Помоги проекту - поделись книгой:
Наиболее значительным событием съезда была изоляция меньшевиков на фоне слияния позиций Ленина, Люксембург и Троцкого. Разумеется, речь шла о слиянии объективном. Оно было далеко не сбалансированным и не исключало значительных расхождений между Лениным и большевиками, с одной стороны, и Люксембург и Троцким – с другой. Что касается отношений между Лениным и Троцким (тема, которая нас здесь с аналитической точки зрения не интересует), то уместно сделать краткое замечание. Ленинский лозунг «демократической диктатуры пролетариата и крестьянства», как и все лозунги Ленина, имел теоретический костяк, отнюдь не лишивший его политической гибкости, а следовательно, и способности к саморазвитию. Достаточно прочесть следующие знаменитые слова Ленина, относящиеся к сентябрю 1905 года:
«от революции демократической мы сейчас же начнем переходить и как раз в меру нашей силы, силы сознательного и организованного пролетариата, начнем переходить к социалистической революции. Мы стоим за непрерывную революцию. Мы не остановимся на полпути»[79].
Уже эти строки дают возможность судить о том, что для Ленина граница между «буржуазной революцией» и «социалистической революцией» была достаточно неопределенной и вопрос о переходе от одной к другой – то есть период единого «непрерывного» революционного процесса – являлся чисто тактическим вопросом, решать который партия должна была на основе анализа (предпринимаемого, очевидно, самой партией) сил «сознательного и организованного пролетариата». Лозунг «перманентной революции» Троцкого, приписывавший революционную миссию лишь пролетариату, который после завоевания власти использует ее для непосредственного осуществления социалистической политики, был более прямолинейным. Но два лозунга – «непрерывной» и «перманентной» революции – раскрывают два стиля политического мышления в еще большей степени, чем временное конъюнктурное разногласие. Ленин сосредоточивал больше внимания на крестьянском вопросе и, следовательно, вел более динамичную политическую игру в этом отношении. Тактические выкладки Ленина по этому вопросу оказались преодоленными жизнью (он ожидал, к примеру, что в недрах революционных крестьянских масс возникнет мощная политическая сила), а это могло создать впечатление их малой надежности по сравнению с четкими и ясными теоретическим и схемами Троцкого.
Но именно потому, что позиции Ленина постоянно менялись, пусть даже подчиняясь жесткой внутренней логике, можно было полагать, что в 1917 году он «приблизился» – как говорили (и как давал повод полагать сам Троцкий) – к позициям Троцкого. В действительности же именно Троцкий приблизился к позициям Ленина, приняв его идею о «якобинской» партии, которую резко критиковал в период полемики вокруг книги «Что делать?», – идею «якобинской» партии (Ленин, следуя традиции революционного народничества, совершенно отчетливо видел, что меньшевики обвиняли его не без основания) как необходимого средства для осуществления «непрерывной революции» с помощью крестьянских масс. Отсюда превосходство Ленина и перед Розой Люксембург, которая тоже полемизировала с ним в ходе обсуждения «организационного вопроса» и в отличие от Троцкого продолжала полемику (по вопросу о свободах) и после Октябрьской революции. Ленин в противоположность своим «объективным» союзникам на V съезде РСДРП не только имел совершенно четкие намерения, но и знал, что требовалось для их осуществления, и был готов без щепетильности принять все последствия этого осуществления. Заслуга (если так можно сказать) меньшевиков, политика которых терпела поражение и не пользовалась поддержкой западноевропейской социал-демократии (как известно, даже Каутский занимал радикальную позицию в отношении революции 1905 года), состояла по крайней мере в том, что они отчасти разбирались в природе ленинской теории и отчасти предвидели ее возможные результаты.
7. Троцкий, Парвус и «перманентная революция»
Стержнем позиции Троцкого в период первой русской революции была концепция «перманентной революции», которая станет кардинальным положением его политической теории и которая, как таковая, станет одним из предметов развернувшейся в 20-х годах широкой полемики о характере Октябрьской революции, о значении ленинской «ортодоксии» и о перспективах международного коммунизма. В книге Троцкого, так и озаглавленной: «Перманентная революция» – и написанной им в 1929 году во время его пребывания в Алма-Ате уже на пути в изгнание, он займется анализом узловых моментов этой концепции, поднимаясь, разумеется, к самым ее истокам – революции 1905 года. Но если теория «перманентной революции» Троцкого находит должное освещение лишь в рамках сложного политического мышления автора, то анализ дискуссии между большевиками и меньшевиками о революции 1905 года в свете развернувшихся на IV и V съездах РСДРП событий вызывает в памяти одну историческую фигуру. Речь идет о Парвусе (А.Л. Гельфанд), который, оставаясь вдали от таких партийных форумов, как IV и V съезды РСДРП, сыграл значительную роль в жизни русской социал-демократии того времени и вдобавок не только тесно сотрудничал с Троцким, но и был одним из вдохновителей его теории «перманентной революции». Выходец из России, Парвус принял активное участие в деятельности немецкой социал-демократии и с началом революции 1905 года вернулся в Россию и какое-то время участвовал в русском социал-демократическом движении.
При анализе событий русской революции Парвус также пользуется двумя параметрами в процессе выработки политической линии на тот период: это специфический характер русского общества и модель западноевропейских буржуазных революций. Историческое развитие России, которое в докапиталистический период следовало «скорее китайской модели, нежели европейской»[80], привело к тому, что в стране появилась «капиталистическая буржуазия, а не промежуточная, из которой родилась и в лице которой утвердилась политическая демократия в Западной Европе»[81]. В России, так же как в период революции 1848 года в Европе, капиталистическая буржуазия вслед за свержением самодержавия быстро отходит от пролетариата для закрепления своих собственных завоеваний. Однако запоздание русской революции по сравнению с европейскими революциями вкупе с высокой политической зрелостью рабочего движения и специфическим характером обстановки в России, где доминировала военная автократия при поддержке международного капитала и буржуазии, испытывавшей вынужденный политический подъем и лишенной собственной широкой социальной базы, – все это в целом выдвигало перед революционной социал-демократией особые задачи. Последняя «должна [была] подготовить революционную силу, способную не только свергнуть самодержавие, но и стать во главе революционных событий»[82]. Становясь на путь проведения самостоятельной революционной политики, русский пролетариат должен был со вниманием отнестись к своим отношениям с другими политическими и социальными силами. Что касается отношений с либералами, то речь идет не о том, чтобы проводить политику союза или конфронтации, а о том, чтобы, сохраняя собственную политическую автономию и центральную роль своего класса пролетариата, объединить вокруг себя либеральные и демократические силы, не забывая о необходимости «присматривать за собственными союзниками не меньше, чем за собственными противниками», и «больше заботиться о том, как воспользоваться создавшейся в результате борьбы обстановкой, нежели о том, как сохранить союзника»[83].
Общим стержнем подобной политики является отказ от того, что Парвус называет «фаталистической концепцией исторического развития, определяемого классовыми отношениями»[84]. Если бы действительно классовые отношения непосредственно и просто определяли исторический ход событий, все было бы легко и оставалось бы лишь «вычислить момент наступления социальной революции, подобно тому как астрономы вычисляют момент прохождения какой-либо планеты, а затем наблюдают за ней»[85]. Фактически же, возражает Парвус, «отношения между классами порождает прежде всего политическая борьба», конечный результат которой определяется развитием классовых сил. А весь «ее исторический ход, охватывающий века, зависит от массы смежных экономических, политических и национальных условий, политического сознания борющихся партий, их тактики и способности пользоваться политическим моментом»[86]. Подобная переоценка политического момента приводит Парвуса к тому, что он отводит довольно серьезную роль государству и утверждает, что «какой-либо класс общества может посредством государственной власти удерживать свое господство, и не принимая во внимание экономических условий»[87]. Русское самодержавие, по мнению Парвуса, являет собой наглядный пример такого первенства политической власти над экономическим развитием (и вопреки ему). В России революция открывает возможности не для построения социализма, «в настоящее время неосуществимого при отсутствии социальной революции в Западной Европе»[88], а для создания демократического правительства особого типа, в котором роль, отводимая пролетариату, будет в значительной мере определяться революционной энергией самого пролетариата, политической решительностью социал-демократии, а также способностью тех и других использовать государственную власть, по крайней мере временно, в интересах масс. Парвус полагает, что «временным правительством в России будет правительство рабочей демократии»[89].
В этом новом процессе русской буржуазной революции, запаздывающей во времени по сравнению с западноевропейскими революциями, но ускоренной по отношению к ритму фаз и социальным результатам последних, Парвус не игнорирует роли крестьянских масс, отказывая им, однако, в способности определиться как подлинная революционная сила: значение участия в революционном процессе заключается в способности крестьянских масс «усилить политическую анархию в стране и, следовательно, ослабить правительство»[90]. Позднее у Парвуса будет более четкое понимание значения единства борьбы крестьянства и рабочих, за которыми он всегда будет признавать центральную роль и самостоятельность в революции.
По Парвусу, пролетарская революция «завершит цикл революций, начатых Великой французской революцией»[91], а кульминационный момент последней, момент перехода к новой, социалистической фазе развития, он видит не в якобинцах, а в заговоре Бабефа. Специфический исторический механизм русской революции, обрисованный выше, сработает так, что революция не ограничится национальными рамками, а «в ходе своего развития поднимет народы и потрясет до основания весь капиталистический мир»[92]. И именно это возобновление революционного движения в Западной Европе создаст возможность перехода русской революции от политической к социальной фазе развития, а затем к социализму.
Однако уже в своей политической фазе русская революция порождает нечто радикально новое, что должно получить долговременный характер и распространение в будущем, а именно: Советы – «институт не только разрушения, но и созидания», в котором ощущается «сила, способная реорганизовать государство»[93]. В рабочих Советах Парвус видит «ядро новой государственной власти»[94].
Вся эта революционная программа могла быть осуществлена при двух условиях: первое – круг возможностей и поле самостоятельной политической деятельности политических сил буржуазии, и прежде всего либеральной, будут достаточно ограниченными, и в результате они станут орудием политической программы пролетариата; второе условие, которое является предпосылкой первого и непосредственно нас здесь интересует, – пролетариат будет располагать политической организацией, способной осуществить эту программу. Поскольку Парвус, так же как Троцкий и Люксембург, стоявшие на близких ему позициях, превозносит творческую энергию масс, он ясно понимает, что при отсутствии четкого политического руководства эта творческая энергия будет растрачена впустую. Отсюда полемика Парвуса с русской социал-демократической партией как неспособной решать революционные задачи – полемика, направленная главным образом против Ленина, но не щадившая и меньшевиков.
Полемика с Лениным сложна, и тянулась она годами. Здесь достаточно упомянуть о критике Парвусом «ленинизма», который он понимал «в том смысле, что Ленин в своей книге „Что делать?“ и в резолюциях, принятых на II съезде РСДРП, дал наиболее полное выражение известному кругу идей, касающихся политики и организации»[95]. Этот «ленинизм» интерпретируется как бернштейнианство наоборот, поскольку в книге Ленина «Что делать?» Парвус видит не только «конспиративную узость, выросшую на почве русской революционной интеллигенции»[96], но и механическую реакцию на ревизионизм Бернштейна. Известное положение Ленина, согласно которому рабочее движение, предоставленное самому себе, в своем спонтанном развитии не выходит за рамки капиталистического строя и ограничивается созданием профсоюзного движения, является, по Парвусу, «в высшей степени бернштейнианским способом вúдения вещей»[97]. Даже при том, что Ленин делает отсюда заключения, противоположные заключениям немецкого ревизионизма, и изобретает политические средства (партия нового типа), призванные обеспечить противоядие, он – «оппортунист наоборот. Полагая, что рабочее движение оппортунистическое, он стремится повернуть его вокруг своей оси в революционном направлении»[98], а потому превращает «социализм в идеологию» и ставит на первый план «организационную задачу»: «просвещенные марксисты, сильные своей централизацией, направляют революционную массу по социал-революционному руслу»[99], – задачу, решение которой, по мнению Ленина, достойно приняли на себя профессиональные революционеры. Парвус же полагает, что «организация – это форма, в которой протекает социал-революционный процесс, им же самим и созданная», и что «не существует организационной формы, способной самостоятельно охватить всю классовую борьбу пролетариата»[100].
Если Ленина Парвус критикует за его «оппортунизм наоборот», то меньшевиков он критикует за их прямой оппортунизм. Как только
«революция в России стала политическим фактом, перед русской социал-демократией встала задача захвата государственной власти и ее использования, разумеется, способом, соответствующим экономическим условиям России, в интересах рабочего класса. Меньшевики не справились с этой задачей и углубились в рассуждения о возможности добровольно уступить политическую власть буржуазной демократии сразу же после того, как революционная армия пролетариата одержит верх»[101].
Таким образом, меньшевики становятся узниками того «фатализма», против которого Парвус высказывает вышеуказанные замечания.
Выступая против «организационного схематизма» большевиков и «политической узости» меньшевиков, а также против «нетерпимости» тех и других, Парвус вновь настаивает на первейшем требовании к русской социал-демократии: стать «единой и сплоченной партией», ибо, «если армия раскалывается на две партии, каждая из которых независимо от другой проводит собственную тактику, вся армия потерпит поражение, несмотря на самую совершенную тактику, выработанную той или другой партией»[102].
Рассуждение на первый взгляд непогрешимое, однако практика обоих съездов РСДРП, о которых здесь идет речь, показывает, что оно лишено исторической перспективы. «Армия» раскололась на две партии, но неэквивалентные: одна из них – партия «организационного схематизма» – обладает значительным превосходством над партией «политической узости» и при прочих равных условиях одерживает верх. Рассматриваемые в перспективе, теперь уже углубленной и освещенной временем, позиции Парвуса, так же как и не совпадающие с ними целиком, но близкие им позиции Троцкого и Люксембург, столь непреклонных в своей революционной логике, оказываются заметно ослабленными из-за отсутствия должного понимания глубины и значения раскола в среде русской социал-демократии, а также из-за слишком умозрительной веры в самостоятельную и творческую роль масс и самого рабочего класса. Парвус рисует карикатуру на Ленина, одержимого своей «организационной» идеей и доводящего ее до абсурда:
«Он склонился над ней на корточках и старается загнать политическую жизнь под бумажный колпак, сердито пыхтя, так как она постоянно выходит наружу и разбегается массами во все стороны; он тужится, пуская слюну, и объявляет предателем любого, кто находит политическое развитие и революционную борьбу вне ленинского колпака. Изменницей по отношению к Ленину станет вся политическая жизнь, если он не научится принимать ее во внимание»[103].
Парвус доживет до тех дней, когда станет свидетелем и воочию убедится в том, что ленинский «бумажный колпак» опустится едва ли не на всю «политическую жизнь» социализма, а малая ее часть, еще ускользающая из-под «колпака», будет объявлена «ренегатской», «предательской».
8. Партия и революция – тезис Ленина
Если вновь обратиться к участникам V съезда РСДРП, то можно проследить за тем, какая выигрышная роль досталась Розе Люксембург, критиковавшей меньшевиков за их формальную ортодоксальность. Плеханов цитирует то место из «Манифеста Коммунистической партии», где Маркс и Энгельс пишут о революционной роли буржуазии, и Люксембург иронизирует в отношении «нашего почитаемого теоретика и творца русского марксизма»:
«Ссылка на то, как Маркс и Энгельс характеризовали роль буржуазии 58 лет тому назад, представляет в применении к теперешней действительности поразительный пример метафизического мышления, превращение живого, исторического взгляда творцов „Манифеста“ в окаменевшую догму»[104].
На самом деле Плеханов и меньшевики не заимствовали свою политику из трудов Маркса столь механически. И все же в среде марксистов было принято искать подтверждение правильности своей политики в трудах «классиков»; в лучшем случае они пытались взаимно сблизить «классиков» и действительность. На примере дискуссии, развернувшейся на IV съезде РСДРП, нам уже довелось убедиться, насколько сложной была политическая логика меньшевиков, не говоря уже о ленинской политической логике. Как и Троцкий, Люксембург часто прибегала к красивым революционным лозунгам, звучавшим в условиях России до определенной степени абстрактно. В некотором смысле позиция Люксембург во время полемики между большевиками и меньшевиками представляет собой некий «третий путь», все же гораздо более близкий к позициям большевиков. Действительно, квалифицируя либеральную буржуазию как политический труп и указывая на пролетариат как на единственную революционную силу, она уточняет:
«Правда, действительный марксизм одинаково далек от этой односторонней переоценки парламентаризма, как и от механического взгляда на революцию и переоценки так называемого вооруженного восстания. Здесь мои польские товарищи и я расходимся во взглядах с товарищами большевиками»[105].
Затем Люксембург переходит к критике положения о технической подготовке восстания путем применения тактики «заговора», что вызывает одобрение Плеханова. Но тут же вслед за этим, заранее отказываясь от аплодисментов меньшевиков, она говорит о необходимости завоевания политической власти пролетариатом в целях осуществления задач настоящей революции. Вместе с тем наиболее глубокие разногласия между Розой Люксембург и меньшевиками заключаются не в анализе русской революции и не в разработке последовательной политики, а в оценке большевизма как политического явления. Если для меньшевиков большевизм все более приобретает характер самостоятельной доктрины, связанной с определенными революционными традициями, то для Люксембург это не что иное, как естественная реакция на «оппортунистическую» (по выражению Ленина) политику меньшевиков. Под аплодисменты большевиков Люксембург действительно говорит:
«Твердокаменность есть та форма, в которую неизбежно выливается с.-д. тактика на одном полюсе, когда она на другом принимает бесформенность студня, расползающегося на все стороны под давлением событий»[106].
Позиция Троцкого аналогична позиции Люксембург. Но в своей полемике с меньшевиками он приближается к их же аргументации:
«Вы, меньшевики, часто выступаете против форсирования классовой борьбы в сфере политических отношений. Вы требуете, чтобы то политическое „сотрудничество“ между либеральной буржуазией и пролетариатом, которое существует объективно в рамках нашей революции, было переведено на язык политического сознания. Но разве это „сотрудничество“ в меньшей мере происходит между пролетариатом и народными массами с крестьянством во главе? Или классовый антагонизм между пролетариатом и крестьянством зашел дальше, чем между пролетариатом и городской буржуазией? Вы этого не скажете. Но в таком случае вы должны учесть все эти соотношения в практике избирательных соглашений, раз вы признали не только их допустимость, но и их необходимость. Иначе вы придете к роковому противоречию. Заключая соглашения с либералами против реакции и не вступая в соглашение с революционными крестьянами против либеральных буржуа, вы нарушите все реальные перспективы и, вместо самостоятельного вмешательства в политические отношения с целью их революционизирования, вы окажете лишь простую поддержку к.-д., т.е. фактически окажетесь во время выборов вспомогательным отрядом при либеральной буржуазии»[107].
В более общих чертах Троцкий критикует большевизм, который-де «слишком часто страдает пороком чисто формального ригоризма и „интрансижантизма“» и «слишком часто является голой антитезой тактике меньшевиков»[108]. Троцкий еще убежден в том, что единство партии возможно: «Единство политических действий… возможно при разнообразии идей. …В противном случае политическая деятельность стала бы вообще немыслимой»[109]. И, обращаясь к Ленину, чтобы предложить ему компромисс, заявляет:
«Без сознания необходимости компромисса самый компромисс становится источником новой борьбы и деморализации. Он становится жизненным и содержательным лишь тогда, когда над конкуренцией вполне законных фракционных притязаний ставится обязательный для всех фракций завет единства действий единой партии!»[110].
Но, очевидно, компромисс был невозможен. Причиной тому была не недобрая воля отдельных представителей фракций, а расхождение по существу, вырисовывающееся со все большей отчетливостью.
Ленин вновь повторяет большевистскую интерпретацию революции. Русская революция –
«буржуазная в смысле ее общественного экономического содержания. Это значит вот что: задачи данного, происходящего теперь в России, переворота не выходят из рамок буржуазного общества. Даже самая полная победа современной революции, т.е. завоевание наиболее демократической республики и конфискация всей помещичьей земли крестьянством, нисколько не затрагивает основ буржуазного общественного строя»[111].
Но из этого общего с меньшевиками положения «вовсе еще не следует вывода, будто главным двигателем или вождем революции является буржуазия»[112], как хотелось бы меньшевикам, потому что революция происходит в то время, когда «пролетариат уже начал сознавать себя особым классом и объединяться в самостоятельную, классовую организацию. При таких условиях пролетариат пользуется всяческим завоеванием демократии, пользуется каждым шагом свободы, чтобы усиливать свою классовую организацию
Ленин дает объяснение специфическому механизму русской революции, делая акцент на невозможности какого бы то ни было сотрудничества пролетариата с либеральной буржуазией в их общей борьбе против абсолютизма. Не только ввиду вышеназванных противоречий, особенно в России, но потому, что «крупнейшей особенностью этой революции является острота аграрного вопроса», – именно этот вопрос, «т.е. борьба крестьян за землю против помещиков, оказался одним из оселков настоящей революции»[115]. Отсюда опять-таки следует, что «буржуазия не может быть ни главным двигателем, ни вождем революции» и что революцию «довести до конца, т.е. до полной победы, в состоянии только пролетариат». И все же
«эта победа может быть достигнута лишь при том условии, если пролетариату удастся повести за собой большую часть крестьянства. Победа современной революции в России возможна только как революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства»[116].
До сих пор Ленин предельно ясно излагает свою схему революции. Но вопрос заключается в том, как будет осуществляться эта «диктатура» – не по отношению к обществу (Ленин уже недвусмысленно заявил, что речь пойдет о неограниченной власти), а по отношению к двум членам коалиции, призванной осуществлять диктатуру. Если у пролетариата имеется своя собственная партия, может ли идти речь о коалиции с другой, крестьянской партией? Подобную возможность Ленин, безусловно, рассматривал, но в данный момент, перед лицом неизбежных «колебаний крестьянства и крестьянских демократических партий», он утверждает, что «социал-демократия ни на минуту не должна смущать себя боязнью изолировать себя от подобных колебаний» и должна разъяснять крестьянству, что «
Этот ленинский лозунг оказывается настолько гибким, что в план его осуществления включается, как это видно, не только «непрерывная революция», но и создание единой партии пролетариата и крестьянства. Подобная операция могла бы натолкнуть на мысль об «обезличении» классового характера партии, о котором говорили меньшевики, если забыть о том, что пролетарский характер этой «непрерывной революции», этой «диктатуры» и этой партии гарантируют «профессиональные революционеры». Последние рационалистически, не будучи пролетариями, встали на историческую «точку зрения» пролетариата, а также восприняли науку, родившуюся из этой «точки зрения», – марксизм. Рядом с этим грандиозным теоретическим построением «перманентная революция» Троцкого и вера Розы Люксембург в силу и миссию рабочего класса выглядят необоснованными положениями, и, для того, чтобы действовать и побеждать в истории, они должны были отчасти абсорбироваться более широкой и прозорливой ленинской программой.
