Заседание

Несмотря на красные глаза, — верно, плакала, — ответила она спокойно:

— Более-менее. Мне пришлось прилечь с ним, иначе ни в какую не хотел укладываться. Но свою лечебную гадость принял без уговоров. Облизал ложку.

— Это хорошо.

Он рассказал про нарисованное лицо, про комплот с малышом Верном, про палец, и видел, что она обрадовалась. Но сказала она только:

— Доктор Николсон звонил опять.

— Я же запретил ему доставать тебя!

— Он меня не доставал, Гарри. Он был очень мил. Я пообещала, что ты ему перезвонишь.

— Уже одиннадцать. Позвоню ему утром.

— Нет, я обещала, что ты позвонишь сегодня же, хоть ночью. Он ждёт и сказал, чтобы ты не сомневался и звонил за его счёт.

— Зачем я вообще отвечал на его письмо? Сукин сын! — взорвался он. Потом извиняющимся тоном попросил: — Кофе можно? Я не стал дожидаться кофе в школе.

Она поставила воду греться сразу, как услышала подъезжающую машину, растворимый кофе уже был в чашке.

— Ты должен с ним поговорить, Гарри, — сказала она, наливая кипяток. — Ему надо знать сегодня же.

— «Знать сегодня же! Знать сегодня же!» — зло передразнил он и обжёг чашкой губы. — Что мне делать? Как принимать такие решения? Сегодня на работе я поднял трубку и позвонил штатному психологу, ответила его секретарша, и я соврал, что ошибся номером. Не знал, что ему сказать.

— Я не давлю на тебя, Гарри. Но ему надо знать.

Отставив чашку, он закурил пятидесятую за день сигарету. Маленькая гостиная — просто половинка кухни, отделённая перегородкой, хотя они даже между собой называли её гостиной — была полна Томми. Свежая краска на стене, где Томми ободрал обои с чашками-ложками. Защёлка с защитой от Томми на печке. Сиденье одного кухонного стула не в цвет остальным — Томми методично выскабливал его стеблем ложки.

Гарри сказал:

— Мама посоветовала бы поговорить со священником. Может, и стоит. Но мы и в церковь здесь ещё не ходили.

Маргарет села и взяла одну из его сигарет. Маргарет, Маргарет. Всё ещё хороша. С тех пор, как родился Томми, не прибавила в весе, хотя обыкновенно выглядела усталой. Она сказала, осторожно, но без обиняков:

— У нас был уговор, Гарри. Ты сказал, что поговоришь с миссис Адлер, и ты поговорил. Если она не пообещает, что Томми когда-нибудь станет нормальным, мы условились связаться с доктором Николсоном. Понимаю, тебе тяжело, а от меня мало проку. Но я не знаю, что делать, и решить должен ты.

Гарри тоскливо и нежно посмотрел на жену, и тут проснулся телефон. Звонил, конечно, доктор Николсон.

— Я ещё не решил, — с ходу сказал Гарри. — Не торопите меня, доктор.

Далёкий голос был спокойным и уверенным.

— Не я вас тороплю, мистер Владек. Сердце того мальчика час назад отказало. Вот откуда вся эта спешка.

— Он умер, что ли?! — вскричал Гарри.

— Он подключён к аппарату «сердце-лёгкие». Сможем удерживать его по меньшей мере восемнадцать часов, возможно, сутки. Волны на осциллографе очень хорошие. Гистосовместимость с вашим мальчиком удовлетворительная. Даже лучше, чем удовлетворительная. Утром, в шесть пятнадцать, из аэропорта Джона Кеннеди летит рейс. Я забронировал места для вас с женой и Томми. В аэропорту вас встретят. Сюда доберётесь к полудню. Время ещё будет, но в обрез, мистер Владек. Слово за вами.

Гарри зло крикнул:

— Я не могу такое решать! Неужто вы не понимаете?!

— Я всё понимаю, мистер Владек, — сказал отдалённый голос и, вот странно, Владеку показалось, что доктор и вправду понимает. — Предлагаю вот что. Не хотите просто прилететь и взглянуть на того мальчика, поговорить с его родителями? Они считают, что в долгу перед вами уже за то, что вы зашли так далеко, и хотят сказать спасибо.

— О нет!

Доктор продолжал:

— Они хотят только, чтобы их мальчик жил. Только и всего. Они передадут ребёнка — вашего и их — на ваше попечение. Он замечательный мальчик, мистер Владек. Ему восемь. Он бегло читает. Делает модели самолётов. Они разрешили ему кататься на велосипеде, поскольку он был благоразумным и ответственным, и то, что грузовик вылетел на тротуар — не их вина.

Гарри весь дрожал.

— Это похоже на взятку, — обвиняюще сказал он. — Вы будто предлагаете обменять Томми на кого-то поумнее и получше.

— Я ничего такого не имел в виду, мистер Владек. Просто хотел, чтобы вы поняли, какого мальчика можете спасти.

— Но удастся ли операция? Вы даже этого не знаете!

— Да, — согласился доктор. — Не наверняка. Мы работали с животными, даже приматами, с человеческими трупами и с двумя умирающими, но вы правы, в здоровое тело ещё не пересаживали. Я показывал вам всю документацию, мистер Владек. Мы с вашим врачом прошлись по ней, когда впервые заговорили о такой возможности, пять месяцев назад. За пять месяцев это первый случай, когда совместимость такая хорошая и есть явная надежда на успех, но вы правы, не факт, что операция удастся. Но хотите верьте, хотите нет — я думаю, всё получится. А наверняка вам не скажет никто.

Маргарет вышла из кухни, но по резанувшему слух щелчку динамика Владек понял: жена в спальне, у параллельного телефона. Наконец сказал:

— Не могу ответить прямо сейчас, доктор. Перезвоню через полчаса. Это всё, что я пока обещаю.

— Отлично, мистер Владек. Жду.

Гарри сел и допил кофе. Чтобы устроиться в мире, надо быть экспертом во всём. Что он знает о пересадке мозга? В каком-то смысле — много. Знает, что хирургически это несложно, трудность в отторжении тканей, но доктор Николсон считает, что это победил. Все врачи, с кем Гарри говорил, — а он успел пообщаться с семью врачами, — соглашались, что медицина, вероятно, уже развита достаточно. И каждый предусмотрительно замыкался, когда речь заходила о том, этично ли это. Решать ему, не им, говорили все они, порой одним своим молчанием. Но кто он такой, чтобы решать?

В дверях возникла Маргарет.

— Гарри. Пойдём наверх, посмотрим на Томми.

Он резко осведомился:

— И что, после этого мне будет легче убить сына?

— Мы уже обсуждали это, Гарри, и сошлись на том, что это не убийство. Я просто подумала… Томми должен быть с нами, когда мы решаем, даже если не знает, что.

При свете ночника они встали рядом с большой кроваткой со стенками, в которой спал сын. Длинные светлые ресницы на пухлых щеках, губы бантиком, большой палец — во рту. Чтение. Авиамоделирование. Езда на велосипеде. На другой чаше весов — быстрый набросок лица и редкие, драгоценные, бурные, нещадные шквалы поцелуев.

Владек простоял там все полчаса, а потом, как обещал, прошёл в кухню к телефону и набрал номер.

Перевод — Alabarna