Помоги проекту - поделись книгой:
— Привет, ночная хозяйка, — ответила Гюда. — Осмотрюсь пока, может, и буду.
— С севера, с Лидингё. Гюда Энарсон, к услугам твоей милости.
— Спасибо, ночная хозяйка, — серьезно ответила Гюда.
Когда совсем стемнела, мышь явилась снова. Она тащила свечу, почти не погрызенную.
— Благодарствую.
— Не сочти за обиду, дружище, но откуда у тебя аэроплан? Ведь эта райская птичка стоит чертову уйму денег, несколько тысяч американских долларов?
— Как будто да. Я разве непохож на человека, у которого тысяча-другая долларов всегда в кармане?
Трое пилотов за отдельным столом рассмеялись. Гюда смотрела на них с балки под потолком и видела кружки кофе — коричневые круги с белыми ободками, — руки и головы. Светлый кудрявый чуб и коротко остриженный затылок Оскара. Ранние залысины Альрика, того, кто спросил про деньги. Гладкие рыжеватые волосы барона Густафа фон Нолькена, разделенные косым пробором, — точь-в-точь булочка криво выпеклась.
— Не похож, — резко сказал Альрик, — я говорю это как видный специалист по неимению денег. В уплату за свой я отдал наследственные акции, да еще прибавил ту сумму, что мне выслал отец на последний год в университете. Я, видишь ли, нахожу, что иметь самолет лучше, чем ренту, и физику с инженерными дисциплинами он поможет мне освоить быстрее, чем нудные лекции, устаревшие еще пять лет назад!
— Только диплома он тебе не выдаст, вот в чем штука, — заметил Густаф.
— Иди к черту! Тебе-то легко говорить.
— Все почему-то говорят, что мне легко, даже те, кто…
— Ш-ш-ш, ш-ш-ш! Ребята, сбавьте обороты! Альрик, ты спросил, откуда у меня «Блерио», — изволь: я выиграл его в макао. Потому и назвал «Фортуной».
— Выиграл самолет в карты?!
— Вот это здорово!
— Сейчас я тоже так думаю, — со смешком признался Оскар, — а тогда думал: дурацкое приключение. Служит у нас в полку один… пусть будет Янсен. Из купеческой семьи, у папочки его магазин на Вестернланггатан. И как-то раз он, спьяну или на пари, купил себе самолет. Вот этот самый: американская лицензионная сборка, мощный мотор, усиленный корпус. Купил и купил, в полку пошутили и забыли. А потом мне пишет его сестра, просит о встрече в кафе по сверхважному делу.
— Сестра?
— Сестра?!
— Сестра-сестра. У многих людей бывают сестры, нет причины таращить глаза. Я отвечаю как должно, прихожу в кафе. Девушка крутит в пальцах платочек, говорит: умоляю, спасите моего брата, избавьте его от этой ужасной машины. Мама́, говорит, видела плохой сон про него, что он упал и разбился, и с тех пор не спит вовсе, и я не сплю.
— А ты тут причем?
— Я тоже ее спросил. А она, представьте: брат и все его друзья про вас говорят, что вы в карты, пардоне-муа, просто зверь.
— Ого! А это так?
— Ну, против Янсена еще какой зверь! А она говорит: наш батюшка к вам не будет иметь претензий, за это я ручаюсь, карточный долг есть долг, только сделайте так, чтобы мой брат не летал! Предлагала мне денег для ставки, я отказался, конечно.
— Конечно? А что ты поставил?
— Дядину лошадь поставил бы, если бы проигрался сильно.
— Дядину?
— Практически свою, дядюшка говорил, что подарит мне ее, если попрошу. А Янсен, как понял, что проигрывает много, и я ему сказал: поставь свой аэроплан — он даже обрадовался. Думаю, мама́ его и сестра были правы. Летать надо любить, сильно любить, или дрянь дело.
— Это верно.
— Да.
— Ну а что же сестра?
— Густаф, я сообщаю тебе невероятную новость: иногда просьба дамы — это только просьба, не повод для любовной аферы. Она не красавица, кстати, похожа на своего брата. Но я ей благодарен. Хотел продать выигрыш — познакомился с Эноком. Он уговорил меня на пробный урок, потом сказал, что поможет мне доучиться за половинную стоимость и получить бреве. Так и попал на эту галеру…
Ага, думала Гюда, прихлебывая свой кофе, Оскар и есть мой теперешний человек, точно. На него самолет тоже внезапно налетел, как и на меня. Да, он военный, но ведь, сам сказал, собирается уйти в отставку, чтобы стать профессиональным авиатором, когда денежек подкопит. С этим поможем, дайте только разобраться, что тут как устроено.