9. «Антинародническая» полемика меньшевиков
Вернемся к меньшевикам. Их полемика с Люксембург касается главным образом оценки русского либерализма. Череванин отмечает, что пролетариат не должен торжествовать по поводу слабости русского либерализма, ибо это не означает, что «наш пролетариат, на удивление пролетариату всего мира, развертывает социалистические перспективы». Напротив, это признак «слабости народного движения, потому что старый режим» окажется «сильным и стойким в борьбе»[118]. Яснее всего по этому вопросу высказался Мартов, который, иронизируя по поводу «очерка истории русского либерализма», предложенного Розой Люксембург, отверг схему, по которой «либерализм вянет при подъеме пролетариата и – обратно – оживает при его поражении»[119]. В действительности
«вся история русской общественности доказывает, что каждый подъем революции, вызываемый выступлением пролетариата, вливает новую кровь в анемичные жилы буржуазно-демократического движения. Вам неприятно это констатировать, потому что этот факт переворачивает вверх дном ваши упрощенные формулы о дальнейшем ходе революции. Но если бы это было не так, то совершенно бессодержательны были бы все построения о русском пролетариате как авангарде революции, о специфической роли пролетариата в этой последней»[120].
Торжествуя по поводу изоляции пролетариата от либеральной буржуазии, Люксембург и большевики «там, где налицо явная, очевидная революционная слабость пролетариата, [видят] высшую ступень его революционной зрелости». И Мартов делает вывод: «Вы идеализируете бессилие революции. Это называется – грубо льстить пролетариату, который не нуждается в такой лести». Поэтому меньшевики борются против «кадетофобии» большевиков.
«Мы не за то вас обвиняем, что вы стремитесь разоблачать непоследовательность и половинчатость кадетского демократизма: в литературной борьбе с к.-д. мы, смею думать, нанесли им не самые слабые удары на этой почве. Но мы говорим, что, возбуждая рабочих против к.-д.
Плеханов также полемизирует с Розой Люксембург, выступая главным образом против ее утверждения о том, что меньшевики якобы догматически повторяют позицию Маркса периода 1847 – 1848 годов, считая буржуазию носителем революционной энергии, которой она, напротив, по мнению Люксембург, давно уже не обладает. Плеханов возражает, заявляя, что уже в 40-х годах Маркс не считал немецкую буржуазию революционным классом, и, приводя соответствующие цитаты, в заключение говорит:
«
И заканчивает колким замечанием:
«Тов. Либер спросил т. Розу Люксембург, на каком стуле она сидит. Наивный вопрос! Тов. Роза Люксембург не сидит ни на каком стуле. Она, подобно рафаэлевой Мадонне, носится на облаках… отрадных мечтаний»[124].
Касаясь крестьянского вопроса, Мартынов не забывает об эволюции ленинской позиции по этому вопросу[125], но замечает, что между большевиками и меньшевиками отсутствуют разногласия по поводу того, что «в настоящий момент огромные слои крестьян более демократично и более революционно настроены, нежели городская средняя и мелкая буржуазия», и что «в борьбе приходилось и еще придется чаще идти рядом с крестьянами, нежели с городской буржуазной демократией»[126]. Но большевики не видят глубокой объективной «двойственности» крестьянского движения, которое наряду с прогрессивными сторонами включает в себя и реакционные. Таким образом, происходит возрождение «народнических идеалов, которые многим из нас казались уже похороненными экономическим развитием страны; вот это-то движение вдохнуло новую силу в эсеровскую партию, которая в 90-х годах была совершенно оттиснута на задний план марксизмом»[127].
До сих пор Мартынов излагает известные мысли меньшевиков по поводу пережитков народничества в русской политической жизни и в большевизме. Наиболее интересно и ново следующее замечание о последствиях такого положения вещей:
«Но вред аграрных утопий крестьян не ограничивается специально областью аграрных отношений. На этой социальной почве складываются известные наивные, утопические представления о политической тактике, которые распространяются с силой эпидемии. Эту мужицкую тактику в свое время метко и с любовью охарактеризовал анархист Лев Толстой: „Давайте, братцы, воевать по-мужицки, по-дурацки: возьми дубину и гвоздú!“ Этим словом исчерпывается вся премудрость крестьянской стратегии, и, что особенно важно, этой премудростью заражается пролетариат, благодаря чему ослабляется главная двигательная сила революции. Пролетариат, истощенный экономическим кризисом, уставший после забастовок и декабрьских поражений, проникнутый глубоким недоверием к бессильной и оппортунистической городской либеральной буржуазии, в последнее время охотно стал прислушиваться к народническим речам, он позволяет убаюкивать себя уверениями, что деревня выступит на смену городу, что решение аграрного вопроса в деревне уничтожит безработицу в городе, что значительная часть рабочих вернется из города в деревню и сядет вновь на землю. В связи со всем этим в рядах пролетариата получают весьма сильное распространение анархистские и террористические методы борьбы, подтачивающие классовую силу и классовую солидарность пролетариата»[128].
Мартынов заканчивает обвинением в адрес Ленина:
«Тот самый Ленин, который писал громовые статьи в „Искре“ против „революционного авантюризма“ эсеров, который клеймил именем „хвостистов“ тех, которые „преклоняются перед стихийностью“, этот самый Ленин первый капитулировал перед крестьянской стихией, он первый склонил перед ней свое с.-д. знамя, он первый на страницах „Новой жизни“ выдвинул эсеровский лозунг „земля и воля“, и с его легкой руки большевики в нашей партии до такой степени усвоили все эсеровские лозунги в агитации, что их на практике очень трудно отличить от эсеров»[129].
Мартынов в полемике, видимо, не замечает существенной разницы между большевиками и эсерами, которая была между ними, несмотря на наличие безусловно определенного сходства: Ленин фактически делал из крестьянства армию, которой предстояло совершить крупную историко-стратегическую операцию, и штаб последней, разумеется, не был «заражен» аграрной идеологией эсеров. Народничество Ленина заключалось не в своего рода крестьянской демофилии, а в холодной политической логике революционного преобразования, для которого и крестьянство, и его партии (такие, как эсеры) были всего лишь средством. Не достигало цели и другое критическое замечание Мартынова в адрес Ленина; мы здесь приводим его с познавательной целью:
«Эсеровский дух не только пропитал политические взгляды большевистского крыла нашей партии, он поколебал основы их марксистского мировоззрения. Почти все теоретические лидеры большевиков принадлежат, как известно, к критикам материализма, к эмпириомонистам»[130].
Меньшевистская печать еще вернется к этому обвинению, отмечая органическую связь между политическим «волюнтаризмом» большевиков и философским «субъективизмом» эмпириомонизма, проповедуемого такими видными большевиками, как Богданов и Луначарский. В своей книге «Материализм и эмпириокритицизм» Ленин, как известно, разоблачит эту интерпретацию большевизма и даст ему философско-материалистическое объективистское обоснование.
10. Якобинство и ленинизм
Сказанного выше достаточно, чтобы представить себе, какие глубокие и непримиримые противоречивые тенденции и умонастроения существовали в период проведения V съезда РСДРП между большевиками и меньшевиками – подлинными героями драмы, развернувшейся тогда в среде русской социал-демократии, тогда как Троцкий и Роза Люксембург, несмотря на их блестящий ум, ораторское искусство и революционный пыл, остались фигурами, стоящими на более низкой исторической ступени. Мы не станем вдаваться в особенно подробный анализ дебатов об отношении социал-демократии к буржуазные партиям, но, очевидно, нельзя закончить обзор V съезда РСДРП, не остановившись, пусть вкратце, на заключительной его части, посвященной «рабочему съезду». Идею этого съезда выдвинул еще летом 1905 года Аксельрод. В результате работы такого съезда возникла бы новая, гораздо более открытая и разветвленная партийная организация, целью которой стало бы расширение сферы действия социал-демократии в массах. Известна решительная оппозиция Ленина этому проекту, который он считал плодом «утомления революцией и желания во что бы то ни стало легализовать партию, выкинуть всякую там республику, диктатуру пролетариата и пр.»[131]. Известно также то, что идея «рабочего съезда» была провалена на съезде большевиками при поддержке польской и литовской делегаций как оппортунистическая. Здесь нас интересует не анализ или история этого проекта, а лишь некоторые аспекты его обсуждения, довершающие общую картину Лондонского съезда.
Аксельрод делает сенсационное заявление, вызывающее гнев и незамедлительные протесты большевиков:
«Я утверждаю, что партия наша является по происхождению своему и до сих пор еще остается революционной организацией не рабочего класса, а мелкобуржуазной интеллигенции для революционного воздействия на этот класс»[132].
Подобное утверждение, как бы его ни оценивать, наилучшим образом передает атмосферу духовной раскрепощенности периода становления русской социал-демократии, не боявшейся самокритики. Проследим далее за мыслью Аксельрода:
«Да, наша партия исторически сложилась, в силу всей совокупности условий своего возникновения и развития, в организацию революционной интеллигенции и до сих пор сохраняет еще этот характер. Против этого выставляется тот факт, что рабочие численно преобладают в нашей организации. Но подавляющее большинство только в самое последнее время вступило в нее или, вернее, допущено или принято в организацию – притом чуть не чаще всего из фрикционных расчетов. И масса принятых в ее среду пролетариев до сих пор является в партии чем-то вроде сословия плебеев, между тем как интеллигенция играет роль аристократии, сословия патрициев, управляющего внутренними и внешними делами нашего партийного государства, опекающего его плебейские низы от всяких тлетворных влияний извне»[133].
До сих пор партия русской социал-демократии переживала подготовительный период, прежде чем обрести наконец свое подлинное классовое лицо. Это была сложная и даже опасная обстановка, напоминавшая Аксельроду эпоху народничества. И здесь Аксельрод проводит синтетический анализ сущности народнической интеллигенции, который благодаря своей тонкости и значению заслуживает того, чтобы привести его целиком:
«B начале 70-х годов революционная интеллигенция провозгласила народ (крестьянство) единственной силой, способной совершить социальную революцию, себя же она считала годной лишь на то, чтобы помочь ему организоваться и служить как бы в роли орудия истории для его возвышения. „Народ – все, интеллигенция же – сама по себе – ничто“. И только слившись с ним, растворившись в нем, она выполнит действительно серьезную и плодотворную историческую миссию. В этом состоял символ веры революционной интеллигенции 70-х годов. А к концу этого и началу следующего десятилетия отношение ее к революционной самодеятельности народа и своей собственной исторической роли изменилось радикальным образом в обратном смысле. „Народ“ в роли активного революционного фактора появится на исторической сцене лишь после того, как интеллигенция совершит политическую революцию. И вместо революционного обоготворения народа она начала обожать самое себя и свою собственную интеллигентскую партию как социальную силу, непосредственно представляющую интересы народа и исторически призванную своей организацией и своими героическими подвигами заменить его собственную – по крайней мере до падения абсолютизма – организованную самодеятельность. Подобная же эволюция, разумеется, только в некоторых отношениях замечается и в наших рядах»[134].
Актом прозорливости и смелости, который впоследствии будет казаться немыслимым, станет заявление Аксельрода о том, что аналогичный процесс протекает и внутри социал-демократической партии, только в начальный период бессознательно: первые русские социал-демократы сумели создать организацию в момент, когда пролетариат мог взять на себя роль лишь пассивного объекта революционного влияния интеллигенции, но они понимали также и то, что речь шла о переходном периоде. Теперь этот переходный период чересчур затянулся, о чем свидетельствует революционное движение масс. Следовательно, речь должна идти о переходе к новой фазе в организации партии путем борьбы с процессом, аналогичным тому, который проиллюстрировал Аксельрод на примере народничества. Однако, считает Аксельрод, в рядах партии
«начала распространяться и укореняться иллюзия ее тождественности с классовой пролетарской организацией передовых стран Запада. Узко организационный патриотизм и консерватизм приобрели большую власть над массой с.-д. интеллигенции, для которой сохранение нашей исторически сложившейся конкретной партийной организации стало своего рода самодовлеющей целью, идеализация же пролетариата и его будущей классовой политической организации уступила место самоидеализации нашей партийной интеллигенции, как исторического носителя социалистической сознательности и принципиальности, и идеализации нашей интеллигентской или полуинтеллигентской [партии] как настоящей классовой партии непосредственно самих рабочих масс»[135].
Ничто не могло носить более антибольшевистский характер, нежели эта полемика, направленная против того, что Аксельрод называет «партийным патриотизмом», и не случайно эта позиция Аксельрода подвергнется таким яростным атакам. Аксельрод заканчивает свое выступление еще более суровым приговором, который ставит под сомнение эффективность «рабочего съезда» для выхода из создавшегося положения – если партия не сделает всего необходимого для того, чтобы поднять дух инициативы и самостоятельности масс.
«Наша партия из организации, развивающей и стремящейся развивать классовую самодеятельность пролетариата, превратится в силу консервативную, непосредственно мешающую его политическому развитию, самим фактом своего существования задерживающую это развитие»[136].
С другой стороны, превращение партии в «классовую организацию рабочих масс» может быть не прямым результатом «рабочего съезда», а только следствием «целого исторического процесса, в котором передовые слои пролетариата должны играть роль не объекта, а субъекта, сознательно работающего над сплочением своего класса в сознательную политическую силу»[137].
Естественно, сторонники «рабочего съезда» не могли забыть и о Советах и об отношении к ним большевиков, выработанном ими в начальный период. Мартов говорит:
«Наступили октябрьские дни. Стачка в Петербурге наставила перед массами вопрос: что делать? Меньшевики сейчас же дали ответ: выбрать Совет рабочих депутатов. И таково уж было сложившееся мнение меньшевиков по всей России об этом вопросе, что вслед за Петербургом Советы создались в свыше чем 30 городах России. Вы знаете, что большевики сначала повели войну против Советов, потом пошли за меньшевиками»[138].
И в другом своем выступлении, обращаясь к большевикам, повторяет:
«Вы пойдете в Советы только тогда, когда вас потащат „ваши“ рабочие, как они вас, против вашей воли, затащили в Петербургский Совет рабочих депутатов после того, как вы долго упирались, обвиняя нас в стремлении погубить партию организацией и поддержкой Совета»[139].
Дан также, напомнив о меньшевистской идее «революционного самоуправления», предостерегает:
«Под сенью этой идеи зародились Советы рабочих депутатов. Вы боролись против их возникновения, но они стали фактом, и вы вынуждены снова были отступить. Вы боролись против беспартийности Советов рабочих депутатов, вы требовали от них присяги на верность партийной программе и снова должны были отступить, и теперь уже беспартийные рабочие организации включены в вашу резолюцию»[140].
Мы могли бы закончить следующими словами Мартова:
«Но можно ли делать из фактов, всем нам известных, тот вывод, что „беспартийные организации“ годны лишь в моменты „непосредственного выступления“, в промежутки же между этими моментами, столь частые в нашей революции, мы должны противодействовать таким организационным попыткам. Так думают большевики. Мы не так думаем. Для нас организационное творчество масс, пытающихся активно работать над делом своего освобождения, – не зло, с которым приходится лишь мириться ради успехов революции. Для нас, скорее, неизбежное зло то, что в периоды „органического развития“ класс вынужден условиями своего рабского существования „передоверять“ заботу о своих политических интересах своему авангарду. Для нас рабочее движение не есть стихия, которую мы, революционеры, хотим лишь „использовать“ для разрушения крепостнического государства, для завоевания республики… Данная партийная форма никогда не может быть фетишем для революционного социал-демократа»[141].
Дан, описывая историю формирования большевизма, замечает, что вслед за победой большевиков на Лондонском съезде партия, «будучи официально большевистской по своей политической линии, стала для большевиков объектом „использования“, как и любой политический или рабочий институт». Следовательно,
«политика большевизма стала „заговорщической“ по двум направлениям: по отношению к проблемам общеполитического порядка и по отношению к самой партии; деятельность „большевистского центра“, воплощавшая в себе идею узкого круга „одержимых революционеров“, была законспирирована тщательным образом не только от государственной полиции, но и от партии и членов Центрального Комитета, „большевистского“ по своему политическому направлению. Это было логическим завершением той организационно-политической линии, начало которой было положено еще книгой Ленина „Что делать?“. Но это также явилось источником того абсолютного господства непосредственной „функциональности“ в выборе средств борьбы (наряду с безграничной преданностью коллективу собственной фракции, с неиссякаемой энергией при достижении поставленной цели, со строжайшей дисциплиной, с беспрекословным подчинением всем директивам „сверху“ и другими „динамическими“ чертами, воспитанными в большевизме всей историей его происхождения и развития), которое стало составной частью политико-психологической физиономии большевизма и была им же самим распространена также на руководящие круги международного коммунизма».
Эта присущая большевизму новизна, отчетливо проявившаяся в политике Ленина, выработанной им в ходе революции 1905 года, несомненно, формировалась на основе традиций революционного народничества, как не преминули заметить русские марксисты – современники зарождения большевизма, которые, хотя и распознали «отца», тем не менее недооценили оригинальности «сына». В этой генеалогии следует, однако, подняться к еще более раннему поколению и вспомнить, как это также делали современники указанного процесса, якобинскую традицию (или бланкистскую, ввиду того, что в России оба направления слились в одно). Вот известная формулировка Ленина, относящаяся к кануну революции 1905 года: «Якобинец, неразрывно связанный с
«якобинцы современной социал-демократии, – большевики… – хотят поднять своими лозунгами революционную и республиканскую мелкую буржуазию и особенно крестьянство до уровня последовательного демократизма пролетариата, сохраняющего свою полную классовую особность. Они хотят, чтобы народ, т.е. пролетариат и крестьянство, разделался с монархией и аристократией „по-плебейски“, беспощадно уничтожая врагов свободы, подавляя силой их сопротивление, не делая никаких уступок проклятому наследию крепостничества, азиатчины, надругательства над человеком»[144].
Естественно, уточняет Ленин, обращение к якобинцам не означает повторения их программы революционной социал-демократией – речь идет о «сравнении», которое проясняет суть двух «тактик» (в сущности, следовало бы сказать – двух умонастроений) русской социал-демократии. В 1917 году Ленин вновь обратится к якобинцам. Вообще он довольно часто обращается к ним в своих произведениях, и эти ссылки на якобинцев представляют собой целую систему идей и руководящих указаний, связанную с не менее частыми косвенными ссылками на революционное народничество. Ссылки на тех и других гармонически дополняют друг друга при выработке Лениным своей теоретической и практической политической линии[145].
Что касается Плеханова в качестве образца «жирондиста»-меньшевика, то он восхищался якобинцами, настоящими якобинцами, безусловно, ничуть не меньше, чем Ленин, и в его темпераменте было немало от «якобинца»[146]. Однако в силу своего антинароднического марксизма Плеханов был вынужден признать, что существует «правило, не допускающее исключений, что, чем меньше шансов имеет данный общественный класс или слой отстоять свое господство, тем более склонности обнаруживает он к террористическим мерам»[147]. Отсюда следует, что «предстоящий теперь в цивилизованных странах „великий бунт“ рабочего сословия наверное не будет отличаться жестокостью». Действительно, «торжество рабочего дела до такой степени обеспечено теперь самой историей, что ему не будет надобности в терроре»[148]. А если бы «торжество рабочего дела» не было «обеспечено самой историей»? И если бы «великий бунт» не произошел в «цивилизованных странах», то есть экономически зрелых, по классической марксистской модели, а был бы запроектирован во имя нового, народнического марксизма в стране не то чтобы «нецивилизованной», однако, несмотря на свое быстрое вступление на путь экономического обновления, еще обремененной жестокой и подавляющей надстройкой абсолютизма? Марксизм Плеханова, не будучи «жирондистским», должен был столкнуться с ленинским марксизмом народнического типа, богатым якобинскими реминисценциями. Победа ленинского марксизма не представляла собой фатальной неизбежности, чтобы восторжествовать, ему понадобилась большая война, война мировая. Но, утвердившись однажды как новая государственная национальная власть, зрелый и законченный ленинизм ярко продемонстрировал свое коренное отличие от якобинской модели. В отличие от французской революции[149] революция большевиков не знала краткого периода «террора», но поддерживала внутренний «терроризм» на протяжении крайне длительного периода, практически до сих пор не законченного, и в масштабах, также несравнимых с масштабами якобинского террора. Однако более глубокое различие между якобинством и ленинизмом заключается в том, что стрежнем последнего была теория и практика построения политико-идеологической партии, совершенного новшества для истории. Другим различием была структура этой партии, которой были свойственны распространение и повторяемость – с отдельными вариантами – в мировом масштабе и опора на идеологию борьбы и власти, на иерархию функционеров, не имеющую прецедента в социализме. Даже народничеству как составной части ленинизма суждено было отойти на второй план, приобретая с течением времени все более общее значение, тогда как главная идея – идея организации и неукоснительной власти над обществом гомогенизированной массы – по контрасту все более четко утверждалась. Марксизму доленинского периода было суждено стать гуманистическим ореолом, научным основанием (или абстрактным инструментом политико-идеологического соревнования) той идеологии, которую даже «ортодоксальные» марксисты-меньшевики оказались не в состоянии увидеть во всем ее могуществе и значении. Сама функция, или «миссия», рабочего класса изменялась, таким образом, по сравнению с традиционными, изначальными ожиданиями даже марксистского социализма, и оказалось, что из активной силы всеобщей эмансипации он мог превращаться в пассивное орудие построения тотального народного общества с жестким управлением.
С приходом русской революции 1905 – 1907 годов ленинская модель исторической деятельности поднимается на новую ступень зрелости после строгой теории «Что делать?»[150]. В дальнейшем останется лишь уточнять эту модель, приспосабливая ее к наиболее крупным историческим событиям, и проецировать ее на мировой фон вместе с теорией империализма. Меньшевики, несмотря на свое историческое поражение, по крайней мере обладали достаточным марксистским интеллектом, чтобы понять то новое, что происходило в русской социал-демократии (даже если для них это означало возвращение чего-то старого). Такой прозорливости недоставало в данном случае Розе Люксембург, «рафаэлевой Мадонне», как назвал ее тогда Плеханов, которая «носится на облаках… отрадных мечтаний». Она опустится на землю после 1917 года, критикуя последствия большевистской революции, так же как она опустилась на землю в 1904 году, критикуя ленинскую концепцию партии. Что же касается Ленина – автора самого выдающегося и стабильного новшества в марксизме, то до какой степени он осознавал значение поворота, совершенного им в истории? Его последователи, и особенно Сталин, самый крупный из них ввиду достигнутых им успеха и могущества, ответили на вопрос той прямолинейной формулировкой марксизма-ленинизма, которая вот уже долгое время облечена такой материальной и идеологической властью, что способна на протяжении длительного периода преграждать путь какой бы то ни было критике по любому вопросу.
Ютта Шеррер.
БОГДАНОВ И ЛЕНИН: БОЛЬШЕВИЗМ НА РАСПУТЬЕ
Александр Богданов (псевдоним Александра Александровича Малиновского, 1873 – 1928) – не только один из ведущих представителей советского марксизма (на протяжении ряда лет он тесно сотрудничал с Лениным и еще в 1922 году занимал пост председателя Исполнительного Комитета Коминтерна[151]). По мнению Зиновьева, Богданов был одним из наиболее влиятельных руководителей большевизма[152]. Свою теорию общества и революции Богданов с самого начала считал альтернативой ортодоксальному марксизму, а впоследствии, на основе опыта революции 1905 года, – альтернативой «ленинизму» (этот термин был впервые употреблен в критическом смысле, для определения авторитарного стиля, в 1907 году А.В. Луначарским, стоявшим в то время на тех же позициях, что и Богданов). Когда летом 1909 года Ленин исключил Богданова из фракции как «левого большевика», он в конце того же года основал литературную группу «Вперед», просуществовавшую внутри Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) вплоть до лета 1917 года, хотя сам он с конца 1911 года не участвовал в ее работе. За несколько недель до Октябрьской революции Богданов основывает Пролеткульт. Эта организация, число членов которой в 1920 году приближалось к числу членов коммунистической партии (около полумиллиона), была передана Лениным в подчинение государственному аппарату (Наркомпросу), после чего Богданов окончательно отстранился от политической жизни. Врач по образованию, он с 1921 года занялся исследованиями в области гематологии и основал в Москве первый институт переливания крови, директором которого он был назначен в 1926 году. Погиб он во время эксперимента, поставленного на самом себе. Некоторыми его смерть была истолкована как самоубийство.
По сравнению с Плехановым Богданов был гораздо более продуктивным и популярным писателем русской социал-демократии, о чем свидетельствуют высокие тиражи и многочисленные переиздания его произведений. Однако политические и философские расхождения, соперничество с Лениным привели к почти полной его изоляции в конце 20-х годов. Его влияние на русскую социал-демократическую интеллигенцию, а в особенности на русский пролетариат до и после 1917 года до сих пор остается чем-то вроде табу для официальной партийной историографии. Да и в работах западных авторов, посвященных русской социал-демократии, большевизму и ленинизму, его имя почти полностью игнорируется. Основным источником сведений о личности Богданова стало произведение Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», над которым он работал в эмиграции в 1908 году и которое было опубликовано в России в мае 1909 года. Однако вынесенный с философских позиций приговор, послуживший Ленину обоснованием исключения Богданова из фракции, сам по себе не объясняет сути конфликта между этими двумя людьми – рупорами большевизма, тем более что философские взгляды Богданова прежде уже критиковали меньшевики Л.И. Аксельрод-Ортодокс (1904), А.М. Деборин (1907) и Плеханов (1901, 1908), тогда как «Материализм и эмпириокритицизм» выражает главным образом личную точку зрения Ленина. Расхождения между Лениным и Плехановым носили не только абстрактный, теоретический характер; они касались также целей практических и политических и были непосредственно связаны с вопросами тактики различных партийных течений. «Махистская оппозиция, – замечает Корш, – добралась даже до Центрального Комитета партии большевиков»[153]. Или, по словам Гаупта, «как часто бывает в истории социализма, политический конфликт был также глубоким идеологическим конфликтом»[154].
1. Угроза раскола в большевизме
«А.А. Богданов играл огромную роль в развитии нашей партии и в развитии общественной мысли», – пишет Бухарин в некрологе, опубликованном в «Правде» в апреле 1928 года. Он был «довольно значительное время одним из крупнейших теоретиков марксизма», «образованнейшим человеком нашего времени», целое поколение «привлекалось его статьями», ему «многие и многие обязаны началом своего революционного пути»[155].
Политическая деятельность Богданова с самого начала была теснейшим образом связана с его литературными и педагогическими интересами. В результате пропагандистской деятельности молодого Богданова в подпольных рабочих кружках Тулы в 1897 году появился его «Краткий курс экономической науки» – первый учебник политической экономии, предназначенный для рабочих. Книга много раз переиздавалась вплоть до конца 20-х годов и использовалась в качестве учебника в советских партийных школах. Это одна из немногих книг Богданова, переведенных на иностранные языки. Следующее произведение – «Основные элементы исторического взгляда на природу» (1899) – также явилось прямым результатом педагогической деятельности автора в рабочих кружках. После многих лет, проведенных в тюрьме и ссылке в Калуге и Вологде (период исключительно плодотворный для его писательской деятельности), он в 1904 году эмигрировал в Швейцарию. Здесь Богданов, уже в октябре 1903 года, примкнув к группе большевиков, впервые встретился с Лениным. Последний в 1898 году (в журнале «Мир Божий») приветствовал как «замечательное явление в нашей экономической литературе» «Краткий курс экономической науки», подчеркнув и превознеся тот факт, что «автор последовательно держится исторического материализма»[156]. В Женеве Богданов становится союзником Ленина в борьбе против меньшевизма. Они вместе занимаются подготовкой издания печатного органа большевистской фракции, который выходит в Женеве с 4 января 1905 года под названием «Вперед», а затем под названием «Пролетарий». Богданов вводит в члены новой редакции некоторых своих товарищей по ссылке, таких, как Луначарский, В.А. Базаров (Руднев), И.И. Скворцов-Степанов, в тот период неизвестных Ленину. Сам Богданов вернулся в Россию с целью использовать свои многочисленные знакомства и найти средства для финансирования журнала.
Еще в Женеве вместе с Лениным, М.Н. Лядовым, М.М. Литвиновым и некоторыми другими Богданов был избран в Бюро комитетов большинства – новый орган, который должен был функционировать наряду с Центральным Комитетом РСДРП в качестве своего рода верховного органа большевистской фракции и некоторое время спустя стал известен как Большевистский центр. В России Богданов вопреки оппозиции меньшевиков ведет подготовку III съезда партии, состоявшегося в Лондоне 25 апреля – 10 мая 1905 года. Богданов был избран в Центральный Комитет наряду с Лениным и Л.Б. Красиным; одновременно его назначили главным ответственным за литературную работу Центрального Комитета в России. В Петербурге он представлял Центральный Комитет в первом Совете рабочих депутатов и вместе с Красиным занимался организацией боевых партийных групп (боевая техническая группа), которые позднее примут участие в пресловутых экспроприациях, организованных большевиками на Урале и на Кавказе для пополнения партийной кассы. В октябре 1905 года Богданов вместе с Красиным, Румянцевым, Горьким, Базаровым, Луначарским и Лядовым основал в Петербурге первую легальную ежедневную газету большевиков – «Новая жизнь».
Уже благодаря тому, что Богданов находился в России с самого начала революции, он был более осведомлен о ее ходе, чем Ленин, вернувшийся на родину лишь в ноябре 1905 года. Более того, в этот период Богданов был известен в рабочей среде настолько шире, чем Ленин, что в 1905 году его считали вождем большевиков. Арестованный вследствие роспуска в декабре 1905 года Петербургского совета, он на IV съезде партии, проходившем в Стокгольме в апреле 1906 года, был избран, находясь еще в тюрьме, членом Центрального Комитета. После освобождения в мае следующего года он поселяется вместе с женой, Лениным и Крупской в деревенском доме в Куоккала в Финляндии неподалеку от русской границы. Здесь Богданов выполняет функции связного между Центральным Комитетом и большевиками – депутатами Второй думы. На V съезде РСДРП, проходившем в Лондоне в мае 1907 года, он выступает с блестящими докладами по проблемам организации и практики руководства, а также, и главным образом, по проблемам литературной пропаганды. В отличие от Ленина его вновь избирают в Центральный Комитет. Кроме того, он – член Большевистского центра, который создал руководство «Пролетария» и определял впоследствии тактику большевиков.
Этот последний момент и стал яблоком раздора. Разрыв Ленина с Богдановым коренится в оценке политической ситуации, сложившейся после роспуска Второй думы в сентябре 1907 года. Разногласия развернулись по вопросу об участии в выборах в Третью думу: использование ее трибуны для социал-демократической пропаганды – ленинское положение – или же концентрация усилий на новом революционном восстании и бойкот выборов в Думу, олицетворявшую псевдо-конституционный режим, неспособный предоставить революционному большевизму какую-либо возможность действовать, – богдановское положение. В результате дискуссии, после того как на Всероссийской конференции в августе 1907 года четырнадцать из пятнадцати большевистских делегатов высказались в пользу Богданова, он возглавил партийную фракцию в Советах, а Ленин вступил в соглашение с меньшевиками, которые с самого начала предлагали тактику использования минимальных легальных возможностей, существовавших в России.
Тактика бойкота, поддерживаемая, помимо Богданова, Луначарским и Г.А. Алексинским (большевик – депутат Второй думы), пользовалась широким успехом среди рабочих, которые в своей массе воздержались от участия в выборах и последовали призыву Богданова готовиться к вооруженному восстанию. Но когда надежды на немедленный революционный взрыв рухнули, бойкот выборов в Думу, казалось, потерял всякое значение, несмотря на то что на одной из районных конференций большевиков, проходившей в Москве в мае 1908 года, было выражено крайне критическое мнение относительно деятельности социал-демократов в рамках Думы. Часть делегатов, в том числе Станислав Вольский, поддерживали мнение о бесполезности иметь своих депутатов (собственно, потому, что думские депутаты от РСДРП были в основном меньшевиками) и потребовали их отзыва (отсюда – «отзовисты»). Другая часть, возглавляемая Богдановым, Алексинским и В.Л. Шанцером (Марат), требовала, чтобы Центральный Комитет в ультимативной форме дал указание социал-демократам – депутатам Думы признать партийную дисциплину и безоговорочно соблюдать решения Центрального Комитета (отсюда – «ультиматисты»).
Влияние «отзовистов» и «ультиматистов» в партийной организации Москвы, в зональном комитете Центральной России, в Петербурге, Одессе и на Урале на протяжении определенного периода времени было значительным. Их политический вес увеличивается благодаря тому, что эта группа левого крыла советской фракции – включавшая Богданова, Луначарского, Красина, Алексинского, Базарова, тесно связанного с ними Максима Горького, а также Вольского, Шанцера, Лядова, историков М.Н. Рожкова, В.А. Десницкого (Строев), Д.З. Мануильского, В.Р. Менжинского и ряд других – не только представляла собой наиболее значительный интеллектуальный потенциал большевиков: все они были защитниками неортодоксальной, «антиавторитарной» концепции марксизма и заботились о его дальнейшем развитии, вернее, о его подлинном обновлении, опираясь в основном на введение в марксизм последних открытий естественных наук и философии науки. Все они хотели дополнить марксизм гносеологией эмпириокритицизма Эрнста Маха и Рихарда Авенариуса, которые исходили из положения о том, что знание опирается исключительно на опыт. Что это, новый аспект ревизионизма? Так утверждал Мартов в отношении Богданова еще в 1904 году. Не «левый» ли это ревизионизм (как реакция на «правый») русских «легальных марксистов»? Отражали ли выдвигаемые этой группой идеи кризис марксизма в целом? Или же раскол угрожал главным образом большевизму? Агенты охранки, как правило, довольно хорошо информированные, в своих доносах того периода не колеблясь указывают на существование фракции «ленинцев» и фракции «богдановцев». Но кто же «истинные», «подлинные» большевики? Плеханов недвусмысленно заявляет, что официальная философия большевиков – это «богдановщина». Он хочет продемонстрировать, что большевики – ревизионисты не только в области политики, но и в области философии. Термин «богдановщина», столь обычный для полемики 20-х годов, появился около 1908 года в ходе полемики Плеханова с Богдановым и его последователями, русскими эмпириокритиками.
Внутрифракционный конфликт большевиков длился на протяжении всего 1908 года. Ленин все более концентрировал свои усилия на борьбе против Богданова, бесспорного вождя «левых большевиков». В конце 1907 года Большевистский центр направляет Богданова в Женеву, принимая во внимание позицию, занимаемую им в редакционном комитете «Пролетария». Весной 1908 года Ленин отстраняет его от исполнения этой функции. Немного позже, в августе 1908 года, Богданов и Красин были сняты с ответственных должностей в финансовой комиссии Большевистского центра. Теперь Ленин располагал денежными средствами, специально предназначенными для потребностей фракции, и – не в последнюю очередь под давлением меньшевиков – мог освободиться от товарищей, скомпрометировавших себя участием в экспроприациях. В период работы над «Материализмом и эмпириокритицизмом» в июле 1908 года Ленин пишет сотруднику «Пролетария» В.В. Воровскому, что «положение у нас трудное. Надвигается раскол с Богдановым… Драка на ближайшей конференции неизбежна. Раскол весьма вероятен. Я выйду из фракции, как только линия „левого“ и истинного „бойкотизма“ возьмет верх»[157].
В июне 1909 года Ленин собирает на совещание в Париже членов редакции «Пролетария». По собственному усмотрению он вводит в редакцию нескольких членов и объявляет это совещание съездом Большевистского центра с правом вынесения резолюций. На Совещании были приняты решения, тексты которых были заранее подготовлены Лениным и которые еще более укрепили главенствующую позицию Ленина внутри фракции большевиков: Богданов был исключен из фракции, отзовизм, ультиматизм, левое ликвидаторство, богостроительство, партийная школа на Капри (в ленинской полемике все эти оттенки утрачены) были осуждены как бесплодные политические попытки «левых большевиков», как «извращения марксизма», «совершенно непримиримые с позицией большевизма, еще раз сформулированной Совещанием»[158], – словом, как новый идеологический и политический центр, отделяющийся от фракции большевиков[159].
Работа Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», которая может быть осмыслена лишь с учетом политической ситуации, сложившейся к моменту ее написания («книга является составной частью какой-то процедуры», – утверждает Паннекук)[160], практически не играла никакой роли в рассматриваемом конфликте. Она приобрела значение лишь в 20-е годы, особенно вскоре после смерти Ленина, в связи с дискуссией о партийности философии. В своем ответе на «чисто политический памфлет» Ленина, написанном Богдановым в 1910 году (Покровский, 1926) и до тех пор остававшемся полностью неизвестным – многозначительно озаглавленном «Вера и наука», – Богданов, вместо того чтобы занять соответствующую позицию, проанализировав положение за положением каждое «обвинение» в отдельности, довольствуется суровой критикой ленинского метода, заключающегося в приписывании Богданову и даже Маху идей, совершенно противоположных тем, которые они на самом деле излагали.
Возникает вопрос: имеют ли вообще философские расхождения между Лениным и Богдановым принципиальное значение в конфликте 1909 года или же они используются против Богданова в этот момент по тактическим соображениям? Еще в период написания своей полемической работы Ленин открыто признавал, что он недостаточно компетентен в области философии, в то же время считая, что знаком с философской точкой зрения своего противника с самого начала литературной деятельности Богданова. Как следует из письма Максиму Горькому от 25 февраля 1908 года, Ленин прочел все работы Богданова по мере их опубликования еще в конце 90-х годов, находясь в ссылке в Сибири. Ему не только был известен основной философский труд Богданова «Эмпириомонизм» – три тома, вышедшие в 1904 – 1906 годах, – он проанализировал этот труд и все критические замечания сообщил Богданову. Однако, как большевики, объясняет он Горькому, он с Богдановым летом и осенью 1904 года «заключили… молчаливый и молчаливо устраняющий философию, как нейтральную область, блок», позволявший им «совместно провести в революцию ту тактику революционной социал-демократии (= большевизма), которая, по моему глубочайшему[161] убеждению, была единственно правильной»[162]. Отныне философия расценивалась как частное дело и должна была находиться в стороне, особенно от публикаций фракции. И все же, несмотря на такие утверждения, Ленин убедил Л.И. Аксельрод, преданную последовательницу Плеханова, выступить с критикой философских идей Богданова, которая была опубликована в «Искре» в конце 1904 года.
«Гениальный оппортунист», каковым он всегда был, по утверждению Луначарского, Ленин выходит из «блока» с Богдановым в тот момент, когда последний находится во главе важной группы фракции большевиков, и объявляет себя защитником «истинного» большевизма. Одновременно, по словам Горького, Богданов и его единомышленники – среди которых в тот период был сам Горький – противопоставляют «историческому фатализму» Ленина и Плеханова «философию действия»[163]. Однако, несмотря на то что Богданов, поддерживаемый Горьким, выдвигал активистский принцип «философии пролетарской борьбы», Ленин в своем «Материализме и эмпириокритицизме» (подзаголовок – «Критические заметки об одной реакционной философии») заверял, что философская позиция Богданова представляет собой серьезную угрозу революционному стремлению русских марксистов к борьбе, способности партии к политическому действию.
Поделиться книгой: