Двое в темноте (СИ)

— Ничего такого. — Я развела руками и решила вытащить козырь из рукава — Только про вашу общую знакомую. Его сестру.

— Мм… — темнеет лицом. Наверняка для него эта тема ужасна неприятна…

— Ему так не понравилось всё это, что он решил, что мы не подходим друг другу. — В моем голосе звучала злость. Я была ужасно зла, потому что Крис не брал трубку, заблокировав мой номер телефона. Это было обидно…

— Вот как. — На тонких мужских губах заиграла ухмылка, он что, рад этому?! — А ты знала, что у таких правильных мужчин, которых ты ищешь, может быть тоже свой идеал? И ты под него не подходишь?

— Не тебе вообще об этом говорить, тебе, по-моему, вообще плевать на то, кто рядом с тобой.

— Тебя цепляет что я с твоей подругой, а не с тобой?

Его губы, улыбаясь, замерли около бокала, а глаза словно угли прожигали меня. Он ждал ответа.

— Размечтался. Ты слишком много думаешь, тебе вредно. Бай.

— Когда-то я тоже был хорошим парнем. Таким, как ты говоришь. Лаковым. Только вот это было очень давно…

— Это лишь твоя вина, не её.

— В смысле? — Острый взгляд темных глаз полоснул меня, пробуждая внутри неприятное чувство. Не стоило мне так говорить.

— А так и есть. Все кого-то теряют. Только вот никто не погружается в бурю печали и апатии. — На этом я все же закончила и, развернувшись, протиснулась в толпу людей. Я вышла из бара, остановилась, вдыхая. Сумка сползла с плеча, и я достала оттуда фотографии. Он стоял там улыбающийся и счастливый с букетом цветов и плюшевой черепахой. Я резко выдохнула, сгребая пачку фоток, и вошла в бар снова.

Мэтт стоял там же с новым бокалом, ковыряя взглядом барную стойку. Поднял на меня глаза и даже не вздрогнул, когда пачка фоток упала перед ним, рассыпавшись по барной стойке.

— Вот. Я знала его с самого детства. Мой лучший друг, мой любимый. Он погиб год назад. Я смогла пережить и переступить через это, а ты нет. Ты топчешься на том же месте и ноешь как мальчишка. Как слабак.

Мэтт поднял одну из фотографий. На ней Том рисовал пейзаж, глядя на закатное солнце.

— А ты уверена? — Он показал мне фото.

— В чём? Это ты тут в депрессии, а не я, насколько я вижу. И не я пытаюсь залить это алкоголем или никотином. Я спокойно реагирую на это. А ты дёргаешься.

Он спокойно отставил бокал, потушил сигарету. Потом одной рукой сгрёб фотки, второй схватил меня повыше локтя за руку и потащил к выходу. Я пыталась сопротивляться, но в шуме бара это было почти невозможно, да и против мужской силы не попрёшь. Поэтому я молча вынесла это выталкивание на свежий воздух, а там уже гневно сверлила его взглядом, когда Мэтт наклонился ко мне. Он него разило. Он встряхнул меня, потом поднял фотки и потряс ими перед моим лицом, повторяя тот же вопрос:

— А ты уверена?

— Мне больно… — прошептала я, пытаясь разжать его каменную хватку на предплечье.

— Больно, я знаю. Знаешь что, моя дорогая? Я купаюсь в своей боли — это правда, я там погряз — это тоже правда. Но вот ты её заперла в самом дальнем уголке своей души и даже прикасаться не хочешь. Вот потому тебе так легко и далась эта смерть. Год прошёл, говоришь? А сколько раз ты плакала на этот счёт? Один раз в день его смерти? А потом решила, что не стоит?

— Ты бредишь… — Пролепетала я, чувствуя, как мешаются мысли в голове от каждого его потряхивания. — Прекрати…

— Нет, не прекращу, пока ты не докопаешься до этой своей боли, не вспомнишь, каково это знать, что его больше нет, что он больше постучится тебе в дверь, не позвонит и ты не услышишь его голос. Никогда.

Ноги подломились, внутри образовался комок, а голос Мэтта проносился в голове странным вихрем, мешаясь с воспоминания. Зачем он так говорит?.. Потемнело в глазах. Тот день словно чёрная могильная плита близилась надо мной…

— Вот. Все правильно. Тебе должно быть больно, а не пусто. Эта рана никогда не заживёт. Никогда. И ты никогда не забудешь об этом. У тебя сейчас там не шрам, а зияющая рана, вот иди и поливай её слезами, пока не закончатся.