Фабрика в Ландскруне делала аэропланы. А неподалеку было поле для испытаний. То есть инженерам было нужно, чтобы их самолеты — деток и внуков «Блерио» — кто-то испытывал, пилотам — чтобы самолеты испытывали их. Там же была и летная школа: в ней учили тех, кто хотел стать авиатором и, конечно, имел достаточно денег. Гюде это было на руку, ученики попадались такие же бестолковые в летном деле, как она сама. А пилоты у Энока были опытные. Альрик и Оскар летали второй сезон, а Густаф даже третий.
По побережью шла осень, на скалах рыжели рябиновые листья. В рубахе и юбке летать стало окончательно холодно, и Гюда сшила себе комбинезон, как у механиков. Девицам томте дозволялось при нужде одеваться парнями (правда, о комбинезоне обычай ничего не говорил). В свой черед Гюда наведалась в город, познакомилась с местным народцем, заказала у шорника шлем и куртку. Томте Ландскруны были с ней вежливы, но, узнав, что она состоит при фабрике, в гости не звали.
Галка, посланная в Лидингё, давно вернулась, получила в уплату позолоченную пуговку от корсажа, с граненой стеклянной серединкой. Сказала, что все передала. Но когда Гюда спросила, что матушка с батюшкой велели передать в ответ, глупая птица ответила: «Ничего не велели». И ладно.
Потом кончился летный сезон. Задули ветра, посыпались холодные ливни, и к струям воды все чаще примешивался толченый лед. Хорошо, что в стружках и щепках на заводе не было недостатка, да и в кухне топили печку каждый будний день. Сторож сторожил и таскал воду, жена его стряпала на всех.
Авиаторы исчезли: Оскар отправился в свой полк, Густаф — в Париж, Альрик подрабатывал репетиторством в Лунде. Но фабрика продолжала работать.
Там среди всех Гюда выделяла Самуэля. Как-то раз он допоздна возился с деталями для новой модели и забыл закрыть бутыль с лаком. Гюда, конечно, не могла допустить, чтобы лак закозлился. На следующее утро Самуэль взял с полки закрытую бутыль — и вдруг хмыкнул, и замер, забрав усы в кулак. А за обедом соскреб в ложку остатки перловой каши с тарелки и потихоньку опустил эту ложку под стол, на пол. Приятно встретить человека, понимающего, что к чему, знающего старые обычаи.
Земля белела под черно-сизым небом, в камине огонь ломал щепки. Мыши с чердака приходили греться к Гюде. Она их не гоняла: все же веселее учить физику и инженерные науки, когда в каморке живое дыхание.
Весной Гюда стала делать себе воздушный винт. Для начала поступила просто и некрасиво — позаимствовала винт у одной из маленьких моделей «Блерио», стоявших в нарядной комнате, где Энок и другие фабричные начальники принимали гостей и вели с ними беседы про деньги. Мотор ей не требовался: заставить неживое двигаться, будто живое, может самый захудалый томте, даже те одичалые и странные, что живут в брошенных домах. Винт крутился исправно, и Гюда, держа его, как барышня зонтик, и поворачивая туда-сюда, легко научилась летать. Об одном она не подумала: свежий ветер подхватил ее, будто кленовое семечко, и как ни поворачивай маленький пропеллер, он не мог пересилить поток. Мощности не хватало.
Гюду несло над проливом Эресунн. Синее полотно воды, голубое в позолоте небо, сиренево-розовые облака у горизонта, ограненный камешек крепости у воды. Дания близко, хоть перекинь мост и иди пешком, а впереди Каттегат… Когда стало почти совсем поздно, она набралась храбрости, опустила пропеллер вниз и вошла в пике. То-то хохотали над ней зловредные скальные тролли! Обратно она шла пешком, дождавшись ночи: ветер не стихал.
Из этой истории ясно следовало, что для полетов надо сделаться побольше, а винт нужен не игрушечный, пусть и не в человеческий рост. И следить за погодой.
С куском ясеневого дерева ей повезло. Как только начался новый сезон, очередная машина, управляемая учеником Альрика, не сумела затормозить при посадке и вписалась в стену ангара. Пропеллер надломился очень удачно, то есть для Гюды удачно, а пилоты и механики, отойдя в сторонку, ругались, как те же скальные тролли. Отломанную лопасть она унесла, ну а дальше пришлось масштабировать чертежи и ночами браться за резаки, рубанки и сверла. Старалась потом все прибирать за собой, но Самуэль все равно иногда задумчиво посматривал на верстак, будто припоминая, как вчера был закручен винт у тисков.
Наконец она просверлила в центре дырку, то есть отверстие («Дырка знаешь где?» — любил спрашивать у молодых рабочих мастер Леннарт). Втулка и ось были добыты неправедным путем — списаны после того, как ось по некой таинственной причине начала заедать. Гюда решила, это невысокая плата за полгода работы на фабрике, за сотни винтов, затянутых в самый раз, сотни трещин, остановленных в самом начале, за вовремя прочищенные маслопроводы в моторах. Даже хозяева завода говорили, что год начат на редкость удачно. И при этом никто (кроме Самуэля) ни разу не предложил ни каши, ни одежды!
Немало удивлялись чайки на островах, видя в небе маленькую томте под кисейным зонтиком, к которому лучше не приближаться. Вскоре Гюда могла без хвастовства сказать, что берег Эресунна она изучила не хуже, чем постоялый двор, где выросла. И не только внизу, но и наверху — воздушные течения с моря и в море, теплый круг над городом, пятнышки поменьше над селами и хуторами. Как говорил господин Энок, конструктор без опыта полетов владеет лишь половиной знания. А он знает, что говорит, он свои изыскания о самолетном крыле защитил от кого-то в университете.
— Масло не идет!
— Клапан подкачки, — кротко сказал Оскар.
— Где?
Если у человека достаточно денег на уроки пилотирования, он может когда-нибудь купить самолет, говорил Энок. Это бизнес, говорил он, намного более прибыльный, чем любое репетиторство, слышишь, Альрик? И гораздо менее хлопотный, чем воздушные шоу, согласен, Оскар? Поле, аэропланы и бензин мои, работа ваша, оплата уроков идет вам, оплата счетов за повреждения аэропланов и всего, во что они врежутся, идет мне, потенциальные клиенты тоже мне, так что будьте с ними милы. Густафа это не заинтересовало, а бывший студент и лейтенант в отпуску согласились. Но Оскар иногда сожалел.
— А дальше что? — прокричал из кабины господин Виклунд.
— Ручка управления двигателем, мой господин.
(Все же проговорили три раза, сказал, что выучил!)
— Ручку от себя?
— На себя! От себя рычаг управления.
— Так?
— Надеюсь, что так! Теперь ждите сигнала от механика! Ждите,
— Я помню, — обиженно отозвался господин Виклунд.
Шепот за спиной, мелодичный смешок, снова шепот. Кузина ученика и подруга кузины, стокгольмские девицы в модных нарядах, с модными словечками. Надо будет добавить в счет графу «присутствие зрителей на уроке»…
— Можно?
— Да!
Мотор жутко взревел, зататакал и заглох. Механик незаметно сплюнул. То есть незаметно для начинающего пилота. Девицы-то наверняка заметили.
Заметила и Гюда, сидящая под кровлей ангара между стрижиными гнездами. Она была согласна с механиком. Ее спросить, такого остолопа не следовало бы сажать в аэроплан, да и вообще не давать бы ему в руки ничего острее ложки. Но тут были замешаны людские деньги.
— Он не работает!
— Ничего страшного, господин Виклунд. Помните, мы говорили, что подачу топлива увеличиваем постепенно? И слушаем мотор, чтобы он работал ровно.
— Ровно, это как?
— Прибавляйте плавно, и поймете. Звук будет… гм, ровный.
Оскару было жаль ученика. Он таких уже встречал, неплохих людей с душевным малокровием. Доброе сердце, хорошие мечты — вот, например, управлять аэропланом, — но прячется, как улитка в раковину, при первых же трудностях, первых смешках или косых взглядах, усилия для него нестерпимы. Нет, этот аэроплана не купит, да и курс обучения до конца не пройдет, вернется к своим книгам, к вечерам в клубе или в театре. И до конца жизни будет рассказывать, как почти что стал пилотом, — потом, когда забудется позор. Его было жаль, но учебный «Блерио» 1911 года — верную рабочую лошадку со снятой обшивкой крыльев, чтобы не летать, а только ездить — жаль еще больше.
— Левую руку вверх! — ученик забыл про условный знак, и Оскар сам махнул помощнику, чтобы отпускал хвост. — Педали! Педали! Управляйте педалями!
Дальнейшего он не ожидал даже от господина Виклунда. Легонький «Блерио» сделал стремительный пируэт, словно танцор в бальном зале, девицы шарахнулись от пятиметрового хвоста, громко вереща, да и сам Оскар ретировался с поспешностью, не подобающей офицеру. Быть задавленным рулящим аэропланом — глупейшая смерть для авиатора. Потом выяснилось, что ученик со всей силы наступил на одну педаль, а другую не мог найти, пользуясь его собственными словами. А под занавес вместо малого газа просто выключил зажигание — еще одна вещь, относительно которой они говорили…
Что-то хрустнуло, и в наступившей тишине раздался ясный девичий голос:
— Это и есть рулежка по земле, господин учитель?
И заливистый смех на два голоса. Все им хиханьки, длиннохвосткам. Хотя Гюда и сама хохотала, упершись лбом в колени и всхлипывая. Как он вертелся, нет, как он вертелся! Как мельница!
— Очень хорошо, господин Виклунд, — невозмутимо сказал Оскар, не удостоив девиц вниманием. — Мы с вами приступили к управлению аэропланом на земле и усвоили основные его принципы. Полагаю, на сегодня достаточно.
Но это была присказка, а сказка началась назавтра.
— Доброе утро, господин Дальгрен. Мой двоюродный брат передал мне свои оплаченные уроки. Вообразите, он решил, что авиация не его стезя!
Трогательный взгляд снизу вверх на рослого учителя. Голубые глаза — два цветка цикория. Жакет и юбка чуть темнее глаз. Очаровательная улыбка. Тугой узел волос на затылке, шляпка с цветочками, тоже голубыми, разумеется.
— Фрекен Виклунд, боюсь, я не совсем понял вас. Что значит — брат передал вам свои уроки?
— Очень просто. Это значит, что я буду учиться вместо него. Конечно, мне придется начать с самого начала, у меня совсем нет опыта. Но теорию я помню, я учила вместе с Гуго, можете проверить.
Пока она щебетала, Оскар успел сложить в уме и проглотить несколько неподходящих реплик: «Как это вы будете учиться?»; пара-тройка неприемлемых выражений по адресу избалованных девиц, которые начитались дурацких книжек и статей о женском равноправии и отправились сеять хаос везде на своем пути; наконец, «это непристойно и опасно»… А, вот:
— Все это замечательно, фрекен Виклунд, но вам нужно сперва заручиться согласием руководства школы. Видите ли, ваш случай несколько необычен.
— Прекрасно вижу! Я знала, что вы так скажете, и заранее вооружилась. Руководство школы — старый знакомый моего отца, а моя сестра училась вместе с его супругой. Прошу вас.
Еще насмехается. В конце записки (ага, ее зовут Эдит!) Энок приписал: «Но только К-7!» Как будто кто-то собирался разрешать ей взлетать или даже подлетывать. Ладно, проигрывать надо уметь. Оскар широко улыбнулся.
— Что ж, во многих странах уже есть женщины-авиатриссы, чем хуже наши соотечественницы? В добрый час, дорогая фрекен, я к вашим услугам. Но как вы, э-э, попадете в кабину?
— Очень просто!
Все у нее очень просто. От этой простоты у Оскара глаза на лоб полезли. Оказалось, что ее модная юбка распахивается, как у индийских танцовщиц, а под ней, а под ней — шаровары. Широкие, выглядят как оборка или что там бывает у летних юбок, пока она ходит, как положено особе женского пола, но когда она лезет в кабину «Блерио», того самого, со снятой обшивкой крыльев, на котором вчера вышивал узоры ее кузен… в общем, сразу ясно: штаны! И теннисные ботиночки. Оскар оглянулся на механика и рабочих — и сам сделал каменное лицо.
А она уселась в кресло пилота, старательно пристегнулась. Опробовала педали — чуть слышно скрипнули тормоза.
— Проверьте меня, господин Дальгрен. Ручку двигателя вперед, ручку управления на себя. Так? И жду сигнала.
Эта девица, по крайней мере, не хуже своего родича. Что, правда, и нетрудно. Нет, если начистоту — она была лучше многих учеников. И по окончании урока Гюда так и не дождалась, когда Оскар вернется на фабрику, как собирался. Они с фрекен Виклунд увлеченно беседовали о новых моделях аэропланов и британской авиатриссе, покорившей Ла-Манш, пока все не пошли обедать, а потом он вызвался проводить ее в город. У людей так принято. А что Гюде не по душе хорошенькие девицы, которые норовят всем вертеть и раздают приказы, будто королевы, это ее, Гюды, дело. Так говорила она себе, возвращаясь в сумерках.
Есть примета — если ночью в тишине, в пустом доме, услышишь тоненький писк, будто бы дитя плачет, это к переменам.
Ой, нет! Гюда остановилась на полушаге и закрыла руками уши. Отняла руки — писк шел из ее каморки. Ой, силы светлые, пусть это будет не… разве мы плохо живем сейчас?!
Мольбы, конечно, не помогли. Кому они помогали, когда случается то, что должно случиться. Дитя лежало на столе, прямо в корзинке для хлеба, и орало вовсю. Было оно крошечное и красное, как новорожденный мышонок. Девочка. Волосня такая же, как у Гюды, — белый пух осота. Носик тонкий, острый, крошечные ноздри красиво изогнуты. А глаза, когда она замолчала и уставилась на Гюду, — хоть при свечке и трудно разглядеть, но похоже, что голубые.
Поделиться книгой: