Медленно но верно танк выползает из "зыбучки". Слава Богу, принцип вытаскивания из подобных "милых местечек" не отличается от извлечения из болота. Я снова поворачиваюсь к гауптштурмфюреру:

– Послушайте, дружище, Вас что, не учили, как вытаскивать из болота застрявшую технику?

– Никак нет, герр оберст! – отвечает он, глядя мне прямо в лицо. А глаза у него хорошие: смелые, гордые. Жаль только, что глупые!

Наверное, паренек и в самом деле не слишком-то виноват: ну где у них, в Германии, болота?

Так, а что это затеяли наши "обезьяны"? Прекратить! ПРЕКРАТИТЬ, я сказал!!!

– Гауптштурмфюрер, немедленно отзовите Ваших людей! Мальчишка, Вы что, не понимаете, что у этих ребят есть матери?! Как Вы посмотрите им в глаза, если что-то случится?!

– Герр оберст, мы – солдаты фюрера, и каждый из нас готов в любую минуту…

Перун-благодетель, дай мне сил не врезать этому самодовольному индюку!

Тем временем эсэсманы обвязывают башню почти утонувшего "Корнилова" и скачут с концами троса к буксировщикам. Черти!

Юный ротный командует, и танки начинают медленно вытягивать утонувшего товарища. Минут через двадцать танк почти вылез наружу. Гауптштурмфюрер гордо смотрит на меня. На его лице крупными буквами написано: "Вот какой я молодец, а ты меня, глупый союзник, ругал".

Я поворачиваюсь к подошедшему фон Брюккнеру:

– Господин штандартенфюрер. Прошу учесть мое особое мнение: гауптштурмфюрера Мюллера от командования ротой отстранить, как склонного к необоснованному риску жизнью и здоровьем подчиненных. Штурмфюрера Фишера наказать за халатность, едва не повлекшую за собой потерю боевой техники и снижение боеспособности взвода. Троих бойцов, принимавших наиболее активное участие в спасении техники, прошу поощрить, а лучше – представить к награде.

Фон Брюккнер кивает:

– Согласен, геноссе Соколофф. – И уже ротному, – Мюллер, Вы отстранены от командования ротой. В расположение части поедете в машине охраны.

– Слушаюсь, мой штандартенфюрер. – голос чуть заметно дрожит. – Кому прикажете сдать роту?

Фон Брюккнер на секунду задумывается. В роте маловато офицеров, ведь дивизия только-только формируется.

– Господин штандартенфюрер, – надо выручать немецкого товарища, – разрешите мне повести роту.

Он светлеет лицом.

– Разумеется, геноссе Соколофф. Принимайте командование ротой. – Он вскидывает руку – Хайль Гитлер!

И вот я в танке. Как приятно снова оказаться на законном командирском месте, снова почувствовать могучую силу добрых двух десятков боевых машин, снова ощутить себя ангелом возмездия! Рота, слушай мою команду!…

… Грохоча гусеницами "моя" рота входит в деревню Сент-Мари-дю-Монт, известную своей красивой колокольней и хорошим вином в кабачке у папаши Фуйяда. Очень мило! А что это тут забыла фельджандармерия? Э-э, это кому это они руки крутят?…

– Стой! – грозный рык в ТПУ. И дублировать по радио – Рота, стой! Офицеры – ко мне!

Я соскакиваю с брони, и подхожу к фельджандармам, которые скрутили руки двум парням, определенно из нашей дивизии:

– Хайль Гитлер! Полковник Соколов. Что здесь происходит?

– Вам должно быть известно, герр оберст, что, по личному приказу фюрера, фельджандармы неподконтрольны ни армейским чинам, ни командирам войск СС, – поворачивается ко мне хмурый обер-лейтенант с бляхой на груди.

– Вы арестовываете моих людей, – я делаю упор на слове "моих", – могу я узнать, в чем их вина? И вообще, обер-лейтенант, сначала не мешало бы приветствовать старшего по званию, нет?

Я расстегиваю комбинезон и демонстрирую жандарму свои награды. Это производит благотворное впечатление: молодец вытягивается во фронт и рапортует:

– Хайль Гитлер! Обер-лейтенант Дитц. Прошу извинить, герр оберст, служба. Эти двое обвиняются в изнасиловании и убийстве.

Эти двое? Одного я знаю: это унтершарфюрер Фридрих Буш, веселый парень из Дрездена, очень неплохой наводчик. Совсем недавно он хвастался фотографией своей девушки, и устроил драку с поваром, охарактеризовавшим девицу словами: "Ничего, кобылка". Второй чуть помоложе, конопатый на столько, что, кажется, из-за веснушек не видно кожи. Вид у обоих жалкий и потерянный. При моем появлении они еще больше съеживаются.

Я протягиваю фельджандарму портсигар, закуриваю сам.

– А могу я уточнить, обер-лейтенант, что все-таки произошло? Если возможно, поконкретней.

Затягиваясь ароматным дымком "Элиты", обер-лейтенант сообщает, что унтершарфюрер Буш и рядовой Нернст из дивизии "Викинг", силой ворвались в дом одного из жителей Сент-Мари-дю-Монт Буршада, нанесли ему и его жене несколько ударов, зверски изнасиловали пятнадцатилетнюю дочь Буршада, Ирен, а когда отец, очнувшись от побоев, схватив охотничье ружье, решил вступиться за честь дочери, отобрали оное ружье и тяжело ранили хозяина, а его сына, Лео Буршада, четырнадцати лет застрелили наповал. Вот и все. Мэр деревни, г-н Рено, вызвал по телефону полицию, которая и задержала негодяев на месте преступления.

Бросаю взгляд на парней. Те, не взирая на протесты жандармов и злобный рев собравшейся толпы, пытаются лепетать, что девчонка сама зазвала их в гости, а там дикие нормандцы пытались ограбить их и убить. Врут, конечно, но не на все сто…

– Вот полюбуйтесь, герр оберст, на плоды их трудов! – обер-лейтенант пылает праведным гневом.

М-да. Ну, что тут скажешь? Конечно, девица выглядит на все двадцать, и, скорее всего, сама строила куры ребятам. Да и юнец смотрится не на четырнадцать, а на все восемнадцать, с мощными плечами и тяжелыми кулаками. Но убитые "валлонцы", которые теперь признаны германскими гражданами, это, доложу я вам, плохо. Очень плохо…

Неделю назад двое солдат, виновные лишь в том, что избили торговца вином, ломившего непомерную цену за свою кислятину, получили по семь лет крепости. А тут, похоже, пахнет расстрелом. Фюрер ласкает новоприобретенных граждан, стараясь поскорее сделать из них немцев. Это правильно и разумно, но ребята из нашей дивизии…

– Обер-лейтенант, прошу Вас, отойдемте на минутку.

Мы отходим за танки, и я тихо говорю ему:

– Послушайте, Дитц. Я понимаю, что моя просьба насквозь противозаконна, но нельзя ли как-нибудь отпустить этих ребят. Ну, в конце концов, что такое пара приконченных "лягушек", по сравнению с рыцарями СС?

Обер-лейтенант бурно протестует. Во-первых, это не лягушки, а граждане Рейха, во-вторых, изнасилование – тяжкое преступление, в-третьих, перед законом все равны.

– И потом, господин оберст, я просто не могу их отпустить. Мэр вызвал полицию, он начнет жаловаться, а тогда – прощай погоны…

– Ну, дружище, если дело только в этом, – я открываю бумажник. Не густо, но кое-что есть. – Вот Вам триста пятьдесят рейхсмарок. Больше у меня нет, даю слово. А с г-ном Рено я сейчас все улажу. Договорились?

– Да, конечно, – в его голосе звучит сомнение, – но только если Вы, герр оберст все уладите с мэром…

Я подхожу к человеку, который с важным видом стоит впереди толпы.

– Господин Рено?

Он гордо кивает. Достаю их кобуры "Лахти", приставляю ко лбу мэра, нажимаю на курок. Ну вот: нет человека – нет проблемы!

Толпа с визгом отшатывается. Ко мне с обалдевшим видом бежит обер-лейтенант Дитц.

– Спокойно, обер-лейтенант. Как герой России и штаб-офицер дружинных войск я вне Вашей юрисдикции. Арестовать меня может только СД. Можете подать на меня рапорт, в котором не забудете указать, что я убил британского шпиона и тайного еврея. Шарфюрер Буш! В машину, марш. Ты – на броню. Всего наилучшего, обер-лейтенант!

Отъехав от Сент-Мари-дю-Монт километров на пять, я вновь останавливаю роту, строю личный состав и объявляю обоим "героям" по три наряда вне очереди. Думаю, что этого с них достаточно, для поумнения…

– Герр оберст, разрешите обратиться?

– Что? Ты думаешь, Буш, что я зря влепил вам наряды?

– Нет, герр оберст. – он мнется. Мы знаем, что Вы дали за нас деньги. Мы вернем. Если не сможем сразу, то по частям.

– Пошли прочь, обезьяны. Ваши дурацкие башки не стоят и трех пфеннигов. А если я дал что-нибудь сверх этой цены, то только потому, что у меня слишком доброе сердце… и еще я думаю о ваших матерях…

Полковник Всеволод Соколов. Октябрь 1940.

Прощай, la belle France! Интересно, какой идиот догадался обозвать эти серые унылые скалы и заболоченные поля "прекрасной Францией"? Дивизия СС "Викинг" сформирована, и подготовлена самым лучшим образом, как только можно подготовить новую дивизию за четыре месяца. Конечно, немцев можно было бы надрессировать и лучше, если бы у меня и у других соратников было бы побольше времени. Но с начальством не спорят. "… Немедленно, по получении сего, прибыть в Москву, в распоряжение ГУК Дружинных частей России" – формулировка, не допускающая двусмысленных толкований…

Наш самолет медленно и неторопливо набирает высоту. Танкист спит, удобно устроившись у меня на коленях. Перед посадкой мне говорили, что коты очень плохо переносят воздушные путешествия. Но к Танкисту это не относится: после многокилометровых маршей в душном танке самолет для него – что-то вроде кошачьего рая.

В иллюминатор видно, как синхронно с нами стартуют два здоровенных двухмоторных Ме-110. Это наш конвой. Увы, время военное, и иногда отдельные сорвиголовы с британских островов прилетают чтобы сбить неповоротливый лайнер. После того, как были потеряны два пассажирских борта, Фюрер отдал приказ, чтобы впредь каждый рейсовый самолет сопровождала пара эскортников…

– На Дальнем востоке – то же самое, – делится со мной сосед, скуластый и ширококостный полковник-артиллерист.

– Давно оттуда, соратник? – интересуюсь я.

– Да нет. – Он с уважением смотрит на мою медаль за Гобийский поход. – Ездил вот сюда, помогал "камерадам" береговую артиллерию принимать. А ты, соратник?

У нас завязывается интересная беседа, посвященная, в основном, армиям Антанты и видам их вооружений. Оказывается, нам повезло. У нас был шанс наткнуться на какие-то британские зенитки, калибром целых 94 мм, которые, как утверждает мой сосед еще и посильнее чем немецкие "ахт-ахт". Правда, как добавляет мой словоохотливый сосед, эти пушки можно наводить только централизованно: "хитрые" британцы не оснастили их индивидуальными прицелами. Ну, что ж: чудны дела Твои, Господи.

Затем мы плавно переходим на рассуждения о действиях Союза в Африке, и еще до подлета к Берлину, на голову громим войска Окинлека, одновременно отправляя маршала Бадольо в дом престарелых, а маршала Грациани – под суд. Грациани я помню еще по Испании. Слабенький командир. Весьма. Вообще, из стоящих командиров в Африке сейчас один – генерал-лейтенант Рокоссовский. Хоть и польского происхождения соратник, но генерал – мое почтение!

В Берлине – пересадка. Прощай, тесный "Юнкерс" – здравствуй, просторный "Сикорский"! Прощайте маленькие конфетки, карлсбадская вода и наперсточные рюмочки со шнапсом – здравствуйте, бутерброды с икрой и балыком, полновесные чарки и бадаевский квас. До Москвы добираемся без приключений (и без конвоя).

Из самолета я выхожу слегка пошатываясь, но, несмотря на все усилия соседа артиллериста, не настолько пьяным, чтобы не помнить "… немедленно, по получении сего, прибыть…" Теперь только надо разобраться, где добыть автомобиль…

– Полковник Соколов?

Передо мной стоит есаул из "Корниловской казачей". Вообще-то эти ребята из личной охраны генерала Миллера. И что, его за мной прислали? Ого! Но не козырять же ему? Выбрасываю руку в партийном приветствии:

– Я, соратник. С кем имею?…

– Есаул Щукин. Здравствуйте, соратник. Вам приказано немедленно прибыть к генерал-воеводе. Автомобиль ждет. Ваши вещи и Ваш кот будут доставлены к Вам домой.

Скорым шагом мы идем через летное поле к стоящему длинному лаковому "Руссо-Балту". В салоне машины Щукин протягивает мне какой-то флакончик.

– Что это, соратник?

– Анисовая вода. Прополощите рот. Не стоит являться к генерал-воеводе со следами, – он улыбается, – долгой дороги.

Вот так. Привыкайте, Всеволод Львович – здесь вам не фронт. Здесь вам не тут, там вас научат, как водку пьянствовать и безобразия нарушать. Что ж, стоит прислушаться к совету есаула: вряд ли он проникся ко мне ненавистью вот так, с первого взгляда…

Автомобиль стрелой мчится по московским улицам и, почти не снижая скорости, въезжает в Кремль. У здания Арсенала мы выходим. Проверка документов, широкая лестница, снова проверка документов. В приемной есаул с рук на руки сдает меня адъютанту Миллера, моему давнему знакомцу подполковнику Лемке.

– А поворотись-ка сынку, – Лемке придирчиво осматривает меня, и, видимо удовлетворенный результатом, улыбается, – тебя, Соколов, положительно нельзя отпускать одного: обязательно притащишь какую-нибудь новую висюльку. И ведь сколько раз тебе повторять: нельзя лезть туда, где стреляют! Бо-бо будет.

Лемке дурачится. Мы знакомы еще с академии, и уже там он был таким, никогда неунывающим балагуром. Тем временем я вынимаю из кобуры пистолет, отстегиваю кортик и отдаю их стоящему поблизости вахмистру.

– А тебя, Лемке, положительно нельзя оставлять вблизи от начальства: только-только войдешь во вкус, только-только обустроишься на новом месте: бац! Лемке вспомнил о тебе и доложил, что пора соратника выдергивать, а то жизнь медом покажется.

Лемке усмехается:

– Давай, давай! Сейчас дошутишься. – Он показывает на кресло. – Садись, пока. Еще минут пять у тебя есть.

– Зачем вызвали, не знаешь? – тихо спрашиваю я, подавшись вперед.

Лемке, оглянувшись, так же тихо сообщает:

– Знать не знаю, но догадываюсь… САМОГО ждут…

Самого? Интересно-интересно… Рядом присаживается привезенный еще одним казаком-"корниловцем" полковник-мотострелок из "Александра Суворова". Обветренное лицо, серьезный набор орденов. "Суворовцы" высаживались в Константинополе, крепко резались там с гайлендерами из британского обсервационного корпуса и с турецким гарнизоном, а потом освобождали Грецию от плутократов. Два месяца тому назад, "Александр Суворов" высаживался на Крите, вслед за третьим воздушно-десантным корпусом и парашютной дивизией немцев. Тогда, после того, как на головы "томми" и Анзаку обрушились три бригады наших парашютистов и бравые "зеленые дьяволы", на захваченные аэродромы приземлились огромные транспортники Сикорского и планеры Мессершмитта, во чреве которых, как новые Ионы, сидели бойцы вот этого самого полковника, если только меня не подводят глаза, и медаль за Крит не является просто лишней пуговицей…

… Новое лицо: суровый генерал-майор ВВС. Был в Испании, но я его не помню. Наверное, был инструктором… Еще один: полковник-парашютист, серьезный, напряженный. Судя по медалям, этот из Манчжурии. А это еще кто? Целый контр-адмирал в сопровождении молодого человека в погонах старшего лейтенанта флота. Ну, не знаю, чем сей контр-адмирал славен, а вот то, что у старлея кроме Знака Героя еще на рукаве шесть нашивок с силуэтом корабля – это уже серьезно. И если я еще не окончательно разучился разбираться в морских значках, то молодой человек – катерник! Неужели сам Алексеев, участник набегов на японские базы и английское побережье?!

– Простите, соратник, – вдруг тихо спрашивает парашютист, сидящий напротив меня, – Вы – Соколов?

– Так точно. С кем имею честь?

– Полковник Родимцев. – И еще тише, – Слушай, соратник, ты не в курсе – чего мы здесь?

Ответить я не успеваю. Лемке вскакивает и рявкает:

– Господа офицеры!

Мы вытягиваемся в тот самый момент, когда в приемную широким шагом входит Сам. Александр Павлович Кутепов – Верховный Правитель России, наш Верховный Главнокомандующий. Он приостанавливается, смотрит на нас быстрым сверлящим взглядом, поднимает руку в партийном приветствии и негромко произносит:

– Слава героям!

– России слава! – разом бухаем мы, застыв точно на параде.

– Проходите, соратники, – он широко машет рукой в сторону двери.

И в этот же момент распахиваются тяжелые створки, на пороге своего кабинета возникает генерал-воевода Миллер. Он приглашает всех войти и вот мы уже у длинного стола напротив огромной карты. По другую сторону стола садятся Кутепов, Миллер, Шапошников, еще один генерал-лейтенант из штабных, командующий авиацией генерал Водопьянов и комфлота адмирал Тихменев.

Главковерх сразу берет быка за рога:

– Соратники, мы собрали Вас с тем, чтобы обсудить один крайне важный вопрос. Как Вы все знаете, практически сразу после разгрома Франции и наших побед в Китае, по инициативе Адольфа Гитлера, правительствам Великобритании и Японии были предложены весьма гуманные условия мирного соглашения.

Тут Верховный несколько грешит против истины. Условия были ну, скажем так, не совсем гуманными. Собственно говоря, это были условия Версальского договора только направленные на Британию и Японию. Они должны потерять все что есть: колонии, флот, большую часть производства, уплатить огромные контрибуции. Правители пойдут под суд. Хотя, простых людей это бы, конечно, спасло…

– Но плутократы, не желают выпускать власть из рук и отказываются признавать, что эту войну они проиграли. Сейчас вопрос об окончательном разгроме Британии принципиально уже решен. Соратники Шапошников и Василевский, – короткий кивок в сторону названных, – вместе с германскими союзниками занимаются проработкой плана вторжения. Но, соратники, – он прищуривается и смотрит на нас долгим, "давящим" взглядом, – я полагаю всем понятно, что первыми на территорию нашего извечного врага – Англии, первыми в ее столицу и теми, кто захватит их жидовских правителей, должны стать русские!

Ну, вот, теперь все ясно. Будет создано некое специальное подразделение, часть, я не знаю – дивизия, бригада, может быть корпус… Кстати, судя по чинам собранных офицеров – именно корпус. Но флотские?!

– … Поэтому, нами решено создать амфибийный корпус специального назначения…

Я прав! Приятно, черт возьми, ощущать себя самым умным!