Помоги проекту - поделись книгой:
Мне предстоял полет в Колпны, село и районный центр Орловской области. В это, богом забытое село, было значительно проще попасть из Воронежа, или Курска, чем из Орла, хотя только Орлу в административном отношении подчинялось районное начальство.
Колпны не имели железнодорожной связи с Орлом. Чтобы попасть по железной дороге в Колпны, нужно было ехать через Курск, по времени это составляло 36 часов. Еще больше времени расходовалось, если путь лежал через Воронеж. Автодорожное сообщение было крайне ненадежным, зависело полностью от состояния погоды. В непогоду целые участки грунтовой дороги превращались в непроходимые топи. Вот издержки российского районирования. Оставался надежный вид доставки в Колпны — санавиация. И вот я на Орловском аэродроме. Вон стоит мой самолет — двухкрылый ПО-2. Рядом стоит летчик, двадцатитрехлетний Владимир. Мы с ним хорошо знаем друг друга, потому что мне часто приходится пользоваться этим видом транспорта, если работа требует немедленного исполнения. В Орловской облсудмедэкспертизе я единственный прекрасно переносящий воздушную болтанку, остальные не могут лететь не только на полный желудок, но и пустой, выворачивая все находящееся в желудке в гигиенический летный пакет. Перед вылетом я позвонил в Колпны, в районную прокуратуру о том, что я вылетаю самолетом, они должны при подлете направить автомобиль к посадочной площадке, находящейся в семи километрах от села. Сигналом будет кружение самолета вокруг здания. Я попросил летчика покружить…
Он перебил меня словами: «покружить вокруг рая».
Я удивился: «О каком рае ты говоришь, Володя?»
Он: «Я родом из этого села. Все районные организации находятся в одном здании, его и назвали поэтому раем!»
Самолет вырулил и поднялся в воздух. Мне нравится летать на этом простеньком самолете, внизу все отлично видно. К воздушным ямам я привык, как привыкают к качелям, Я надежно прикреплен к сиденью широким ремнем, жую конфеты и любуюсь роскошным красочным пейзажем по бокам, впереди мне видна спина пилота. Вдруг вижу,
Земля у меня появилась сбоку справа, потом она над моей головой, сбоку слева, Нет, я не падал, я по-прежнему сидел плотно в своем кресле, напротив, меня постоянно вдавливало в него. Такое перемещение в пространстве не вызвало у меня отрицательных ощущений, но ориентировку я полностью потерял. Когда мы приземлились и я, слегка пошатываясь вылез наружу, сказал пилоту: «Ты, что, решил проверить состояние моего желудка?»
«Да, нет, — ответил он, — я только выполнил просьбу покружится! А как еще можно кружиться на ограниченном пространстве?»
Он остался меня ожидать на посадочной площадке, а я отправился на газике, присланном за мной. Работа, которую я должен был сделать, состояла в освидетельствовании потерпевшей при изнасиловании ее группой несовершеннолетних. По счастью, хоть не убили. Ведь изнасилование произошло в роще, куда потерпевшая отправилась по грибы. Она сопротивлялась, о чем свидетельствовали множественные ссадины и кровоподтеки, особенно на внутренней поверхности бедер Осматривать пришлось и пятерых насильников. У меня сложилось такое впечатление, что они не особенно понимали всю тяжести содеянного.
И такое бывает
Вот уже три дня, как я живу в гостинице города Ливны, куда я назначен межрайонным судебно-медицинским экспертом. В небольшом уютном номере, окно которого выходит на центральную улицу, носящую название Ленина, нас живет трое, я и два инженера, прибывших в Ливны для налаживания нового оборудования на заводе противопожарного оборудования. Я — молод, мне 25 лет, мои соседи с убеленными висками, я тощий, как вобла, они — дородные, с солидными брюшками. Неудобством гостиницы являются туалет, Он — один на весь этаж. Достоинством — наличие небольшого буфета, с относительно низкими ценами. В нем я завтракаю и ужинаю, обеда у меня нет, работы много я не успеваю. Меню мое однообразно: бутерброды с копченой колбасой и помидорами, нарезанными кружочками. Запиваю я их чаем с кагором. Добавлять в чай вино меня научили соседи по номеру. Попробовал, понравилось. Сегодня воскресенье, за много дней у меня появилось свободное время. Я вытянул свое тощее тело на одеяле, покрывающем мою постель, повыше подправил под голову подушку и читаю роман Ефремова «На краю ойкумены», купленном мною только вчера в газетном киоске. Мои соседи сидят за столом и играют в шахматы. В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошел сотрудник милиции, которого я не знал. Впрочем, мое знакомство с правоохранительными органами пока ограничилось сотрудниками прокуратуры, начальником милиции и его замом. С оперативными работниками и всеми остальными мне еще предстояло познакомиться. Подойдя к самому старшему из нас, Борису Михайловичу, сержант милиции сказал: «А я за Вами!»
Тот растерялся, побледнел и сказал, пытаясь побороть волнение: «Я не припомню ничего такого, в чем бы меня можно было бы обвинить!»
«Разве Вы не эксперт? Меня послали сюда!» — сказал сотрудник милиции, оглядываясь
«Эксперт — вот тот молодой человек» — сказал облегченно Борис Михайлович.
Мне показалось, что сержант был разочарован, узнав, что эксперт, лицо уважаемое в те времена, оказался таким молодым. Впрочем, такому его поведению имелось объяснение:
До моего прибытия обязанности судмедэксперта выполнял ведущий хирург города Петр Савич Баженов, человек преклонного возраста. Следует сказать при более тесном знакомстве с Петром Савичем, я убедился, как многого стоил прежний земский врач. Но. что касается судебной медицины, то тут дело у него обстояло неважно. Меня предупредили о тактичном отношению к этому человеку. Я уже успел убедиться, что мои помощники все мои заключения тайно дают Баженову на просмотр. Это не беспокоило меня, у меня были достаточно солидные знания по судебной медицине, отличная практическая подготовка, а тщательность исполнения своих обязанностей, вполне пока заменяли отсутствие огромного опыта. Сравнение меня с Петром Савичем происходило сейчас в голове сотрудника милиции. Теперь он, обращаясь ко мне, сказал: «Машина Вас ждет внизу!»
На что я ответил иронически: «Я еще не одряхлел, чтобы совершать поездку на расстояние в 100 метров. Вы поезжайте, а я доберусь пешком!»
И, правда, добираясь пешком, я пришел к воротам больницы одновременно с машиной. То, что я увидел, меня привело в изумление. Мне предстояло освидетельствовать двух старушек, изнасилованных молодым человеком, 18 лет. Проникал он в дом в ночное время, разбирая соломенную крышу избы, достаточно было отверстия, пропускавшего его тело. Дело в том, что изба в области сеней не имела потолка, и, если дверь в жилую часть дома не была закрыта, то попасть туда не составляло труда. А кто в селе закрывался на ночь на тяжелые запоры, если и днем большинство изб не имели на дверях своих замков. Жили открыто, ценностей не было…
Аграфена Крутова, крепкая еще старуха, недавно отметившая свои семьдесят шесть лет, жившая одиноко и пока еще не жалующаяся на свое здоровье. Сегодня, как и всегда, загнала курей в курятник, подоила козу «Меланью», поужинала тем, что Бог послал. Сейчас она молилась Николаю Угоднику, изображение которого находилось в углу горницу. Лик святого сегодня был пасмурен, освящаемый светом небольшой лампадки, подвешенной к иконе. Эта лампада была единственным источником освещения Крутовской избы. Аграфена привыкла ложиться в сумерки, и рано встречать зарю. Иного источника света Аграфена не признавала. Читать она не читала. Радио у нее не было. Не терпела она и запаха керосина, а лампочка «Ильича» так до нее и не добралась. Молясь святому, старуха вспомнила свое утреннее посещение племянницы, Олимпиады. Та пригласила тетку посмотреть новенький приемник «Родина», приобретенный ею в магазине сельпо. Этот приемник, единственный в своем роде, способен был работать от лампы-генератора, а поэтому шел на расхват там, где с электричеством было еще неладно. Аграфена долго слушала, подперев ладонью голову и склонив ее набок. Музыка лилась из приемника такая чистая, такая грустная, что у старухи сердце защемило. Потом вздохнула глубоко и сказала совсем не то, что хотела: «Баловство все это — ваши приемники! Жили мы без них, и ничего! Денег вам некуда девать, вот вы и швыряете их!» Аграфена давно не замечала за собой одной странности: слова молитвы выходили из нее сами по себе в то время, когда она думала о чем-то совсем ином. Вот и сейчас зачем-то вспомнила об этом приемнике и мысленно увидела натянутую меж деревьями антенну на белых роликах. В сенях, что то мягко упало, словно мешок с мукой свалился. «Чтобы это такое могло быть? — подумала старуха. — Дверь вроде бы закрыла»…
Она оглянулась на дверь и увидела, как она открывается, пропуская крепкую мужскую фигуру, как ей показалось, во всем черном. «Чур, меня, чур!» — крестилась Аграфена, пятясь «Нечистый» коршуном налетел на нее, повалил на пол, подмял. Аграфена только теперь поняла, что дело имеет не с лукавым, а самым настоящим живым человеком. Не разглядеть охальника подслеповатыми глазами, только запах от него молодой, настоянный на крепком мужском поте.
Чего он только не вытворял с ней, со старухой. Как могла она сопротивлялась. Пыталась кричать, звать на помощь, но он зажимал ей рот рукой, а укусить беззубым ртом она не могла. Бил он ее, таскал за волосы по полу. А вот, когда он стал заталкивать половник ей во влагалище, от боли она потеряла сознание.
Анфисе Погореловой восемьдесят третий пошел. Жила одиноко. Родственников не было. Колхоз помогал с топливом, хлеб отпускал, все остальное от рук своих, небольшого огородика. Спать укладывалась, как и все на селе рано. Но сегодня легла поздно и долго не могла уснуть. Какие-то звуки заставили ее подняться и выглянуть в окно. Да, что там увидишь, коли темень на улице, хоть глаз выколи. Ветер гнет ветки деревьев, рябина стучится в стекла окна, словно просится на ночлег. Нет, звук шел из сеней. Через дверь ворвался ужас в форме молодого человека. Все остальное она помнила смутно, только боль, чудовищная боль. Боль в руках и ногах и невероятная боль внизу живота. От этой боли она потеряла сознание. Когда она пришла в себя, в доме никого не было. Как ей было ни тяжело, но, собрав все силы, она доползла до наружной двери. К счастью она оказалась открытой. Выбравшись наружу, она стала звать на помощь. На зов отозвался Филя Сухоруков. Он и вызвал скорую помощь из города и помог ей, да Крутовой забраться в машину.
Я осматривал бедных старушек и удивлялся тому, что им пришлось вынести, и остаться в живых. Какое сопротивление могли оказать две старые женщины в возрасте 76 и 83 лет молодому сильному парню. Следует отметить, что изнасилования, как такового не было. Было издевательство, он избивал их, а самой старшей вводил в половые органы палку от кочерги, разорвав влагалище и проник в брюшную полость. Это был типичный случай садизма. Что послужило поводом такого превращения, выяснить мне не удалось. Я не психиатр, и во времени был крайне ограничен. Я его освидетельствовал только физически. Ему еще предстояла судебно-психиатрическая экспертиза. Мне жаль, что в нашей стране такие преступники после непродолжительного лечения в психбольнице, освобождаются, чтобы продолжать свои криминальные деяния. Мне всегда казалось, что к половым психопатам самым гуманным была бы кастрация. Это бы резко изменяло их сексуальную направленность. Но, что поделать мне приходилось только констатировать факты их издевательств.
Встреча друзей
Станция Верховье незначительный по меркам железнодорожный узел, здесь находится развилка дорог, одна идет в направлении Орел — Воронеж, вторая — Орел-Мармыжи. Вокзал, как вокзал. Кассы, зал ожидания и даже ресторан — гордость Верховья. Город Ливны, гигант по сравнению с Верховьем имел небольшой вокзал, а при нем только буфет. В этом ресторане и встретились в июне месяце два друга-фронтовика. Ратные дела вели их в годы Отечественной войны по городам и странам, лиха хлебнули оба без счета… Друзья обнялись, долго всматриваясь друг друга. Время отложило отпечатки на внешний облик каждого. Один ушел из армии, раздобрел, лицо округлилось, в плечах раздался, нашел свое место в гражданской жизни; второй продолжал служить, сейчас он уже был в звании майора бронетанковых войск. Правда в висках седины много появилась, но по прежнему был сухощав и подвижен. Времени до прихода поезда, идущего на Воронеж было чуть более часа. Решили отметить встречу в ресторане. Заказали по сто грамм водки и легкую закуску. Окна ресторана, выходящие на перрон были все открыты, легкий ветерок шевелил ткань занавесей. В ресторане посетителей было немного.
Официантка, вертлявая черноволосая девица, повиливая бедрами принесла требуемое и поставила на стол перед каждым рюмку и тарелки с закуской, отдельно поставила на стол графинчик с водкой. Друзья разлили водку по рюмкам, чокнулись и выпили за встречу. Майор некоторое время молчал, потом, вдруг, побледнел, извлек из кобуры пистолет ТТ, снял его с предохранителя и двумя выстрелами в голову убил своего друга. Посетители ресторана, стали выпрыгивать на перрон через открытые окна ресторана. Но выстрелов больше не было. Дежурный железнодорожной милиции вбежал в зал ресторана и отобрал пистолет майора. Тот не сопротивлялся, безучастно глядя перед собой. Его подняли на ноги, он не сопротивлялся, когда его привели в дежурную комнату милиции. Он сел на скамью. Вызвали оперуполномоченного Васильева. Тот пытался расспросить майора, но офицер по-прежнему ничего не говорил, взгляд был пуст.
«Пусть проспится!» — решил Васильев.
Майор улегся на широкой скамье в комнате для задержанных и вскоре уснул. Проспал, не просыпаясь и не меняя положения тела, 26 часов. Когда он проснулся, и узнал, что им был убит друг, то вначале воспринял это, как дикую шутку. Но, когда понял в чем дело, он рвал волосы у себя на голове. Майором занималась военный следователь, приехавший из Воронежа. Я выполнил свою обязанность судебно-медицинского эксперта, подвергнув труп убитого судебно-медицинскому исследованию, оно носило формальный характер, так как свидетелей убийства было более, чем достаточно.
А я впервые в своей практике столкнулся с типичным случаем патологического опьянения. Лица, совершившие преступление под влиянием его, полностью освобождаются от уголовного преследования. В данном, конкретном случае это преследование было бы излишним, поскольку надо было видеть лицо «убийцы», чтобы понять, что тот будет сам казниться до конца дней своих.
Навели порядок
В Верховье строился новый консервный завод. Рабочий поселок по населению был более крупным, чем скажем город Новосиль, располагавшийся неподалеку, население которого втрое было меньше. Основная масса работоспособного населения была связано с обслуживанием железнодорожной станции и местного железнодорожного депо. Поэтому на строительство людей пришлось нанимать всех, кто приходил на стройку, не очень придираясь к прошлому. В день получения зарплаты между рабочими часто возникали потасовки, по счастью заканчивающиеся мелкими ссадинами и кровоподтеками. Так было и на этот раз, в последнюю субботу августа месяца. Выдавали деньги поздно, потому-то и загул состоялся поздно. Потом был чей-то звонок в рай отдел милиции. И все бы ничего, да тут беда вышла. В этот дел шло уничтожение конфискованного у населения самогона. И блюстители порядка не нашли иного способа, как пропустить его через свои желудки. Звонок раздался именно тогда, когда процесс вошел в свою самую эмоциональную фазу. Кто там посмел нарушить блаженное ожидание очередного стакана мутной, с резко выраженным свекольным запахом жидкости. Какие-то пришельцы из общежития. Да они должны на сотрудников милиции молиться, что разрешили им жить в славном рабочем поселке Верховье, в прекрасном новом общежитии еще только строящегося консервного завода. А ну, ребята, по коням! То бишь, по мотоциклам. В рай отделе никого не осталось. Начальник рай отдела и его зам ничего не знали, находясь в объятиях жен, а потом и бога сна.
Когда сотрудники милиции приехали, то общежитие было погружено в мрак, ни звука не было слышно. Один из сотрудников оттолкнул в сторону вахтера, пытавшегося что-то сказать. Начался допрос с пристрастием. Не пропустили ни одной комнаты, в том числе и женские. Из постелей извлекали заспанных людей и выбивали из них правду-матку. А на следующий день я приехал в Верховье, чтобы провести массовое освидетельствование пострадавших. Кроме меня в Верховье прибыли и сотрудники областного управления МВД и прокуратуры,
Меня просили быть осторожным при освидетельствовании, на что я сказал, показывая на плечи двух пострадавших, где были отчетливо видны отпечатки рукоятки пистолета с характерным углублением в центре: «Скажите, что я должен написать об этом? Следом от поцелуя их не назовешь!» Двух сотрудников осудили и не условно. Начальник и зам ушли в отставку, некоторые уволены из рядов милиции. Райотдел прежнего состава перестал существовать, а мне пришлось устанавливать контакты с вновь прибывшими для исполнения службы.
Как хорошо быть генералом
Знакомство с комиссаром милиции П ранга, что соответствовало званию генерал-лейтенанта, Навалихиным было не слишком продолжительным, но оставило глубокий след в моей памяти. Оно произошло в его служебном кабинете, на втором этаже областного управления МВД Орловской области. Произошло это так, мне нужно было срочно попасть в село Дросково, оно же и соответствующий районный центр, связанный с Орлом пусть и не прекрасной дорогой, но все же проходимой почти во все времена года, и даже при любой погоде, исключая только глубокие снежные заносы. Железнодорожное сообщение отсутствовало, автобусы ходили редко, и я стал искать оказии. И она подвернулась в том месте, где менее всего мне следовало ее ожидать. Сам грозный генерал ехал по каким-то делам в Дросково и не возражал прихватить и меня с собой. И вот, я после официального рукопожатия и представления, сижу в его кабинете, сбоку, в сторонке, почти у самой двери и все вижу, и все слышу. А вижу я плотного среднего роста мужчину, неопределенного возраста, с гладко выбритым круглым лицом, с коротко остриженными волосами, отчего уши кажутся лишней деталью на голове. Навалихин сидит прямо, положив руки на стол, я вижу короткие, широкие пальцы, покрытые короткой желтой шерстью. Генерал без кителя, в защитного цвета гимнастерке, явно армейского, а не милицейского образца. Взгляд его прикован к капитану милиции, совершенно мне незнакомого. Навалихин внимательно слушает доклад подчиненного и трудно по выражению его лица понять, одобряет он его, или нет. Из доклада я понял, что капитан вернулся из инспекционной проверки Должанского райотдела милиции. Выводы, сделанные им, инспектирующий подкреплял справками, выкладывая их из папки одну, за другой.
«Не раскрыты две кражи общественного имущества» — справка.
Имеется угон автомобиля из колхоза «Заря коммунизма» Автомобиль не найден, — справка
«Не раскрыто, не выявлено, не возбуждено, бездоказательно прекращено».. и справка, и справка… И я слышу о хулиганстве, хищениях, и сколько дел поступило в суд, и сколько возвращено из суда на доследование. Капитан говорит по-военному четко. Голос ясный, чистый. Но вот он умолкает.
«У Вас все, капитан? — спрашивает спокойно Навалихин.
«Да, товарищ комиссар!» — отвечает также спокойно капитан.
«А теперь, капитан Слащев, пройдите к секретарю Ксении, пусть она Вам выпишет командировку в Долгую и оставайтесь там до тех пор, пока все указанные Вами нарушения
не будут устранены. О том, что там не все в порядке я знал! Я и посылал Вас туда не за справками, а чтоб Вы помогли там товарищам! Да не забудьте взять деньги подотчет, они Вам там пригодятся!» А потом, как бы приглашая меня к разговору, добавил: «Вот всегда так. Если бы каждый инспектирующий раскрыл хотя бы одно уголовное дело, не раскрытых дел по области не было б!»
Я промолчал. Для меня весь этот разговор не укладывался в систему взаимоотношения начальников и подчиненных. Я видел генералов, которые, не стесняясь ни посторонних, ни не заботясь о выборе слов, распекали своих подчиненных, а здесь все так обыденно, без матерных слов
Мы долго ехали в Дросково. Я сидел на заднем сиденье, то, видя крутой затылок генерала, то мелькавшие вдоль дороги черные осенние поля и редкие отдельные деревья, то дремал, откинув голову назад
«Ну, вот, кажется, и приехали, — сказал Навалихин, — явно обращаясь ко мне — тебе в прокуратуру, а мне в местный райком партии. Встречаемся вечером в райотделе!
Я направился в прокуратуру, где познакомился с двумя по-своему интересными людьми.
Исполняющий обязанности прокурора района, Лифшиц, молодой, подтянутый парень. Он тут же заговорил со мной так, ну, словно век был со мной знаком. У него были чудесные вьющиеся волосы, высокий чистый лоб, красивой лепки нос, и чуть выпуклые смеющиеся глаза. Он был бы красавцем, если бы не чуть скошенный назад подбородок и выпирающие вперед крупные редкие зубы, сразу говорящие о его семитском происхождении. Он много говорил, очень громко смеялся. Мне казалось, что он рисуется передо мной, и что на самом деле ему не уютно в должности прокурора. Я оказался прав, через два года Лифшиц работал в редакции одной из областных газет. А вот второй мой новый знакомый Секретарев оказался очень содержательным, вдумчивым человеком. Я проработал с ним 6 лет, он работал начальником оперативного отдела Русско-Бродского райотдела милиции. На сей раз объектом моей деятельности был труп младенца женского пола, обнаруженный неподалеку от села Дросково. Следует сказать, что новорожденные часто становились объектом работы уголовного розыска, поскольку аборты были запрещены, а тенденция избавиться от беременности у многих сохранилась. А детоубийство квалифицировалось, как одно из тяжких преступлений. В данном случае установить мать не составляло особого труда, поскольку она завернула плод в кусок от своего платья, да еще догадалась завернуть в газету, на которой сохранился выполненный карандашом домашний адрес получателя газеты. Потом я освидетельствовал и самое мать, у ней еще было немало признаков, свидетельствующих о недавней беременности и разрешении от нее. Она и не запиралась, признавшись в том, что она просто не оказала ему помощи. Вечером я вновь встретился с Навалихиным. Он предложил мне отужинать с ним в местной столовой. Я дал согласие, в душе удивляясь еще одной черте генерала, да пожелай он, здесь бы закатили такой пир, а он… Мы с ним пришли в столовую и пока нам готовили по свиной отбивной с жареным картофелем, сказал заговорщически: «Ну, что, по служебной?
Я кивнул в знак согласия. Служебной у нас называли 150 граммов водки. Выпив и закусив, мы возвратились в милицию. И вновь он поставил меня в тупик вопросом: «Как будем делить диван?» Мне уже приходилось это делать. На этот раз я не тянул жребия, забрав себе спинку, и стал из нее сооружать постель. Перед сном генерал разговорился и я узнал, что Навалихин собирается к уходу в отставку. Он прямо сказал, что многих не устраивает его пребывание в этой должности. Приход к власти Хрущева требовал очищения от тех, кто служил Сталину. Навалихина обвиняли в том, что он, пребывая в должности начальника СМЕРШа Северо-Западного фронта, велел расстрелять несколько тысяч пленных эсесовцев. «Ну, что ж, — сказал генерал, перед тем, как захрапеть, — я отлично шью кители и шинели. Не пропаду!»
Краснозоренский супермен
Из Орла возвращалась к себе домой, в Красную Зарю 35-ти летняя Дягилева Светлана Сергеевна, работавшая заведующей приемного свеклопункта, принимающего сахарную свеклу, как от колхозов района, так и отдельных граждан, занимавшихся этой сельскохозяйственной культурой. Эта работа хорошо денежно оплачивалась, за нее расплачивались и натурально — сахаром. Сегодня Дягилева должна была доставить с собой солидную сумму денег для расплаты с поставщиками, но денег она не получила, ей выдели небольшую сумму для текущих расходов, кроме того, она везла с собой чистые бланки бухгалтерской отчетности. Она сидела у окна, всматриваясь в темноту. Сказывалась усталость, так хотелось лечь в теплую постель, блаженно вытянув тело. Но вот впереди замелькали огоньки приближающейся станции. Слава Богу, она уже дома. Поезд пришел во время. Она сошла с него. На станции Красная Заря встречались два поезда: один приходил из Орла, направляясь в Воронеж, второй из Воронежа, направляясь в Орел. Тот, которым приехала Дягилева, стоял всего-навсего 2 минуты, а вот «воронежский» после отхода «орловского» еще минут семь стоял, попыхивая паром и дымя трубой. В этот короткий отрезок времени, какие-то 5–6 минут, все и произошло. Путь домой для Светланы Сергеевны был короткий, всего-навсего 75 метров, пересечь только две колеи железнодорожных путей, завернуть за пакгауз, пересечь поперек улицу — и все. Она подождала, пока отойдет поезд, идущий на Орел и освободит ей путь. Что-то в душе щемило, неясное, неприятное, ну, словно предчувствие какое-то. Давал о себе знать и желудок, она не успела пообедать, а в пути для этого не было условий. Поседеть бы в здании вокзала, как она это делала прежде, когда дежурила в билетной кассе ее подруга, Клава, покалякать о том, о сем, попить горячего чайку с бутербродами. Но, сейчас подруги там не было, а в этот период времени в зале ожидания было неуютно и холодно. Она решительно тряхнула головой и почти бегом помчалась через пути. Миновала ярко освещенную сторону пакгауза, свернула в тень. Услышав шум за спиной, она не успела сообразить, как на голову обрушился тяжелый удар, пронизала острая жуткая боль, вспыхнул свет и погас. Для нее он погас навсегда.
Я находился двое суток в командировке в Новой Деревне, она же железно-дорожная станция Хомутово, соседней от Красной Зари станции. Деньги у меня были на исходе, пора было возвращаться домой, под бок к любимой женушке. Я пришел на станцию и стоял в ожидании поезда, когда прибежал дежурный местного РОВД и сказал, что поступила телефонограмма, в ней просят судмедэксперта срочно выехать в Красную Зарю, там произошло убийство. Я вздохнул, всегда они меня находят в самый неподходящий момент, хотя прекрасно знал, что наводчиком является моя жена, всегда знающая, где я нахожусь. В сторону Зари в это время суток ничто ни шло и не ехало. Железнодорожники выручили меня, предложив открытую дрезину. В сторону Красной зари ехали путеукладчики, поехал и я с ними. Ехал с ветерком, прикрывая веки от бьющихся о мое лицо многочисленных мотыльков. Прямо с вокзала направился в прокуратуру, а оттуда, в сопровождении следователя, моего старого приятеля Владимира, не расставшегося с московской пропиской и мечтающего поскорей укатить в Москву из этой глухомани, мы шли к моргу. По пути он мне рассказал, что труп Дягилевой обнаружили у пакгауза, как только рассвело. Под головой трупа была небольшая лужица крови. Вся одежда в порядке, следов борьбы нет. Вдоль пути, которым следует поезд в сторону Воронежа, обнаружено множество бланков бухгалтерских документов, а потом найдена и сумка, в которой они находились. Похоже, преступник, вырвавший из рук потерпевшей сумку, успел сесть на поезд и по пути следования потрошил ее в поисках денег. И действительно, деньги не достались убийце. Я их обнаружил свернутыми в виде трубочки, завернутыми в носовой платок и спрятанными под бюстгальтером. Всего там было 1820 рублей. Повреждение на трупе было одно — оно представляло вдавленный перелом теменных костей по средине в области стреловидного шва. Не защитили несчастную женщину ни пуховый толстый платок, ни густая шапка черных волос. Форма перелома была квадратной, небольшой по площади, мною было высказано предположение, что удар был нанесен молотком на длинной рукоятке, каким пользуются осмотрщики вагонов, простукивая им колеса. Длинная рукоятка с рукой образуют длинное плечо рычага, что резко увеличивает силу удара. Смерть Дягилевой наступила от обширного внутримозгового кровоизлияния. Поиски преступника затянулись, проверка железнодорожных рабочих ничего не дала. Но гибель Дягилевой была только началом целого ряда преступлений, совершаемых одним и тем же лицом, о котором никто и ничего не знал.
Прошло две недели. В Карнозоренской школе заканчивались занятия. Был день, когда в школе выдавали аванс. Две пожилые учительницы, получив его, собрав портфели и захватив пачки тетрадей для проверки их в домашних условиях, вышли на улицу и, не торопясь, делясь впечатлениями о событиях прошедшего дня, шли домой. Путь пролегал вдоль железнодорожного полотна. Жили учительницы далеко от школы, на окраине села. Как-то, за разговором, оба не заметили, когда к ним подошел незнакомый мужчина в коричневом лыжном костюме и в маске, сделанной из капронового чулка и, угрожая ножом, отобрал у них полученный ими аванс в сумме 360 рублей. Прошла еще неделя, и преступник напал на девочку, восьмиклассницу, которую мать послала в магазин купить повидло для приготовления пирожков. Преступник, ничего не говоря и ничего не требуя, нанес ей удар ножом в грудь, отобрал пустую литровую банку, а в ней десять рублей денег. Девочка получила проникающее ранение правой половины груди с повреждением легкого. Жизнь ей удалось спасти. Нападения участились, Преступник действовал теперь на территории трех районов, все они были связаны железной дорогой, из чего можно было сделать, что он где-то живет недалеко от железной дороги, используя поезда для перемещения. Время нападения теперь всегда было темное время суток. К его досаде, следует сказать, добыча всегда была не велика, и этому имелось простое объяснение: крестьяне не носят с собой больших денег, у них их часто просто не было. Люди трех районов были терроризированы, с наступлением темноты люди не только не двигались по улицам, но и не выходили из домов, даже в случае крайней нужды.
Я понимал этих людей и сочувствовал им. Мне часто приходилось бывать и в Красной Заре и в Новой деревне, и было крайне неприятно идти ночью по безлюдным улицам, Поезда, на которых я приезжал, приходили поздно, около полуночи, Отходил от ярко освещенной станции на 50 метров и темнота, черная, как сажа, обступала меня со всех сторон. Освещения улиц не было Электрический свет отключался рано. Об отключении предупреждали двумя короткими, в промежутке пяти минут, переключениями света, чтобы люди успели подыскать и зажечь керосиновые лампы. Вот и иду в полной темноте, высвечивая короткий отрезок пути карманным фонариком. Летом и зимой еще ничего — сухо, все таки. А вот ранней весной и осенью плыву буквально в грязи. К тому же она какая-то прилипчивая, с трудом ноги вытаскиваю из нее. Выбираюсь на булыжную мостовую, с ее частыми ямами, да ухабами. Ни души, ни звука, только чавканье грязи под ногами. Ни единого огонька в окнах. Случись что, кто поможет? А если человек идет и ожидает поминутно нападения неведомо кого, и неведомо откуда! Вот и вздрагивает он от любого случайного звука, мурашки по спине бегут, дух перехватывает. И только тогда облегчение пришло, когда люди узнали, что терроризировавший их преступник задержан и осужден, приговорен к смерти. А попался он случайно. Видимо, понимая, что больших богатств на большой дороге ему не заполучить, он перенес театр своих действий в вагоны пассажирских поездов. Теперь он решил заняться воровством. Попался он на первой же краже. Внимание его привлек красивый, коричневого цвета, чемодан, с широкими блестящими замками. Он таки взял его, но вынести не удалось, он был задержан железнодорожной милицией.
В отделении милиции, куда его привели, в сопровождении хозяина чемодана, милиция долго смеялась, а преступник ругался, проклиная судьбу — в чемодане находились продукты питания, которые на рынках Орловской области были в изобилии и стоили крайне дешево. Он не отпирался и признался во всех, совершенных им «подвигах» Долго смакуя подробности, рассказывал он о себе и своих действиях. Он не раскаивался, напротив он гордился. Он чувствовал себя героем, которого так долго не могла поймать вся милиция трех районов. Судебно-психиатрическая экспертиза не нашла у него никаких отклонений.
Одним словом-глухомань!
В Корсаково я ехал, проклиная все на свете. Напрасно я дал согласие обслуживать этот отдаленный район Орловской области. Во-первых, я не представлял себе состояния дорог, рассматривая по карте это северо-восточный отдаленный район. Во-вторых, меня убеждали, что в нем никогда не происходит никаких особых событий. Даже банальные драки здесь большая редкость. Патриархальный быт и такие же нравы. Одним словом — глухомань! И вот те на, не прошло и двух недель, как я получил вызов о том, что в этом заброшенном рае произошло убийство. Причем убили не рядового колхозника, а председателя колхоза и его жену. Я заехал в село, зашел в прокуратуру, где познакомился со следователем прокуратуры. Прокурор и начальник милиции, как мне сказали, выехали на место обнаружения трупа, не дожидаясь меня. Следователь мне рассказал о том, что произошло. Председатель колхоза ехал на легкой двухколесной тележке на рессорах, запряжной парой отличных лошадей. С ним на этот раз ехала жена. Оба были навеселе. Побывали у родственников по случаю дня рождения, там хорошо приложились, но не настолько, чтоб не управлять лошадью. И все, наверное, было бы хорошо, но… Проезжая по грунтовой дороге, рассекающей поле высокого колосящегося ячменя, председатель увидел остановившийся цыганский табор, лошади которого забрались в зелень ячменя и с аппетитом уплетали его. Потрава была на лицо. Председатель наехал на цыган, поднялся во весь рост, и стал кричать на них. К нему подошел черный с густой бородой цыган, в плисовой рубахе, жилетке и черных брюках, заправленных в высокие сапоги, и стал что-то говорить. Взбешенный председатель, не слушая цыгана, два раза хлестнул его кнутом. И тут толпа цыган набросилась на тележку, вытащила председателя и его жену и била, пока те не испустили дух. Когда мы со следователем приехали на место происшествия, находящегося в пяти километрах от Корсаково, там уже собралась толпа людей, человек 50–70. Трупы лежали в стороне от дороги, прямо среди хлеба, вокруг была вытоптана ногами людей площадка диаметром метров в 20. Жара и солнце сделали свою работу, трупы раздулись от гниения и уже на значительном расстоянии распространялся резкий сладковатый тошнотворный запах. Перспектива вскрывать их в условиях крохотного деревянного сарая, выполнявшего роль морга мне не улыбалась, и я предложил произвести вскрытие на месте. Мотивировал я свое предложение следующим образом: Все равно придется хоронить трупы в закрытых гробах,
Перемещать трупы из одного места в другое нецелесообразно, после вскрытия они резко уменьшатся в объеме, что облегчит все действия. Получив согласие, я стал готовиться к работе. Мне мешала толпа людей и я попросил их отойти в сторону метров на 30–40. Все спокойно стали уходить, а двое граждан упрямо не собирались уходить. И я раздраженно спросил: «Кто вы такие?»
В ответ один из них сказал: «Мы — хозяева района!»
На что я незамедлительно отреагировал: «Всех хозяев еще в 1918 году прогнали!»
«Хозяева» обиделись и ушли.
«Ну, зачем Вы так, — сказал мне прокурор. — Это же наши первый секретарь райкома партии и предрик!»
Я сказал, уже одевшись и взяв руки нож: «Надо было по-русски и сказать мне»
Когда я вернулся в Орел начальник Бюро судмедэспертизы встретила меня словами:
«Больше ты в Корсаково не поедешь!»
Я, не скрывая своей радости, сказал: «Слава Богу! Татьяна Ивановна, неужели эти дураки пожаловались?»
«То, что они дураки, то — несомненно, но они возглавляют район! И путь тебе туда закрыт» — ответила мне начальник бюро.
Мне говорят-спасибо!
Когда смотрю американские фильмы, в которых показан морг, а в нем врач ест бутерброд, не сняв перчатки, мне приходит на память Верховский межрайонный судебно-медицинский эксперт Любашева Маргарита Алексеевна. Ее участок обслуживания был расположен рядом, и ей легче другим было можно заменить меня на период отпуска. Я застал ее, приехав по этому поводу, в секционном зале небольшого морга. Я увидел женщину, лет 28–30, моего роста (177 см), объемом в три обхвата, особу без талии и шеи.
Работала она невероятно медленно, через каждые полчаса, оставляя работу, снимая перчатки и усаживаясь за небольшой стол в крохотной каморке рядом, имея возможность лицезреть вскрытые полости человеческого тела. Наполнив рюмку разведенным спиртом, она выпивала его одним глотком и закусывала бутербродом. Потом, выкурив сигарету, вновь натягивала перчатки и продолжала начатое ею дело. Количество заходов зависело от продолжительности светового дня. Впрочем, выпитое ею спиртное, не слишком отражалось на ее внешнем облике. Потом я уже узнал, что она коренная москвичка, по окончании 1-го Московского медицинского института, была прислана в Орловскую область, где ей предстояло отработать пять лет. Она уже работала четвертый год, тяготясь и работой и неудовлетворенной жизнью, отчего начала и курить, и понемногу выпивать. Передав ей свои дела, я с женой и ребенком устремился к морю, хватая полным ртом живительный воздух, и перекрашивая свою кожу в светло-коричневый цвет. Возвратился я посвежевшим, отдохнувшим, с тощим кошельком, и желанием поскорее наполнить его. Особых ЧП за мое отсутствие не было. Я еще не предполагал, с чем я столкнусь вскоре. Недели через две ко мне на квартиру, по окончании моего трудового дня, хотя регламент его и отсутствовал, позвонил городской судья, Силаев, и просил, если мне не трудно, заглянуть к нему минут через двадцать. Я дал согласие, пришел и в кабинете судьи застал прокурора Ливенского р-на Бобина. «Петр Петрович, Вы не будете возражать, если мы Вас пригласим в качестве судебно-медицинского эксперта в судебное заседание по делу Колыванова?» — обратился ко мне судья Силаев.
«Чтобы дать ответ, — сказал я, — мне необходимо ознакомиться, что это за дело?»
«Пожалуйста, знакомьтесь» — согласился судья.
«А можно мне его прихватить с собой, чтобы я мог поработать над ним на досуге? Сейчас я уста и вряд ли буду внимательным?»
«Хотя выносит уголовное дело из здания суда противозаконно, — вздохнул судья, — но в этом случае можно сделать исключение»
Я с пухлым уголовным делом, завернутым в газету, пришел домой, улегся на диван и стал внимательно его читать. И вот, что я из него извлек.
22 июля 1955 года в 10 утра из Орла вышел грузовой автомобиль ГАЗ-51, под управлением водителя Колыванова Ивана Ивановича. Автомобиль вез шамотный кирпич на строительство сахарного завода в с. Крутое Ливенского р-на. У шофера слегка болела голова после вчерашнего застолья, поводом к которому была выписка из роддома жены с новорожденным сыном. Решив поправить здоровье, шофер зашел в магазин купил бутылку «Столичной», полхлеба и половину палки вареной колбасы. Выпив половину бутылки водки и закусив, он свернул на проселочную дорогу, здраво полагая, что на ней ему не грозит встреча с госавтоинспектором. Правда, дорога на гор. Ливны ему была незнакома, но не даром говорят: «Язык до Киева доведет!» Время от времени приходилось останавливать машину для того, чтобы выяснить правильно ли выдерживается маршрут.
День был очень жарким, движение на небольших оборотах приводило к тому, что вода в радиаторе закипала. В очередной раз, останавливая автомобиль, шофер допил оставшуюся водку, закусил и направился к ближайшему колодцу набрать воды. У колодца стояли три молодые женщины, о чем-то оживленно разговаривавшие. Колыванов попросил воды залить в радиатор. Одна из женщин дала ему свое ведро с водой. Шофер долго не мог попасть струей в горловину радиатора. Проливая ее мимо и себе на одежду, ему все же удалось долить воды. Закрыв крышкой горловину, водитель вернулся к женщинам.
Протягивая ведро той, которая его дала, он сказал: «Я бы не против и отдохнуть у тебя. За короткий отдых даю часы». Снимая часы, он пытался ущипнуть женщину за ягодицу. Та со смехом отскочила, говоря: «Поезжай, поезжай, пока мой Степан тебе не обломал бока.
«Жаль, что не сговорчивая, — вздохнул шофер, — ну, а вы, как насчет картошки, дров поджарить? Может, кому-то мои часы приглянулись?» Женщины захихикали и стали уходить с ведрами прочь от колодца. Колыванов решительно махнул рукой и направился к своему автомобилю. Шлейф пыли вновь потянулся за ним. В Никольском районе, соседнем с Ливенским, Иван Иванович появился, когда солнце коснулось края земли. Дорога была пустынной, если не считать метрах в двести впереди женской фигуры,
Одинокая молодая женщина спешила засветло добраться домой. Она шла босиком, за спиной у нее была котомка, в которой лежали старенькие босоножки и бутылка с остатками обычной, колодезной воды. Неподалеку от нее находился невысокий курган, который наводил страх на всех окрестных жителей тем, что здесь многих встречала в разном виде «нечистая сила» Естественно об этом шофер не знал, произнося обращение к ней, как команду: «Стой!». Она бросила наземь свою котомку и бросилась бежать в заросли кустарника, росшего вдоль дороги, царапая себе ветвями и колючками руки и ноги. Вместо того, чтобы успокоить ее, он вышел из кабину и стуча на месте крикнул ей:
«Догоню, изнасилую!» Женщина скрылась. Постояв, Колыванов поднял котомку с босоножками и бутылкой и бросил ее небрежно в кузов между кирпичами. И вновь машина катила по проселочным дорогам. Уже стемнело, когда он въехал в Ливны, оставалось 8 км езды по мощеной булыжником дороге. Зажег свет фар и при свете их увидел человек 8–9, ожидающих попутного транспорта. Он тормознул, остановился, высунул голову из кабины и спросил: «Куда?»
Люди хором ответили: «Крутое!»
«Садись! — и, заметив среди них одну помоложе и постройнее, добавил: «А ты ко мне!»
Правая дверца автомобиля была закрыта наглухо, ею не пользовались. Чтобы посадить ее в кабину, ему пришлось выйти, подсадить ее, при этом он не преминул погладить ее по крутому задку. Остальные пассажиры полезли наверх, облепив со всех сторон кирпич.
По дороге водитель начал сексуальную обработку попутчицы. Женщина молчала, ее молчание Колыванов воспринял как немой знак согласия. Вот и Крутое. Водитель остановил машину около сельского магазина. Пассажиры спрыгивали на землю и быстренько уходили прочь, не желая платить водителю рубли. Попутчица и не делала попытки выйти. Когда машина стала отъезжать, одна из женщин, приходившаяся старшей сестрой оставшейся молодухи, вдруг закричала дурным голосом: «Бабоньки, что же это такое? Маньку-то он увез! А куда увез? А вдруг убьет или изнасилует?»
И она побежала к почтовому отделению, где имелся телефон.
Дежурный по райотделу Иван Грачев раскрыл книгу дежурств, чтобы внести в нее последние записи, когда раздался звонок, и испуганный голос сообщил о происшествии:
«Незнакомый шофер на машине увез женщину, Федоркину в неизвестном направлении, не исключена возможность изнасилования или убийства»
Через 10 минут, из ворот райотдела выехал «Воронок» — автозак, используемый в виде оперативной машины и поехал в сторону Крутого. За Крутым, в пяти километров стояла на обочине машина, груженая камнем. Воронок подъехал, и поисковым фонарем осветил машину, и окружающую местность. Пучок света высветил в пологом кювете обнаженную женщину, торопливо натягивающую на себя одежду, и мужчину со спущенными брюками.
«Вы, что тут делаете?» — грозно окликнул оперативник.
И тут женщина закричала: «Он меня изнасиловал!»
Поделиться книгой: