубу, а затем вернул обратно.

– Пусть Перун укажет тебе путь! – торжественно провозгласил Рогволд, и Морав, сосредоточившись, уверенно направился в сторону дуба.

Он уже почувствовал нужный душевный подъем – у него открылся «третий глаз». Морав как бы видел себя со стороны, с высоты птичьего полета. Поэтому путь до дуба он проделал быстрым уверенным шагом, словно и не было у него на глазах плотной повязки. Возвратившись к капищу, юноша поймал ободряющий взгляд Рогволда, в котором читалась гордость за ученика.

И на то были веские причины. С мыслевидением юноши волхву пришлось здорово повозиться. Морав никак не мог взять в толк, что человек способен видеть и с закрытыми глазами, зреть мыслию то, что доступно лишь вострому глазу. Рогволд отводил юношу в незнакомую лесистую местность и предлагал ему представить себя ястребом. Морав долго изучал окрестности, ходил кругами, представляя, как участок леса и поляна выглядят с высоты, а затем пытался обойти местность с завязанными глазами. Он учился около трех лет, и все безуспешно, пока однажды у него не случилось какое-то прояснение в голове, которое он мысленно назвал «третьим глазом».

С той поры Мораву достаточно было отрешиться от всего земного и представить себя птицей, как в его воображении появлялась нужная ему местность, притом в подробностях. Однажды он пытался достать мыслию даже до Ирия. Но едва взгляд Морава пробил тучи и перед «третьим глазом» начали вставать немыслимо красивые дворцы в ярком голубовато-белом сиянии, как раздался страшный грохот, и какая-то неведомая сила свергла его на землю, где он и пролежал без памяти почти сутки, пока Морава не отыскал Рогволд.

Хорошо, что он не ушел далеко от городища, а остановился возле священного ключа с удивительно вкусной водой. Именно отсюда русы брали живую воду для приготовления сурицы, меда и пива.

Когда Рогволд узнал причину столь странного случая, он потемнел, как грозовая туча, и впервые разъярился. Волхв начал осыпать своего ученика упреками за его богохульство, а после, немного остыв, сказал, что боги проявили к Мораву неслыханную милость, оставив в живых. Получив столь серьезную взбучку, Морав даже перестал помышлять еще раз увидеть Ирий, зато после этого злосчастного случая все его чувства сильно обострились, и «третий глаз», прежде несколько замутненный, стал различать на земле мельчайшие предметы.

Второе испытание все юноши выдержали с честью. А как не выдержать, если будущих добытчиков приучали с малых лет не просто чувствовать природу, а сжиться с нею, стать былинкой среди трав или малой пичугой в птичьей стае.

Третье испытание не представляло для Морава особой сложности. Нужно было найти среди нескольких предметов самый нужный и отгадать за три попытки три загадки. Предметом оказалась игла, без которой не сошьешь себе одежду, а загадки он знал.

Первой загадкой была: «Без рук, без ног, а ворота отворяет». Вторая: «По всей сковороде лепешки, посредине пышный хлеб». Третья загадка: «Печь день и ночь печет, а невидимка дошлую ковригу выхватывает».

«Ветер. Небо, звезды и луна. Смерть», – без запинки ответил Морав все три отгадки. Никто из присутствующих на торжестве особо и не удивился; ученик самого Рогволда не может быть глупцом. Один из бывших приятелей Морава, которого звали Сокол, не прошел третье задание, и его закопали в землю, закидав дерном, где он должен был лежать до тех пор, пока его не выручит другой испытуемый, отдав ему одну или две из своих попыток. Это была проверка юношей на взаимовыручку.

Мораву нравился Сокол, с которым он дружил с детства и который был превосходным стрелком из лука, поэтому щедро отдал ему три свои попытки, которые тот с успехом сумел использовать. Возвращаясь к остальным посвящаемым, Сокол бросил на Морава взгляд, в котором явственно читались огромная благодарность и признательность. Теперь Морав был уверен, что Сокол и впредь будет ему преданным другом.

Именно об этом не раз говорил Рогволд: «Чтобы занять высокое положение, нужно завоевать доверие и уважение окружающих. Это нелегко, но к этому нужно стремиться. Поступись малым и получишь в ответ гораздо больше».

Наконец началось последнее испытание, самое трудное. На посвящаемых началась настоящая охота. Они должны были уйти от погони, спрятаться в лесу или высокой траве, а затем пробраться через цепь охотников к священному дубу и коснуться рукой его листвы. Здесь уже каждый из юношей должен был постоять сам за себя.

Морав не питал надежд, что его будут искать спустя рукава. Скорее наоборот – волкодлака станут выслеживать лучшие следопыты городища. Он бежал по лесу и знал, что скрыть от них следы на земле невозможно. Значит, нужно подняться в воздух. Конечно, даже самые знатные волхвы не умели летать, но ходить по веткам Морав мог, как белка.

Он спустился в низинку, добежал до груды валунов, забрался на камни, стараясь не повредить мох на их крутых блоках, чтобы не оставить следов, а затем подпрыгнул, уцепился за ветку дуба и поднялся повыше. Эту дубраву он давно заприметил. Вековые деревья стояли так близко, что их ветви переплетались. Благодаря своему расположению – от моря дубовую рощу защищала высокая гряда и ее почти не трогали злые северные ветры – некоторые дубы в ней были вечнозелеными. Дуб у русов считался священным деревом, а вечнозеленый – тем более, и, казалось бы, дубрава – самое то место, где могло находиться капище Перуна, тем не менее эту местность жители городища избегали.

По старинным преданиям, дубовую рощу облюбовали зловредные лесавки – дети лешего и болотной кикиморы. В холодное время года они питались в основном желудями, поэтому земля в бору хрустела под ногами, и ноги утопали в ней, как в ворохе звериных шкур. Это были скопившиеся за долгие годы скорлупки желудей. Лесавки не отказывали себе в удовольствии пошалить; они могли сбить путника с дороги, запутать тропу, а то и обсыпать его с головы до ног трухой или обмотать паутиной, да так, что человек становился похожим на кокон бабочки. В общем, место было нехорошим.

Но Морава это не остановило. Творя заклинания, он храбро двинулся по ветвям в глубь дубравы. Ветки и сучья дубов были толстыми, так что соблюдение равновесия не требовало больших усилий. Постепенно он углубился в такие заросли, что не видно было ни земли, ни неба. Ветви настолько плотно переплелись, что Мораву приходилось уже не просто идти по ним, перепрыгивая с одной на другую, а пролазить между сплетениями. Но для гибкого мускулистого тела юноши это обстоятельство не было серьезным препятствием, мешали только преграды из паутины, от которой хотелось чихать. Но Морав сдерживал такие порывы, чтобы не выдать себя ни единым звуком.

Неожиданно он резко остановился, будто наткнулся на невидимую глазом препону. Сбоку от его воздушной «тропы» виднелось странное сооружение, похожее на огромное птичье гнездо, только шаровидной формы и с круглым отверстием-входом. Морав нерешительно шагнул вперед… и тут из «гнезда» выскочило странное, невиданное им доселе существо, размером с медвежонка.

Оно было мохнатым, с большими волосатыми ушами торчком и тонкими ручками, похожими на птичьи лапки, которые заканчивались узловатыми, обросшими шерстью пальцами с острыми когтями. Существо походило на человеческого уродца, но его обличье было каким-то несуразным. Физиономию странного существа, казалось, слепили с лица человека и заячьей мордочки. Даже два чрезмерно длинных верхних зуба были точно как у зайца и торчали наружу. Наверное, мохнатый уродец питался листьями и корешками растений.

От испуга юноша едва не свалился с ветки, но успел зацепиться за соседнюю, которая шла на уровне груди. Существо какое-то время смотрело на Морава большими круглыми глазами, которые горели желтым огнем, как у кошки в темноте, а затем негодующе заверещало и прыгнуло вниз. Морав проследил за ним взглядом и увидел, что существо не упало на землю, а буквально полетело среди ветвей, цепляясь за них руками-лапками. Вскоре оно исчезло с поля зрения, и Морав перевел дух.

Лесавка! Он встретил лесавку! В этом у юноши не было ни малейшего сомнения. Но старики говорили, что они больше похожи на людей, нежели это мохнатое лупоглазое чудище…

В дубраве Морав долго не задержался. Он услышал стрекот сорок, который постепенно отдалялся, и с удовлетворением улыбнулся. Волхв научил его, как уходить от присмотра этих лесных стражей, которые по причине своего чрезмерного любопытства не пропускали ни одно живое существо, чтобы не обсудить его на своем птичьем языке. Даже лучшие следопыты племени не смогли скрыться от зорких сорочьих глаз, и теперь птицы преследовали их, что называется, по пятам. Погоня потеряла его след, а значит, пора сворачивать к священному дубу. Это был немалый крюк, но Морав бегал лучше всех среди юнцов городища, поэтому не сомневался, что обогнать его, чтобы перехватить на подходе к дубу, не сумеет никто.

Так и случилось. Занимавший целую поляну священный дуб, кряжистый великан в пышной шапке зеленых листьев, загадочно шумел. Сгорая от нетерпения, Морав хотел бегом пересечь открытое место, но что-то его остановило. Прислушавшись, он быстро набрал охапку разных трав, обтыкался ими, и стал похожим на небольшой лохматый стожок сена. Затем, наметив места, где росла трава повыше и погуще, Морав лег на землю и очень медленно пополз к дубу.

Ему показалось, что он полз целую вечность. И чем ближе становился дуб, тем сильнее в нем крепла уверенность, что за поляной кто-то наблюдает. Но кто? Ведь за ним точно не могли проследить, в этом юноша не сомневался.

Наконец узловатый ствол дуба закрыл Мораву весь лес. Он уже добрался до кореньев священного дерева, которые раскинулись на половину поляны, и теперь они скрывали его от взгляда наблюдателя. Измерив взглядом расстояние до дуба, Морав вскочил на ноги, бросился вперед, взлетел по стволу вверх, как белка, и с торжествующим криком начал оглаживать зеленую, словно лакированную листву. Все, он победил!

Морав спрыгнул на землю – и увидел широкую улыбку на бородатом лице Яр-Тура. Старый воин не стал бегать по лесу вместе с более молодыми следопытами племени, а устроился неподалеку от священного дуба, чтобы понаблюдать, кто первым из посвящаемых доберется до поляны.

– Я был уверен, что ты всех обведешь вокруг пальца, – прогудел он своим басищем, довольно похлопывая себе по животу. – Так и вышло. Знать, не зря я с тобой возился столько лет. Но ты и меня провел, негодник. Ужо я смотрел, ужо смотрел, – все глаза проглядел. А оно вишь как получилось… И меня в дураках оставил. Как ты ухитрился пробраться к дубу незамеченным, ума не приложу. Колдовство, чистое колдовство.

– Никакого колдовства, – весело ответил Морав. – Я делал все так, как ты меня учил.

Яр-Тур с недоверием посмотрел на его наряд – часть травяных пучков уже была утеряна, и юноша напоминал плохо ощипанного гуся, – пожевал губами и ответил:

– Так-то оно так, да не совсем так. Без колдовского туману здесь не обошлось, ей-ей. Волкодлак – он и есть волкодлак… Хорошо, я, старый дурень, не пошел по твоему следу, решил полежать в тенечке, поберечь силы. То-то стыдобища была бы… Один из лучших следопытов племени – и так опростоволосился. Ты, это, не говори никому, что я тебя проморгал, – попросил старый дружинник. – Договорились?

– Договорились, – с легким сердцем ответил Морав, и они пошли к капищу…

Все юноши выдержали четвертое испытание с честью. Правда, Морав подозревал, что следопыты, отправившиеся за ними в погоню, не шибко усердствовали. К тому же не прошедших последнее испытание не лишали возможности получить светлое оружие. Их только понижали в статусе. Все прекрасно понимали, что от опытных воинов скрыться трудно, а то и невозможно. Они «читали» лес, как волхвы руны.

Одна-единственная сломанная веточка и едва заметный след на траве могли подсказать опытному следопыту столько, что в голове не вмещалось: и сколько человек прошло по лесу, и какого они роду-племени, и куда держат путь, и какой у них вес. Если большой, значит, это воины с оружием, а то и в броне, которые пришли с недобрыми намерениями. Небольшой вес и узкая обувь указывали на охотников из других племен, позарившихся на богатые охотничьи угодья русов. В отличие от воинов, которые носили большей частью или простые чеботы, или тачаные сапоги, охотники предпочитали мягкие поршни. Их делали из целого куска мягкой кожи, подбирая его по краю кожаным ремнем, которым обматывали ногу, чтобы поршни не спадали.

Что касается того, кем были пришлые, то их выдавал запах тел и одежды. Следопыты определяли, какого они роду-племени, как волки – верхним чутьем. У каждого народа был свой запах, и Мораву приходилось долго учиться, чтобы разобраться в тонкостях этой сложной науки.

Для этого у волхва было много одежды и обуви практически всех представителей племен, населявших побережья Варяжского моря. Он хранил все это барахло в плотно закрытых кожаных мешках. Рогволд заставлял своего ученика принюхиваться к тряпкам и определять, кому они принадлежат. Со временем Мораву достаточно было лишь легкого дуновения ветерка, чтобы узнать, чья одежда лежит на пригорке в некотором отдалении…

Морав едва не подпрыгивал на месте по причине огромного возбуждения. Его почему-то поставили в конец очереди, и он изнывал от нетерпения. Некоторые юноши – из семей, что побогаче, – получали мечи, а те, кто победнее, – боевые топоры. Ритуал несколько затянулся, и на капище опустился тихий летний вечер. В краду подбросили поленьев, и огонь поднялся высоко, ярко осветив место священного действа.

Иногда ему на ум приходило встреча с лесавкой, и он невольно вздрагивал. Что это было? Какое-то грозное предупреждение, посланное богами, или некая милость, доверие, высказанное к нему лесными духами? Ведь лесавок никто не видел с давних пор. В старые времена их было гораздо больше, и русы иногда встречали их в своих охотничьих угодьях.

Кроме желудей и сладких корешков лесавки не прочь были полакомиться еще и мясом. Нередко случалось, что они утаскивали добычу из ловчих петель и сетей. Лесавки мужского рода назывались лесовичками. Скорее всего, Морав встретился именно с лесовичком. Для ублажения лесавок, дабы они не воровали дичь из ловушек, охотники оставляли в лесу сладкие коврижки и мясные обрезки. Об этом Мораву рассказал Рогволд.

Но с некоторого времени лесавки затаились, будто предчувствуя недоброе. Волхвы и старейшины в один голос говорили, что виною тому новая вера, которая пришла к племенам, проживающим на берегах Варяжского моря, с Востока.

– Эй, ты уснул? – Сияющий Сокол, который получил новенький меч, легонько подтолкнул Морава. – Пришел твой черед…

Морав подошел к пылающей краде на деревянных, негнущихся ногах и встретил подбадривающий взгляд Рогволда. Волхв держал в руках ножны с вложенным в них мечом. Мораву одного взгляда на оружие хватило, дабы определить, что такого меча ему еще не доводилось видеть. Даже у вождя Яролада ножны были поплоше, не говоря уже о «яблоке» рукояти, на которой сверкал, словно кровавый глаз, большой красный камень.

Оружие явно было заморским, о чем свидетельствовала оковка ножен: на медном устье неведомый мастер вычеканил крылатых львов, а наконечник выполнил в виде волчьей пасти, заглатывающей ножны. Их изготовили из черного дерева и покрыли лаком, который местами несколько пообтерся. Видимо, оружие не раз побывало в сражениях. На перевязь пошла прочная бычья кожа – толстая, но очень мягкая, с вытисненными на ней рунами.

– Прими этот меч, сын мой! – торжественно провозгласил Рогволд и надел на Морава перевязь с мечом. – Ты достойно выдержал испытание.

Морав, едва сдерживая бурное ликование, выхватил меч из ножен, поднял его высоко над головой и взялся руками за оба конца.

– Гой! Гой! – Боевой клич русов взметнулся к небу.

– Именем Света, именем Рода, именем силы его! – Рогволд начал творить молитву. – Перун насылает благость на призывавших ее. Силу и славу, твердость и ярость, даждь нам Перун в бою. Громом явленный, будь вдохновенным, волю яви свою. Именем Сварога воину силу даждь. Сыну и брату, другу и вою, волю свою яви. Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть, тако еси, тако буди! Гой!

– Гой! – проревели русы.

И в этот момент раздался раскат грома. В предвечерней тишине он зазвучал особенно мощно и гулко. Все мигом притихли и обратили взоры на запад. Оттуда надвигалась гроза. Молнии кромсали черные тучи, и небо над лесом озаряли яркие всполохи.

«Перун подал знак… Что он означает?» – озабоченно думали одни волхвы. «Не к добру все это…» – мрачно вздыхали другие. «Быть сечи великой…» – сделали вывод опытные вои. Только Морав, по-прежнему держа над головой светлую стальную полоску клинка, глядел в бескрайний небесный простор, на котором начали появляться первые звезды, и чувствовал необычайную радость и прилив богатырских сил.

Глава 4

Скедия

Морав неторопливо шагал у самой кромки прибоя и размышлял. После того как ему вручили меч, в его движениях исчезла юношеская порывистость и появилась мужская солидность и обстоятельность. Он посуровел, подтянулся и даже, как казалось со стороны, раздался в плечах.

Меч, дар Рогволда, вызвал восхищение не только у Морава, но и у видавших виды воев. На ладонь длиннее мечей дружинников, он имел широкий дол, конец клинка был не округлый, как обычно, а острый, но главным его достоинством была чрезвычайно прочная сталь, из которой изготовили оружие. Серебристый клинок с узором, похожим на завитки сизого дыма, был очень красив. А чего стоила рукоять! Она была бронзовая, с рельефным орнаментом в виде невиданных чудовищ, перевитых гибкими растениями.

Что касается красного яхонта[29], вставленного в «яблоко», то он и вовсе имел огромную цену. Мало того что яхонты привозили из-за далекого моря, так они еще были и самыми сильными оберегами, потому что посвящались Яриле – богу солнца, обладающему неудержимой силой, страстью и чистотой помыслов.

Мораву было о чем подумать. Все его мысли занимали приготовления к предстоящему походу. Дело заключалось в том, что все юноши, прошедшие посвящение, становились молодыми воинами-«волками». Некоторое время они должны были жить вдали от городища волчьей жизнью, воюя и занимаясь разбоем, дабы доказать свою молодецкую удаль, чтобы их потом приняли в младшие дружинники. На общем совете посвященных все они в один голос выбрали себе форинга – вожака. И им оказался Морав!

Сокол шутил:

– Мы теперь твои верные хускарлы![30]

Это доверие стало для Морава большой неожиданностью. Его угнетала отчужденность бывших товарищей по детским играм, которые не очень желали с ним общаться и (как ему казалось) смотрели на него словно на чужака. А тут – форинг! И только на следующий день он понял, почему так случилось.

Перед советом Рогволд вынес из дома уже готовую шкуру белого волка, с поклоном вручил ее Мораву и велел надеть. Юноша исполнил его наказ с некоторым внутренним сопротивлением. Ему казалось, что появиться в волчьей шкуре перед сверстниками будет не совсем прилично. Могло создаться впечатление, будто он кичится тем, что добыл такого редкого и знатного зверя.

Морав понял замысел хитроумного волхва лишь тогда, когда показался своими товарищами, которые вечерней порой в полном воинском облачении собрались у костра за пределами городища, на лесной поляне. Рогволд хорошо знал, какими способностями обладает Морав, поэтому считал, что форингом «волчьей дружины» должен быть только его ученик, хотя среди посвященных находился сын вождя племени Яролада, которого звали Гардар. Это был крупный заносчивый юноша, который уже примерялся к отцовскому жезлу власти. Сила у него была большая, но умом он не блистал, и это обстоятельство очень удручало его родителей.

Волчья шкура, накинутая на плечи Морава, из-за своей величины и впрямь напоминала воинский плащ. В ярком свете костра ее густой мех блестел и переливался разными оттенками белого цвета. Лицо Морава, которое выглядывало из пасти зверя, было устрашающим. Волхв так искусно выделал волчью шкуру, что голова зверя служила юноше шлемом. Для большей его прочности Рогволд вставил в его купол стальные пластины, изогнутые дугами, и сделал подбой из толстого войлока – чтобы голове Морава было уютно и чтобы войлок смягчал удары.

Но и это еще не все. Волхв вклеил в пустые глазницы кусочки шлифованного алатырь-камня. Солнечным днем каменные глаза испускали золотое свечение, а в неверном, колеблющемся свете костра загорались адским пламенем, от которого брала оторопь. Завидев Морава в этом одеянии, юноши шарахнулись в сторону и схватились за оружие. Испугать их было сложно, но это случилось. К тому же Морав вполне мог напустить морок, как его учил волхв.

После его избрания форингом, все стали судить-рядить, куда пойти и с кем воевать. Предложения не отличались разнообразием: напасть на соседей, которые жили в лесах, пограбить и быстро убраться восвояси. Так делали все предшественники «волчьей дружины», и им не было смысла менять что-либо. Правда, племена, с которыми у русов были постоянные стычки – в основном из-за охотничьих угодий – жили бедно, и у них, кроме пушнины, разжиться было нечем.

Морав, как временный вождь, взял слово последним.

– Нападения на жалкие селения племен меря, веси, мордвы и ливов не принесут нам ни воинской славы, ни знатной добычи, – начал он размеренно, обдумывая каждое слово. – Будет как с некоторыми «волчьими дружинами» прежних лет: ходили по шерсть, да сами вернулись палеными. Племена эти бедные, но коварные. У них везде засеки да хитрые ловушки, и дерутся они до последнего, не желая оказаться в плену.

– И что же ты предлагаешь… форинг? – с нажимом на последнем слове, не без издевки спросил Гардар.

– Пойти воевать чудь![31] – отчеканил Морав. – Только у чуди есть чем знатно поживиться.

После его слов у костра воцарилась тишина. Чудь! Лет двадцать назад это могучее племя пытались обломать варяги, одно время даже брали с чуди дань – по серебряной монете и веверице[32] с дыма, – но совсем недолго. Воины чуди потопили несколько драккаров, а пленных варягов принесли в жертву своим богам. С той поры морские разбойники обходили берега, где живет чудь, дальней стороной.

– Мы все там ляжем, – наконец нарушил тишину Могни.

Он был даже крупнее Гардара, отличался медвежьей силой, незлобивым характером и рассудительностью убеленного сединами мужа.

– Может быть, – сдержанно ответил Морав. – Если попрем со всей своей силы и дури. Однако на то мы и «волки», чтобы не лезть напролом, а взять все, что нам нужно, с помощью терпения и хитрости. И самое главное: ежели мы повоюем чудь и вернемся с богатой добычей, уважение и почет нам будут обеспечены.

Последнюю фразу Морав сказал для туговато соображавшего Гардара. При всем том он пользовался среди большинства сверстников непререкаемым авторитетом из-за недюжинной силы и высокого положения своего отца, и Мораву не хотелось, чтобы Гардар порушил его планы. А они были весьма дерзкими. Только о своей задумке Морав решил поведать дружине уже на месте.

Из бесед с Рогволдом он узнал, что в некоем потаенном месте на побережье Варяжского моря, в ельнике, находится главное божество чуди. Этот идол сделан из серебра, прикреплен к самой матерой лесине и держит в руках большую золотую чашу. Там же находятся и богатые дары чуди своему божеству. Украсть идола и окружавшие его сокровища, по словам Рогволда, невозможно. А взять с боя – тем более. Возле идола постоянно находится сильная стража, а на подходе к заветному месту устроены такие хитрые ловушки, которых свет не видывал.

Почему рассказ старого волхва о божестве чуди запал ему в душу, Морав долго не мог понять. Пока однажды во время мыслевидения его «третий глаз» не показал ему некий мыс, от которого исходило золотое сияние. Морав попытался спуститься пониже, чтобы все рассмотреть в подробностях, но какая-то страшная сила вдруг обрушила на него черные вихри и бросила оземь. После этого у юноши болели все косточки, словно его и впрямь свергли с большой высоты на землю.

Таинственный мыс он быстро связал с идолом чуди; кто еще мог воспрепятствовать полету его мысли? Только силы божественные, тем более – чуждые. А когда Морав получил меч, то сразу же решил, что лишь такая знатная добыча поможет ему и его товарищам занять достойное положение в племени.

На следующий день после ритуала посвящения он снова попытался подняться над побережьем и узреть странный мыс. И у него все получилось. Дорожка была проторена, он точно знал, что и где нужно искать, поэтому мыс явился перед его мысленным взором очень быстро. На этот раз Морав поосторожничал; он не стал спускаться ниже, а просто хорошо запомнил очертания берега и, главное, великолепный ориентир – расположенную неподалеку от заколдованного мыса невысокую прибрежную горушку с сосной на макушке. Эта сосна отлично просматривалась со стороны моря.

Как она могла удержаться на этой верхотуре, одним богам известно. Злые ветры Варяжского моря изогнули и покорежили ее толстый ствол, узловатые кривые ветви не тянулись вверх, а почти стелились по земле. С некоторого отдаления сосна казалась стогом свежескошенной травы, которую заготавливали конюхи Яролада. (Вождь племени и военачальники имели боевых жеребцов. Кроме них, в тверди было несколько общинных кобылиц. В отличие от жеребцов они обладали мирным нравом и предназначались для обряда «посажения на коня» мальчиков, которым исполнилось три года.) Поэтому Морав был совершенно уверен в том, что обязательно отыщет таинственный мыс и «волчья дружина» умыкнет серебряного идола, представлявшего собой огромную ценность.

Услышав про уважение и почет, Гардар солидно кивнул: быть по сему. Его верные дружки, наблюдавшие за поведением своего предводителя, коим он являлся с малых лет, тоже поддержали замысел Морава. А остальным, в том числе сомневающимся и не очень храбрым, пришлось согласиться с мнением форинга, ведь слово вождя – закон…

Морав шел в потаенную гавань русов. Она была устроена в устье небольшой тихой реки, впадавшей в море. Гавань была достаточно просторна, чтобы вместить весь флот городища, и даже оставалось немного места для строительства новых судов. Ее тщательно охраняли – среди деревьев по берегам реки стояли небольшие крепостцы со стражей. В случае нападения на флот русов стражники зажигали бочки с горючей смесью, установленные в твердях на вышках. Завидев дым, из городища спешила подмога. Если враг нападал ночью, то стража подавала сигнал с помощью железного била, звук от которого был слышен далеко вокруг.

Флот был самым разным: лодки-однодеревки, челны размером побольше, корпусом которых служили крупные древесные стволы, выжженные изнутри и обтесанные снаружи топорами, набойные лодьи, основу которых составляла колода-однодеревка, лодьи-дощаники, сделанные целиком из досок. Основу этих лодий (каркас, к которому крепилась деревянная обшивка) составляли скрепы-ребра. Лодьи-дощаники способны были ходить по морю и именовались лодьями морскими или заморскими. Как лодьи набойные, так и лодьи-дощаники имели мачту, паруса, весла, уключины и якорь.

Их размеры особо не впечатляли; зато лодьи были подвижны, легки, имели небольшую осадку и чаще всего плоское днище. Это обуславливалось трудностям плавания по рекам, которые изобиловали порогами. Обходить их приходилось по берегу – тащить суда волоком. Стояли в гавани и несколько плоскодонных грузовых стругов, с которыми купцы ходили торговать на Русскую равнину. Они могли брать большой груз. На волоках струги разгружали и добро, предназначенное на продажу, перетаскивали на плечах до того места, где начиналась вольная вода, без порогов.

– А вот и форинг «волчьей дружины» пожаловал! – Такими словами, доброжелательно улыбаясь и явно немного подтрунивая, встретил Морава мастер, которого все прозывали Дымшей.