Я буквально висела у него в руках. Я с трудом уловила сквозь вату в голову, что Мэтт вызвал такси и, кажется, дал таксисту деньги. После этого я дрожащим голосом произнесла свой адрес. Как в тумане доехала до дома, шатаясь, я вышла из машины, по лицу градом катились слезы, я лишь сдерживалась, чтобы не зарыдать в голос, стараясь, не погружаться туда, не сейчас, не на улице… А там уже закрывая дверь своей квартиры, разрыдалась. Это было и правда слишком больно. Копаться в этом… Переживать это снова…

Я думала, это будет бесконечно, это слезы, рыдания, отчаянье… я так я боялась, что меня засосёт туда… он и правда был очень важен, так важен, что я не знала, как буду жить без него. Я не хотела превратиться в Мэтта, такого же алкоголика, полоскающего своё горе в бокале вина или тушащего на кончике сигареты… но эта боль была такой осязаемой, такой ломающей меня, такой живой… Я корчилась на кровати, заливая подушку слезами, то пускаясь в бесконечные вереницы проклятий, то шепча в темноту слова молитвы, то прося прощения. Пару раз звонил телефон, после этого я выключила звук, полностью погрузившись в своё горе. Разрешая ему быть, а себе падать в него до самого дна, даже если в конце я очнусь за барной стойкой. Я физически ощущала своё падение, словно внутри ломалось все. Весь этот год, прошедший без него в ожидании исцеления. В ожидании него…

В гневе летела в стену кружка, разбившаяся на осколки, а к потолку нёсся вопль…

4

Ближе к утру я забылась зыбким печальным сном, но выспаться мне не удалось. Меня разбудил солнечный свет, пробившийся сквозь сдвинутые шторы и шкодливо ползающий по лицу. Я села на кровати, голова гудела колоколом, в глаза словно насыпали песка, и я резко стала узкоглазым китайцем, потому что вместо них были припухшие щёлочки. Я зевнула и оглянулась. По квартире словно прошёл ураган: везде валялись фотографии Тома, мои вещи, лампа упала и разбилась, постельное белье переворошено.

Я прислушалась к себе, внутри было тихо. Грустно и тихо. Не было океана боли и отчаянья, лишь тихая печаль по былому и немного тоски. По лицу скатилась пара слезинок и все. Видимо моё горе все же не было настолько огромным, как я представляла его, либо мои запасы были истощены. Я встала и осторожно пробираясь, выбралась в коридор, там было чище, однако по всюду валялись уроненные вещи, статуэтки, разбитые вазочки.

Тут вообще целая посуда осталась?.. — мелькнула в голове мысль.

Вчерашний вечер проплывал в голове как в тумане, и погружаться в воспоминания мне не хотелось. Я вскользь заглянула на кухню. Там был такой же раздрай, а ещё много, реально много, битой посуды. Однако сушилка для тарелок уверила меня, что парочка тарелок для завтрака всё же найдётся. Впрочем, как и целая кружка. Я повернулась к обеденному столу и остолбенела. Там, пришпиленная ножом для мяса лежала фотка Тома. Я подошла и попыталась вытащить его, но деревянный стол крепко держал нож. Да уж… кажется, я вчера была немного в неадеквате…

Я все-таки дошла до ванной и вздохнула, увидев отражение в зеркале. Про косметику я вчера благополучно забыла, не до этого как-то было. Зато сейчас на меня смотрела красавица с такими разводами на лице, что даже если захочешь, так не нарисуешь. Тело было слабым и вялым, так что умывания, обычно не занимавшие долгое время, сейчас превратились практически в медитацию. В голове плескалась тишина и отсутствие каких-либо идей и мыслей, а каждое движение было словно в вакууме. Впрочем, меня всё это устраивало.

Когда я вышла из ванной, на улице полноценно разливался день, светило солнце, пробиваясь даже сквозь шторы. Переодевшись в нормальную одежду и нацепив носки, я пошла на кухню и раздвинула шторы, впуская яркий слепящий свет, а после распахнула окно. Запахло осенью, свежестью и прохладой.

Может и не всё так плохо? Может можно жить и так? Без него?..

Я закипятила себе чайник, полагая, что организму нужен кофе, чтобы хоть немного встряхнуться от всего этого… Я облокотилась на оконную раму и, поглядывая на пробегающих внизу по дороге людей, на суету мельтешащих машин, пила кофе и не думала ни о чём. Мне было хорошо. Мне впервые за последний год было реально хорошо и спокойно. Я вздрогнула, едва не выронив кружку, когда в дверь раздался звонок. Кто там? Я вроде никого не жду. Мельком глянула на себя в зеркало и на часы. 11 утра почти, неужели кто-то из тех, кто звонил мне вчера и не дозвонился?

Ох… надо отправить восвояси по причине болезни. Кофе осталось остывать на подоконнике. Я, запахнув халат и уже нахмурившись, приоткрыла дверь, забыв как обычно посмотреть в глазок.

Там стоял Мэтт, и выглядел он вряд ли лучше меня. Я оторопела. Куртка порвана, джинсы в грязи, и… это что кровь? Да, кажется, это кровь. На лице грязь и кровь. Глаз подбит, губа разбита, а в руках у него был странный мешочек с чем-то коричневым, а сам он устало, но вполне радостно улыбался мне.

— Доброе утро.

— Ты не вовремя…

Я отвела глаза. Мой голос был хриплым, и мне пришлось откашляться, прежде чем продолжать разговор. Мне не хотелось делить этот момент с ним, и уж тем более сейчас выслушивать его лекции на тему того, как он был прав, а я нет.

— Я знаю. — Мэтт снова улыбнулся мне, — Я принёс тебе кофе. Свежесмолотый. Очень вкусный.

Я покосилась на мешочек, мне захотелось рассмеяться. Кофе? Серьёзно?

— Как ты узнал мой адрес?

— Ты вчера говорила его таксисту… — Мэтт пожал плечами и поморщился. Видно болело.

— Что с тобой? — Внутри я разрывалась между желанием пустить его и прогнать. — Ты плохо выглядишь…

Он отвёл глаза и промолчал. Не хочет говорить, ну и ладно. Я вздохнула.

— Заходи, я все равно не умею готовить такой кофе. — Я отошла, пропуская его внутрь, — Но… тут немного не убрано.

Он начал разуваться, ухмыляясь и отложив мешочек с кофе на пол. Это было все так нелепо, словно в какой-то фантасмагоричной постановке. Я в пижаме, лохматая и заплаканная, и избитый полузнакомый парень с мешочком кофе. Я прошла на кухню, пробираясь через осколки, убираться не хотелось. А Мэтт пусть думает все, что хочет. Мне все равно.

— Знаешь, — раздалось из коридора, — ты ещё бардак не видела… — Его голос стих за моей спиной.

Я повернулась, чтобы лицезреть целую гамму эмоций на его лице, Мэтт обвёл кухню взглядом, особенно задержавшись на мясном ноже в столе, затем встретился со мной взглядом. Там больше не было улыбки. Словно мы стояли оба с ним в этой долине боли, осознавая, насколько все серьёзно, и что шутки хоть и прикрывают это, но не лечат.

— Тебе нужна турка. — Разорвала это молчание я. Мэтт медленно кивнул. Я полезла в шкафы. Турка нашлась на самой верхней полке в шкафу. Мне её было точно не достать, разве что с табуреткой. — Слушай, она высоко…

— Где? — Мэтт также, как и я, осторожно преступая через осколки, подошёл ближе. Мне показалось или от его носков оставались грязные мокрые следы на полу?.. Я покачала головой. В этой квартире впервые парень, всё происходит утром, он избит и вообще… Все это слишком нелепо.

— Вон, на последней полке.

— Ага…

Он легко дотянулся до неё, а я и не замечала, насколько он высок. Надо сказать, я была под впечатлением от такого…

— Ладно, готовь, я пойду немного приберусь в комнате.

Я оставила его одного и прошла в комнату, быстро подбирая разбросанные носки, футболки и нижнее белье — все, что может меня компрометировать перед Мэттом. Потом схватилась за расчёску. Всё же причесаться стоит, в квартире мужчина — сказал голос мамы в моей голове. Ахаха. Этому мужчине я также интересна, как вон фикусу на окне. Расчёска улетела на кровать. Я подошла к комоду, чтобы поставить на него упавшую лампу, хоть и разбитую, когда вдруг:

— Ай! — Я упала на кровать, в ступне пульсировала боль. Все-таки наступила на стекло…

— Что такое?

Мэтт появился на входе через секунду, его лицо было взволнованным и… симпатичным?.. я даже замерла…

— Осколок… кажется.

— Дай посмотрю.

У меня отобрали ногу, уже лежащую у меня на колене, затем он, осторожно, превозмогая мои подёргивания, снял носок и вытащил кусочек стекла.

— Перекись есть?

— Да, в холодильнике, — и предупреждая его вопрос, — вата в аптечке, вон в том комоде в первом ящике…

Пока Мэтт бегал по комнате и пытался смести салфетками оставшиеся осколки, я следила за ним, за его мимикой и движениями. Он был грациозен и, хотя он него разило алкоголем, вполне трезв.

— Черт, кофе.

Он унёсся из комнаты, громко топая ногами, и там, на кухне, загремел посудой. Он чертыхался и хлопал дверцами шкафа, а я же сидела в комнате, прислушиваясь к этим звукам и недоумевала, почему они вызывают лишь щемящую тоску внутри, а ничуть не раздражение.

— Сахар? — Его голос был приглушенным, но вполне ясным.

— Две чайных ложки, — прокричала я в ответ.

— Молоко?

— Да.

После этого Мэтт появился в комнате, легко и непринуждённо внося две кружки кофе, и также небрежно опуская их на столик, отодвинув кучу использованных мятых салфеток. Все это было сделано грациозно и не пролив при этом ни капли кофе. Прямо браво…

— Ах да, перекись…

Вздохнув, Мэтт ушёл опять на кухню. Я снова покачала головой. Кажется, мир сошёл с ума. Как там в одном произведении было: какая досада… Вот-вот, и я о том же. Бутылек перекиси был холодным, когда он вручил его мне, а сам полез в комод. Несколько секунд он смотрел в ящик, затем все-таки нашёл аптечку и отщипнул малюсенький кусочек ваты.

— Бери больше.

— Зачем? Твоя нога не настолько большая.

— Тебе бы тоже пригодилась перекись.

Мы встретились с ним глазами, и Мэтт быстро отвёл взгляд, однако молча взял кусочек больше. Обрабатывал он ранку в молчании, я не хотела вмешиваться, просто наблюдала за ним, к кофе никто так и не прикоснулся.

— Я воспользуюсь ванной?

Он встал, отвернувшись, так и не встречаясь глазами со мной.

— Полотенце нужно?

— Да… пожалуйста…

— Там же в комоде возьми, вроде бы в последнем ящике лежат.

Мэтт кивнул и, взяв из ящика с первой попытки полотенце, розовое с мишками, отправился в ванную. Услышав щелчок, я, скрепя сердце, крикнула ему вслед:

— Можешь принять душ, разрешаю.

Я закрыла глаза и откинулась на кровать. В моем доме незнакомый парень, он в моей ванной, он в пирсинге, у него есть тату… даже представить в самых страшных снах не могла, что такое появится в моем доме. Потому что если я и представляла мужчину в своём доме, то явно не такого и не в такой ситуации. Ох… просто надо смириться… он не такой, и все это происходит, вот и все… нечему удивляться… с чего я вообще взяла, что он должен соответствовать моим представлениям об идеальном мужчине? С чего я вообще взяла, что он именно мой идеальный мужчина?

Я фыркнула.

— Я сказал что-то смешное? — Я приподнялась на локтях и, как заворожённая, уставилась на обнажённый торс и на Мэтта, вытирающего розовым полотенцем влажные волосы. Мои глаза против воли заметили татуировки и синяки. И шрамы. И несколько порезов. Я силой отвела взгляд и уставилась ему в глаза.

— Можешь смотреть.

— Не стоит. — С нажимом ответила я. Он лишь пожал плечами. — Тебе помочь с обработкой перекисью?

— Я все сам сделал уже. Но спасибо. Подать кофе?

- Ага…

Я сползла с кровати и, привалившись к ней, забрала у него из рук кружку. Она была горячей, но уже не так сильно, а запах… обалденный. Я сделала маленький глоток.

— Мммм…. И правда вкусно. Где ты научился так готовить кофе? — Я улыбнулась ему, Мэтт присел рядом со мной на пол, отпихнув ногой фотоальбом и мою футболку. Его торс всё также был обнажён, и он был бос, а из одежды на нем похоже были только джинсы.

— Я подрабатывал бариста какое-то время. — Он наклонил голову и улыбнулся мне, правда тёмные глаза оставались холодными и задумчивыми.

— Что произошло?

Мой вопрос повис в тишине, я не отрывала от него взгляда, Мэтт отвернулся и делал вид, что не замечает его. У него в ухе три серьги-кольца, серебряные, они переливаются в неярком свете, пробивающемся из окна. Мокрые волосы блестят и забавно торчат в разные стороны, а вот под ухом виден шрам, такой длинный и тонкий. Интересно откуда он? Мы молчали, и в этой тишине мне было вполне удобно разглядывать его, подмечая новые детали в его образе. Эта тишина не напрягает меня, вдруг поняла я, ставя кружку на ковёр и запрокинув голову в потолок. Говорят, что таких людей надо беречь, тех, с которыми можно нормально молчать и не желать ничего говорить?.. Абсурд, что это именно тот, с которым я бы никогда даже в кафе не пошла… и вообще, откуда во мне это? Эти стереотипы? Разве не может хороший человек носить пирсинг? Или иметь тату? Кто вбил в меня это?