Помоги проекту - поделись книгой:
— Есть, товарищ полковник! — сказал Северин и положил трубку, чтобы тут же поднять ее вновь.
Валентин Иванович Твердолобов был чрезвычайно обрадован его звонком.
— Женька, ты его зацепил? Женька, ты его посадишь? — с надеждой в голосе повторял он. — Ты пойми, я могу его штрафами разорить, чекисты могут у него все отобрать, а его самого выжить за границу, конкуренты могут его убить, но посадить его можешь только ты. На тебя одного уповаю!
Северин не нашел в себе мужества убить светлую веру старого друга, тем более что тот готов был немедленно переслать по факсу перечень всех подконтрольных Каменецкому компаний.
Согласно схеме, найденной Максимом, музей Федорова располагался рядом со станцией метро «Беляево». Северин рассудил, что быстрее добраться на метро. И вот он уже шел от станции метро по направлению к центру, посматривая на номера домов. Когда-то, сравнительно недавно, при его уже жизни, это был самый край Москвы, спальный район. С тех еще лет осталась, наверно, какая-то патриархальность, эти палисадники перед пятиэтажными домами, на которых сейчас копошились пенсионеры, высаживавшие цветочную рассаду. Потом он миновал примету нового времени — стройку очередного «элитного» дома, чрезвычайно монументально смотревшегося на огромном плакате, возвышавшемся над забором. Потом опять пошли типовые белые дома, но уже повыше, шестнадцатиэтажные. Судя по номерам, музей располагался где-то здесь.
Странное место для музея! Все известные Северину музеи располагались в центре и, за исключением немногочисленных музеев-квартир известных людей, в отдельных зданиях, с непременными колоннами. Здесь ничем таким и не пахло. В нужном ему доме он обнаружил только районную библиотеку. Зашел внутрь, надеясь расспросить там о музее, где еще и расспрашивать, как не в библиотеке, и тут, наконец, увидел нужную вывеску. За добротной стеклянной дверью виднелся обширный зал с огромным министерским столом посредине, картины и портреты на стенах, полки с экспонатами, действительно, настоящий музей, пусть и маленький.
Дверь была заперта. Северин подергал ручку, постучался, никто не откликнулся. Пришлось идти намеченным путем, в библиотеку. Северин давно не был в публичных библиотеках, так давно, что он уже сам сомневался, бывал ли там когда-нибудь. В чем он не сомневался, так это в том, что в библиотеках в наши дни должны царить бедность и запустение. В этом мнении его укрепляли не столько репортажи по телевидению, сколько собственный опыт, ведь библиотеки стояли в хвосте длинной очереди за бюджетными подачками, на другом полюсе от милиции, и если уж у них… Да о чем тут говорить, только душу травить!
Тем сильнее его поразило внутреннее убранство библиотеки. Потолок, стены и пол, блестящие после недавнего ремонта, новая мебель, яркие непотрепанные обложки книг и — библиотекари. Северин ожидал увидеть пенсионерок-энтузиасток, служащих более по инерции и для общения, чем ради мизерной зарплаты. Ему же разом улыбнулись три молодые симпатичные женщины (к молодым Северин относил всех женщин, которые выглядели моложе его самого). Что осталось от старых времен, так это предупредительность и вежливость. Именно так, в представлении Северина, должны были говорить библиотекари не только в советские, но и в более ранние, благословенные времена. Вскоре появилась еще одна молодая, с небольшой натяжкой, женщина, представившаяся Юлией, которую Северин за отсутствием других характеристик окрестил хранительницей музея.
— Вы по поводу того ограбления! — радостно воскликнула она, ознакомившись с удостоверением Северина. — Вот уж не ожидали, что из-за такой мелочи к нам прибудет старший следователь из самого МУРа!
— Какого ограбления? — спросил Северин.
— Ну как же! Мы и заявление написали, хотя у нас не хотели его принимать. Ровно неделю назад ночью сработала сигнализация, приехала милиция на машине, но ничего не обнаружила, все было заперто. Мы уже днем обнаружили пропажу, копию рукописи Николая Федоровича.
— Эту? — спросил Северин, доставая из портфеля листок.
— Да! А говорили, не по нашему делу, — с легким укором в голосе и с понимающей улыбкой на устах сказала Юлия, — нет, не то! — воскликнула она, перевернув листок, — на нашем штамп был.
— Естественно, это копия, оригинал приобщен к делу как вещественное доказательство, — веско сказал Северин, — он, несомненно, будет возращен вам по окончании следствия и суда, — последнее вышло не очень убедительно, и Северин, почувствовав это, поспешил перейти к делу: — У вас есть какие-нибудь подозрения? Было ли что-нибудь необычное в предшествующие дни?
— Было! — сразу же воскликнула Юлия, что было неудивительно, женщины, конечно, все давно и не раз обсудили. — Посетитель был странный. В общем-то, мы к таким привыкли, учение Николая Федоровича пользуется сейчас большой популярностью и, как это часто бывает, помимо истинных последователей, озаренных светом веры и преисполненных желанием глубже погрузиться в изучение творческого наследия Николая Федоровича, оно привлекает всяких шарлатанов, а также людей, скажем так, неадекватных, короче, психически ненормальных.
Далекий от философских умствований Северин считал, что как раз истинные последователи, озаренные и преисполненные, относятся к последней категории, но свое мнение он оставил при себе.
— Как выглядел этот посетитель? — спросил он, оставаясь в строгих служебных рамках.
— Очень высокий, худощавый, лет тридцати пяти, красивый мужчина. Интеллигентный, с правильной речью, уснащенной какими-то даже старорежимными оборотами. Мы поэтому нисколько не удивились, когда он представился писателем, членом Союза писателей, сказал, что пишет детективный роман. Сказал несколько смущаясь и как бы извиняясь за издателей и публику, а также за себя за то, что вынужден потрафлять их заказам и вкусам. Объяснил, что по ходу действия преступник должен проникнуть в наш музей, и он, верный реалистической манере, пришел к нам, чтобы в описание не вкралось ни малейшей неточности. Ну, и мы все ему показали, — пришла пора смущаться Юлии.
— Понятно, — сказал Северин, сопровождая слово соответствующей улыбкой, — а какие еще приметы у него были, ну там усы…
— Разве я не сказала? — удивилась Юлия. — Волосы у него были длинные и борода окладистая, тоже длинная. Пока он с нами разговаривал, эта прическа и борода смотрелись очень органично, я хочу сказать, что они ему очень подходили и шли, а как он ушел, так они меня в сомнение ввели. Я даже подумала, не накладные ли. А уж как мы пропажу обнаружили, так мои сомнения обратились в уверенность. Я знаю, кто это был, — Юрий Павлович Погребняк!
Северину было знакомо это имя.
— Врач, — уточнил он.
— Врач! — такого вопля стены этого заведения культуры никогда не слышали и, Бог даст, никогда больше не услышат. Вслед за этим на Северина обрушился водопад слов: фельдшер, коновал, авантюрист, проходимец, мошенник, аферист, прохиндей, хапуга. Казалось, все ругательные ярлыки были примерены, признаны соответствующими и навешены на несчастного Юрия Павловича, так что последний аккорд прозвучал вполне логично: — Дьявол во плоти! Это его присные похитили рукопись!
— Сигнализация на нечистую силу не реагирует, — Северин попробовал шуткой остановить водопад. Безуспешно.
— Доктор всех мыслимых наук, увешан дипломами как новогодняя елка, а кто выдал эти дипломы? Высшая аттестационно-квалификационная комиссия! Нет такой комиссии, есть ВАК, высшая аттестационная комиссия, если вы знаете. Академик бесчисленного числа академий! Липовые эти академии, и академик он липовый. Нью-Йоркская Академия наук — ха-ха!
О Нью-Йоркской Академии наук Северин слышал, уже упоминавшийся Перелетов Игорь Вячеславович был ее действительным членом. Когда-то свежеиспеченный молодой доктор наук чрезвычайно гордился избранием, потом, правда, говорил об этом с какой-то ехидцей, причины которой Северин запамятовал, но диплом в рамке со стены не снимал, диплом был красивый.
— Да не в дипломах дело! — неслась дальше Юлия. — Он же все хорошее, что происходит в мире, приписывает своему влиянию и своим действиям.
— Прямо-таки Бен-Ладен какой-то, только за знаком плюс, — опять попытался пошутить Северин.
— Хуже! Он хуже Бен-Ладена! — страстно воскликнула Юлия. — Он себе приписывает даже то, что не происходит!
— Это как же? — удивился Северин.
— Вы сюда мимо стройки шли? Шли и дошли, кирпич вам на голову не упал, хотя вполне мог бы. А не упал кирпич исключительно потому, что о вас он позаботился. А плотина на Енисее не рухнула потому, что он усилием воли затянул внезапно появившуюся трещину в основании. Недавно самолеты в воздухе развел, а то была бы катастрофа страшнее швейцарской. Да и не в этом даже дело, не во всеохватном блефе, не в лечении посредством цифровых кодов — не он первый, не он, увы, последний. Но он же покусился на самое святое, на воскрешение умерших! Утверждает, что и это ему по силам, рассказывает о множестве удачных опытов, более того, обещает научить этому всех желающих. Огромные залы собирает, кассеты продает, свои книги, а люди идут, внимают, покупают. Сколько их, несчастных, потерявших близких, особенно матерей, потерявших детей, и вдов, потерявших мужей. Он их манит неосуществимой надеждой, а они готовы молиться на него.
Казалось, что выплеснувшийся праведный гнев придавил ее саму. Голос Юлии, изнемогая, звучал все тише, и, наконец, море успокоилось.
— Итак, вы утверждаете, что ваш странный посетитель был похож на Юрия Павловича Погребняка? — Северин вернулся к своим баранам.
— Не то, чтобы очень похож. У него, — Юлия упорно избегала повторять всуе имя врага человеческого, — лицо гладкое, гладкое во всех отношениях, он больше похож на преуспевающего дельца, да он и есть такой делец. И ростом он заметно ниже. Но ведь можно загримироваться! И надеть туфли на высоком каблуке!
— А что он, — Северин включился в игру, — мог здесь вынюхивать и высматривать?
— Ума не приложу! — озадаченно воскликнула Юлия. — У нас ведь нет ничего, скажем так, уникального. Все рукописи Николая Федоровича хранятся в Ленинской библиотеке, кстати, не в его фонде, а в фонде его ученика, Петерсона Николая Павловича. Да и те все изданы, до последнего слова. Но кто поймет, чего он хотел? У него же мозги набекрень, он же говорит иногда такие вещи, которые нормальному человеку в голову не придут и в кошмарном сне не приснятся!
Возвращаясь к метро, Северин размышлял о странностях человеческой природы. О том, что многие люди, во всех отношениях здравомыслящие, но пораженные в одном каком-то пункте ненавистью, видят своего врага всюду и привлекают свой здравый смысл для объяснения его неочевидных козней.
И еще о том, что нет лучших пропагандистов вздорных идей, чем их ярые противники. Они так много и так страстно развенчивают и бичуют их, что невольно закрывается мысль, что в этих идеях есть рациональное зерно. Вот, скажем, Марфа Поликарповна Никонова, которая, судя по всему, принадлежала к числу тех, кто молился на Погребняка, отнюдь не ринулась обращать Северина в свою веру и, скорее, даже замкнулась в молчании. Зато после разговора с Юлией Северин почувствовал настоятельное желание встретиться с этим — тут Северин мог воспользоваться любым из ярлыков Юлии, но внес свою лепту — с этим подозреваемым. И мысленно услышал аплодисменты Юлии.
На столе в кабинете Северина ждала распечатка справки, присланной полковником Побегайло, и факс от Твердолобова. Северин быстро просмотрел их, одна другой стоила, поэтому он поручил Максиму переслать перечень компаний в ФСБ, сам же углубился в жизнеописание Бориса Яковлевича Каменецкого.
Ничего необычного, тем более сверхъестественного, не обнаружил. Ничто не предвещало столь высокого взлета, все в первой жизни Каменецкого было средненьким, даже образование, которое было, конечно, высшим, но — средненьким. А потом оказался в нужное время в нужном месте, попал в колею не на глухом проселке, а на столбовой дороге, дальше — пошло-поехало. Во второй жизни Каменецкого все тоже было достаточно обыденным для историй российских олигархов. Даже меценатство, это сейчас модно, у богатых свои причуды, у каждого свои.
Для себя Северин отметил три факта. Первый: возраст, его одногодок. Второй: годичный пробел в биографии в районе 1991 года. Третий: то, что в розовом, урюпинском детстве Каменецкий закончил художественную школу, а во времена перестройки подвизался на ниве росписи разных общественных зданий в Узбекистане.
«Готов к схватке», — посмеялся сам над собой Северин.
Глава 10
Бяка
Он давно не был в Alma Mater. Когда-то университетский комплекс был тишайшим, с точки зрения автомобилиста, районом. Покой казавшихся широкими улиц нарушали только рейсовые автобусы, вольготно стоявшие у учебных и лабораторных корпусов автомобили можно было пересчитать по пальцам, толпы студентов рысили раз в два часа, перед началом каждой пары. Недаром это место считалось одним из лучших в Москве для первых уроков вождения.
Теперь же улицы вдруг показались очень узкими, и Северину пришлось сделать круг вокруг Главного здания, высматривая просвет в двойном кольце припаркованных автомобилей и уворачивая от норовящих броситься под колеса молодых людей. «Всё плохо живут!» — чертыхаясь, думал он. «Это с чем сравнивать!» — крикнула ему промчавшаяся мимо кавалькада машин, среди которых выделялся огромный, черный «Хаммер». Северин проследил взглядом, как они влетели по пандусу к главному входу, который использовался обычно только для встречи высоких гостей. «Какое интересное совпадение!» — подумал Северин, направляясь быстрым шагом к Клубной части университета.
Некогда широченный проезд был сжат бетонными цветниками до двухполосной тропки, на которой визгливо переругивались автобусы и маршрутные такси. Наибольшую ярость этих честных тружеников общественного транспорта вызывал шустрый жигуленок-бомбила, мало того что остановившийся в неположенном месте, но еще и застывший с разинутым ртом, в восхищении провожая глазами выпорхнувшее из его нутра неземное создание. В другое время и сам Северин с удовольствием остановил бы взгляд на такой красавице, невольно изменил бы темп движения, чтобы насладиться видом со всех сторон, но сейчас ему было не до того, он высматривал в толпе Наташу.
— Слава Богу, успела! Вы представить себе не можете, какие на дорогах пробки!
Неземное создание стояло рядом, непринужденным жестом беря его под руку. В предыдущие встречи Северин видел Наташу в потертых джинсах с модными прорехами над коленями, несколько легкомысленных топиках и домашних тапочках с помпонами, элегантный костюм от Nino Ricci и лодочки на высоком каблуке служили убийственным контрастом, фантазия в локонах искусного парикмахера и боевая раскраска дополняли картину.
— Очень могу представить, — сказал Северин, сглатывая слюну, — и представить не мог… — эхом пронеслось у него в голове.
— Сначала хотели все устроить непосредственно в лабораторном корпусе, — рассказывала Наташа, увлекая Северина к ступеням входа, — но телевизионщики сказали, что такое показывать нельзя, то есть показывать можно, но в другой передаче, посвященной кризису в нашей науке и всеобщему развалу. Да и потолки там низкие, поэтому картинка будет плохая.
Действо было намечено в фойе Клубной части.
— Майор Пронин, со мной, — сказала Наташа, протягивая пригласительный билет дюжему охраннику, заступившему на место университетского вахтера.
«Вижу, что майор, — читалось во взгляде охранника, — в отставке, был бы не в отставке, был бы подполковник или даже полковник». Более этот взгляд ничего не выражал, даже легкой мужской зависти. Северина идентифицировали как телохранителя молодой богатой красавицы, без всяких альтернатив и дополнений, могущих вызвать эту самую зависть. Настроение резко пошло вниз.
Народу собралось изрядно. Свитера, джинсы и небритые лица телевизионщиков соседствовали с костюмами от Hugo Boss, галстуками от Versaci и гладкими физиями чиновников и народных избранников, завсегдатаев различных шоу, все это оттенялось москвошвеевскими костюмами научных работников, их, костюмы и ученых, объединяли некоторая потертость и старомодность, чувствовалось, что они вышли из того времени, когда «Большевичка» была не только торговой маркой. Северин по всему занимал промежуточное положение, впрочем, ближе к стану интеллигенции. Кого другого это могло расстроить, но не его. Более того, настроение вышло из пике.
Наташе не было нужды показывать ему Каменецкого. Как ни редко смотрел телевизор Северин, но олигарха видел не раз и сразу его идентифицировал. Он скорее удивился, что Каменецкий в жизни выглядит едва ли не лучше, чем на экране, обычно бывает наоборот. Высокоумные видные мужчины, выходя из телевизионной студии, оборачиваются недомерками с дегенеративными лицами, а женщины… Ну, о женщинах Северин тогда не думал, точнее, не мог думать ни о каких других женщинах, кроме одной, стоящей рядом. Он с некоторым трудом оторвался от этих самых мыслей и вновь обратил свое внимание на Каменецкого.
Тот неожиданно оказался очень высок, вероятно, операторы, снимая его, всегда искусно скрадывали его рост, чтобы не ущемлять самолюбия и не вызывать раздражения других участников теледейства. В который раз подивился Северин пышной волнистой шевелюре, когда-то она придавала внешности Каменецкого артистический, даже богемный вид, сейчас ее обычно называли демонической, вкладывая в это слово самые разные значения, даже и прямое. Волосы были черны, как ночь в новолуние, подозрительно черны, определил Северин, тут явно не обошлось без помощи Londa Color.
— А у вас виски седые, только сейчас заметила, — донесся до него шепот Наташи.
Это замечание Северин предпочел не заметить, в отличие от легкого прикосновения к его виску. Хотя, возможно, это было всего лишь дуновение губ. Северин не смог сосредоточиться на этом ощущении, потому что возле Каменецкого вдруг материализовался человек в сером костюме, что-то шепнул ему на ухо, поднявшись на цыпочки, и тут же растворился, после чего олигарх устремился в их сторону, как ледокол рассекая толпу.
— Какая приятная неожиданность! — сказал он, останавливаясь перед ними.
— Майор Пронин, — во второй раз повторила Наташа и вновь взяла Северина под руку.
— Майор, кто бы сомневался! Сейчас везде люди в погонах, везде вышли на первые места, все себе забирают, нашу власть, наши деньги, наше дело, наших… — Каменецкий сбился, — в общем, все!
Северин с некоторым удивлением смотрел на Каменецкого. Мы, конечно, не англичане, но и у нас не принято так выплескивать эмоции перед незнакомыми людьми.
— Прошу не принимать на свой счет, — сказал Каменецкий, успокаиваясь и даже изображая подобие улыбки, — у меня были тяжелые недели, все на нервах.
Если он пытался выправить ситуацию, то крайне неудачно. «Похоже, он в панике, — решил Северин, — с чего бы это?»
— А что, есть проблемы? — безразличным голосом спросил он.
— О моих проблемах сейчас только ленивый не судачит и только умный не слушает, — ответил Каменецкий.
— Будем считать, что я хоть так к умным присоседился!
— Даже так! — Каменецкий неожиданно рассмеялся. — Знаете, Евгений Николаевич, а вы мне нравитесь, несмотря ни на что! Переходите ко мне работать, начальником службы безопасности, ей-ей, не обижу!
— Да она у вас и так на высоте, как я погляжу, — ответил Северин, — вот уж не ожидал, что пользуюсь такой известностью.
— Вы себе недооцениваете, Евгений Николаевич, и начальство вас недооценивает, но есть люди, которые отдают должное профессионалам. Ох, как мало их осталось, настоящих-то профессионалов, а уж честные среди них наперечет. Невозможно работать! Вы представить себе не можете! Так что подумайте над моим предложением, крепко подумайте!
Северин отделался ни к чему не обязывающей улыбкой.
— А здесь как? — сменил тему разговора Каменецкий. — По делам или девушку сопровождаете?
— По делам, а Наталья … — Северин запнулся, поняв, что он забыл или не знал отчества Наташи.
— Ивановна, — подсказал Каменецкий, — фамилию хоть знаете?
— Фамилию знаю, — с внезапной злостью на самого себя ответил Северин.
— О-о-о! — иронично протянул Каменецкий. — Вы, как вижу, сильно продвинулись в вашем расследовании.
— В каком расследовании?
Вопрос повис в воздухе. Каменецкого призвали дела, презентация, наконец, началась. Спич олигарха Северин выслушал с интересом и удивлением. Дело было даже не в том, что говорил он легко и свободно, правильным, чистым языком. В конце концов, не все олигархи выросли из буровых мастеров, автослесарей, партийных бонз и уголовников, многие имели интеллигентных родителей и вполне интеллигентную профессию в прошлой жизни.
Удивляло то, что Каменецкий ни разу не сказал слова «я». Пусть он говорил о науке, иные, говоря о предметах совершенно посторонних, все равно ухитряются сворачивать на себя, любимого, или назойливо повторяют: я думаю, по моему мнению, я сделал, по моей инициативе. А говорил Каменецкий ни много ни мало о стволовых клетках, о широких перспективах, которые открывают исследования в этой области, об антигенах и антителах, о панацее, о лекарствах нового поколения, о продлении жизни, об омоложении. Несколько раз с его уст срывались мудреные термины и, судя по отсутствию саркастических ухмылок на лицах ученых, произносил он их правильно и употреблял к месту.
Впечатление от речи смазал ехидный шепот за спиной Северина: «Ишь, разливается, поборник науки! А сам втихаря отвалил Погребняку десять лимонов, не зеленых, не деревянных!» Северин быстро оглянулся назад, но увидел лишь строй ученых, дружными аплодисментами приветствовавших окончание речи щедрого спонсора. «Что-то слишком часто я стал слышать эту фамилию!» — подумал он.
И еще отметил, что между Каменецким и Погребняком вдруг обнаружилась связь. Конечно, в десять миллионов евро или фунтов он нимало не поверил, сочтя их плодом воображения, воспаленного хроническим безденежьем и, возможно, недоеданием. Но в наличие какой-то связи поверил безоговорочно, тут слухи всегда оказываются на поверку правильными, ошибаясь лишь в определении силы связи и некоторых интимных деталей.
Между тем речи полились как из рога изобилия. Ученые перечисляли, какие уникальные приборы они смогут купить на пожертвованные средства; ректор благодарил олигарха за учрежденные им ранее именные стипендии для студентов и фонд поддержки стажировок молодых специалистов за границей и кратко подводил итоги проделанной за два года работы; министерские чиновники говорили о своих неустанных трудах по подъему отечественной науки и образования, отмечая, что пожертвованные господином Каменецким средства являются сравнительно небольшой, но все же ощутимой прибавкой к бюджетному финансированию, и выражая искреннее сожаление, что российские предприниматели вкладывают меньшие деньги в фундаментальную науку, чем их американские собратья; народные избранники напирали на то, что лишь благодаря усилиям партии «Единая Россия» и лично президента Владимира Владимировича Путина в нашей стране создались условия, при которых крупные бизнесмены стали поворачиваться лицом к науке; оппозиционные парламентарии клеймили антинародный режим и несовершенство законодательства, препятствующего более щедрой благотворительности. Все эти речи тоже текли легко и гладко, чувствовались многократные прокаты и умелое жонглирование затверженными блоками.
Презентация дошла до кульминации — фуршета. Воспользовавшись всеобщим радостным возбуждением и суетой, Северин решительно двинулся к выходу, увлекая за собой Наташу.
— Нет, рано, — сказала она, повиснув у него на руке.
— А что здесь делать? — удивился Северин.
— Мне казалось, что вы хотели что-то выяснить, — сказала Наташа.
— Все, что мог, выяснил. Неплохо было бы еще попытать этого типа, но, боюсь, он не сможет больше уделить мне время.
— Он подойдет, — уверенно сказала Наташа.
— Почему?
— Потому что
Наташа оказалась права. Запустив круговерть фуршета, выслушав первый благодарственный тост и ответив на него, Каменецкий подошел к ним, стоявшим поодаль от основной толпы, у колонн.
— Ай-ай-ай! — укоризненно покачал он головой, показывая на бокал шампанского в руке Северина. — Вам бы не стоило, Евгений Николаевич! Вы ведь за рулем, у вас такая прекрасная спутница, а машина ваша без подушек безопасности.
— Не всем же в «Хаммерах» ездить! — выстрелил Северин, не сказать, чтобы наугад.
— Каюсь, грешен, люблю большие машины! — рассмеялся Каменецкий. — И не просто большие, а такие, чтобы в них можно было сидеть высоко. Я ведь, знаете ли, учился вождению на грузовике, сверху дорога совсем по-другому выглядит.
Поделиться книгой: