Помоги проекту - поделись книгой:
Курт Воннегут
Сирены Титана. Колыбель для кошки. Рассказы
Предисловие
В романе Курта Воннегута «Колыбель для кошки» (1963) герой-рассказчик, получив приглашение поддержать всеобщую забастовку писателей и не писать до тех пор, пока погрязшее в раздорах и войнах человечество «не одумается», отвечает решительным отказом. Для него молчание тех, кто наделен литературным талантом, столь же противоестественно и чревато опасными последствиями, что и забастовка пожарников. «Если уж человек стал писателем, — размышляет он, — значит, он взял на себя священную обязанность: что есть силы творить красоту, нести свет и утешение людям». За этой вроде бы шутливой репликой персонажа вполне серьезное отношение его создателя Курта Воннегута к своему грустному и насмешливому искусству, которому он служит верой и правдой четвертое десятилетие.
Свой первый роман «Механическое пианино» (в русском переводе «Утопия-14») он опубликовал в 1954 году. Роман отнесли к научной фантастике, что вызвало ироническую улыбку тридцатидвухлетнего дебютанта, который, по его словам, писал исключительно о том, что видел и слышал у себя в Шенектеди, «вполне реальном американском городке, уныло существующем в нашей унылой повседневности». Однако эту скучную будничность Воннегут решил «скопировать» с помощью гротеска, полагая, что фантастическое допущение — самый верный способ описать реальность, которая, если к ней присмотреться повнимательнее, подчас оказывается причудливее любого, самого затейливого вымысла. Под будничными видимостями, смело отринутыми автором, обнаружились фантасмагорические и весьма тревожные сущности. Рожденный воображением Воннегута город Илиум — царство хитроумных ЭВМ, осыпающих его обитателей всевозможными благами и удобствами, освободив их от трудной работы (в том числе и от принятий решений, ибо машины это делают куда эффективнее и рациональнее), а взамен требующих лояльности к себе и тем немногим избранным, кому посчастливилось обслуживать электронных благодетелей. «Механическое пианино» прозвучало злым пасквилем в адрес машинного утопизма, уродливого продукта научно-технического прогресса. Роман прозвучал вполне злободневно: в те годы слишком многим в Америке казалось, что кризис либеральных ценностей, остро ощущавшийся в послевоенной реальности Запада, преодолим с помощью переустройства бытующих социальных отношений на основе научного подхода.
Рывший фронтовик, бывший инженер-химик, бывший сотрудник гигантской корпорации «Дженерал электрик», Воннегут постоянно возвращается в своих книгах к теме двусмысленной ценности «точного знания» и иллюзорности упований на то, что союз ученых и политиков может привести к установлению земного рая. Как сотрудник отдела внешних связей «Дженерал электрик», Воннегут должен был рекламировать деятельность корпорации, содействовать не только сбыту продукции, но и повышению престижа этой организации, избравшей для себя девизом громкое «Наша основная продукция — прогресс». Воннегут оказался нелояльным сотрудником: в свободное от работы время он сочинял похвалы электронной глупости. Гораздо позже, в 1970 году, будучи уже признанным писателем, он скажет, выступая перед студентами:
«Нам постоянно твердили, что наука сделает нашу жизнь необычайно счастливой. Но вышло так, что венец научной мысли мы сбросили над Хиросимой… Тогда я решил быть с собой откровенным. „Слушай-ка, капрал Воннегут, — сказал я себе. — С чего это ты такой оптимист?“ Короче, с той норы я сделался последовательным пессимистом, позволяя себе лишь редкие отступления».
В стране, где оптимизм был издавна чем-то вроде национальной философии, «последовательный пессимист» Воннегут пишет свои очень грустные и очень смешные истории, в которых занимательность сочетается с проблемностью. Воннегут — один из немногих представителей современной литературы США, чье творчество вызывает одинаково повышенный интерес и у «просто читателей», и у профессиональных читателей и толкователей литературы.
Роману «Сирены Титана» (1959) предпослано авторское уведомление: все события и герои в нем абсолютно реальны. Вроде бы чисто пародийный ход, поясняющий, в каком ключе воспринимать роман. «Сирены Титана» вполне можно прочитать как пародию на научную фантастику (есть там и война землян с марсианами, и похищение землян инопланетянами, и загадочные существа из иных галактик, и межпланетные путешествия). Но автор имеет все основания настаивать на «абсолютно правдивом» характере повествования. За причудливыми событиями и персонажами проступают проблемы сугубо земные и злободневные, а Воннегут-фантаст порой точен, как социолог. «Сирены Титана», долгое время остававшиеся у нас незамеченными, и сегодня продолжают радовать изяществом построения, переплетением карнавально-шутовского и серьезного, остросовременного и общечеловеческого, взирающего на наши сегодняшние проблемы «под знаком вечности». Воннегут вроде бы относится к числу «несложных авторов», но внимательное чтение открывает в его историях новые и новые пласты смысла. Его проза впитала традиции Свифта и Вольтера, Марка Твена и Герберта Уэллса, Ивлина Во и Олдоса Хаксли.
Фантастика — важный элемент воннегутовского «эффекта отчуждения». Особенность обыденного мировосприятия состоит в том, что в силу естественной «экономии энергии» слишком многое в окружающем мире воспринимается нами автоматически, как бы по инерции, слишком многое мы готовы принять без доказательств, ибо «так принято». В результате истинное и разумное как-то исподволь начинает уравниваться в нашем сознании с привычным. Человек перестает возмущаться противоестественными, антигуманными процессами и установлениями. Свыкается с несправедливостью. Утрачивает способность разграничения «верха» и «низа», правды и лжи, добра и зла. Потому-то время от времени люди испытывают властную потребность в переоценке ценностей. Им необходимо взглянуть на окружающую действительность по-новому, словно впервые, отрешиться от накопившегося запаса знаний, которые нередко оказываются фальшивыми. В такой переоценке не последнюю роль играет искусство, в том числе и искусство слова. Воннегутовская фантастика «отчуждает» привычное, предлагает уверенной в своей разумности и нормальности повседневности «на себя оборотиться» — в причудливое зеркало гротеска. Гротеск искажает, чтобы восстановить истинные пропорции.
…Жили-были на планете Тральфамадор существа, очень похожие на людей. Непрочные и недолговечные. Непредсказуемые и малоэффективные. Одержимые идеей высшего смысла, якобы присущего их жизни. Они строили машины, которые делали все, что им поручалось, да так успешно, что им были поручены и поиски высшего смысла. Те взялись за работу и, произведя все необходимые операции, со всей машинной прямотой доложили: жизнь существ лишена высшего смысла. Это сообщение так огорчило человекообразных, что они с горя принялись убивать друг друга. Они делали это так неумело, что опять пришлось призвать на помощь машины. Те снова проявили поразительную оперативность, и с тех пор на планете Тральфамадор живут одни лишь машины.
Историю эту поведал главному герою «Сирен Титана» Малаки Константу тральфамадорец Сэло, совершивший на Титане вынужденную посадку и прервавший свое путешествие на другой конец Вселенной, чтобы доставить какую-то весть обитателям отдаленной планеты. В этой легенде сфокусировались проблемы, особенно тревожащие Воннегута.
Вглядываясь в родную повседневность, с ее практицизмом, утилитаризмом и нарастающей унификацией мышления и образа жизни американцев, Воннегут обращает внимание читателей на опасный недуг — угрозу автоматизации, несущей прогрессирующий паралич того внутреннего, неповторимого начала, которое и делает человека человеком, полнокровной личностью. Воннегут с горечью видит, что слишком многие его соотечественники потребляют одни и те же материальные и духовные ценности (а чаще — псевдо-ценности), мыслят общими стереотипами, которые вкладываются в них теми, кто по долгу службы призван манипулировать общественным сознанием. Так возникают контуры машиноподобного общества, где есть хитрые машины, сделанные людьми, но самое печальное в том, что люди с небывалой легкостью отказываются от человеческого в себе, превращаясь в роботов. Именно об этом идет речь в «марсианских» эпизодах «Сирен Титана», где бывших землян «программируют» таким образом, что любое отклонение от официального распорядка отзывается жесточайшей головной болью у ослушников. Манипулировать людьми, видеть в них лишь орудие для осуществления неких «высших целей» в глазах Воннегута — тяжкое преступление. Именно такой непростительный грех совершает великий манипулятор Уинстон Найлс Румфорд, попавший в космическую катастрофу и теперь ведущий «волновое существование», позволяющее ему материализоваться и дематериализоваться в разных точках Вселенной. Получив возможность предсказывать будущее землянам, он приобретает огромную власть. Румфорд становится инициатором нападения марсиан на Землю, дабы сплотить землян воедино и выработать у них вечное отвращение к войнам и насилию. Он же основывает новую религию — Церковь Господа Всебезразличного, вводит принудительное равенство, заставляя всех видеть, слышать и чувствовать одинаково, приводя все человеческое многообразие к «общему знаменателю», поощряя унылую, бездумную посредственность.
Способность Румфорда «пульсировать» — то появляться, то исчезать — не столько научно-фантастический курьез, сколько печальная историческая правда. Время от времени появляются на нашей планете такие вот диктаторы-манипуляторы, чтобы, исчезнув в одной стране, возродиться в новом обличье в другой. Закономерен и парадокс, по которому этот «кукловод» вдруг сам оказался марионеткой, орудием тральфамадорцев. Тираны и самодержцы, мнящие себя богами, на самом деле оказываются слепым, хоть и безжалостным, орудием определенных социально-исторических процессов.
«Марсианские» эпизоды романа напоминают: конформизм, покорное послушание удобны, а вот попытки жить, руководствуясь своими убеждениями, чреваты «болезненными» последствиями. «Страдание — да ведь это же единственная причина сознания!» — восклицал один герой Достоевского. Отзвуки слов этих различимы и в «Сиренах Титана». Превращение Малаки Константа из пресыщенного миллионера в человека, чутко реагирующего на проблемы окружающих, не в последнюю очередь объясняются теми испытаниями, что довелось ему претерпеть в космических странствиях. Его героическое сопротивление нечеловеческим обстоятельствам, стремление думать, чувствовать, помнить наперекор вложенной в него на Марсе «программе» — важный шаг на пути превращения в подлинную личность. Космическая одиссея Константа, блуждающего между Землей, Марсом, Меркурием и Титаном, — символическое отражение мучительного, противоречивого, изобилующего ошибками, переполненного сомнениями продвижения человека к осознанию себя в мире, аллегория пути от бездумного житья «по инерции» — к нравственности.
Малаки Констант (что, по напоминанию автора, означает «надежный гонец») всю жизнь мечтал отыскать такую весть, которую имело бы смысл с достоинством доставить из одного пункта в другой, например откровение свыше об истинном предназначении человека, о смысле его жизни, ответив тем самым на вопрос, что не давал покоя отцу Малаки и в котором он просил разобраться сына: «Есть во всем этом какой-то смысл или одна сплошная неразбериха, как мне всегда казалось?»
Прежде чем ответить всерьез насчет «высшего смысла» человеческого существования, Воннегут предлагает вариант карнавально-шутовской, словно ставящий на место слишком о себе возомнивших жителей Земли. Выясняется, что земная цивилизация, эта сложно организованная содержательность, есть всего лишь форма, произвольно выбранный способ передачи информации с Тральфамадора на Титан застрявшему там роботу Сэло. Этот тральфамадорец — двойник Константа. На гербе последнего девиз «гонец всегда готов». Гонец Сэло может отправиться в путь лишь когда ему пришлют запчасть для его корабля. Констант ищет «достойную весть». Сэло выполняет роль курьера, но не знает, что должен доставить. Но главное состоит в том, что оба они преодолевают свое машинное начало. Сэло, расстроенный тем, что обидел своего друга Румфорда… совершает самоубийство, рассыпаясь на куски. Человечность Константа носит более конструктивный характер. По капле выдавливая из себя «раба-робота», он, не жалея сил, собирает заново Сэло, окружает заботой и пониманием жену и сына и приходит к выводу, что смысл жизни в том, чтобы любить тех, кто окажется рядом. Вот, собственно, весть, которую он доставляет с помощью Воннегута читателям. Вроде бы не такая уж сенсационная новость, но даже «общеизвестные идеи» обретают высокое и благородное содержание, становятся большой силой, если сумеют покинуть сферу «теоретическую» (все знают, но никто не делает) и воплощаются в
По Воннегуту, жизнь человеческая обладает ровно тем смыслом, который люди сами вносят в нее своими делами.
От этого в конечном счете и зависит качество нашей цивилизации. На первых страницах романа Воннегут не без иронии напомнит, что с давних пор человек стремился «вовне»: исследовал планету, открывал материки и океаны, проникал в земные недра, потом заинтересовался космосом, а вот его внутренний мир так и остался неведомой страной. О насущной необходимости разобраться в душе человеческой и навести там порядок напоминает этот роман, в названии которого, кстати, эта мысль нашла косвенно-ироническое отражение. Сирены Титана — три красотки, которыми завлекал в космос главного героя Румфорд, на поверку оказались поддельными. Это статуи, которые «скуки ради» смастерил Сэло в период его затянувшегося пребывания на Титане. Сирены эти — символ ложных целей. Воннегут напоминает, что человеку, увы, свойственно искать счастье и высшие ценности совсем не там, где они могут быть обретены. С другой стороны, это вовсе не означает, что жизнь в основе своей абсурдна и печальна. Все станет на свои места, если люди научатся отличать главное от второстепенного, сущее от видимого и подлинно человеческое от его искусной имитации.
В «Колыбели для кошки» на испытаниях атомной бомбы кто-то заметил: «Теперь наука познала грех». На что Феликс Хониккер, один из отцов бомбы, спросил: «Что такое грех?» Не знал великий ученый и что такое любовь. Подобные мелочи не интересовали корифея науки. Его волновала научная истина. Ей он был предан всей душой. Воннегутовские технократы — счастливые, не ведающие моральных терзаний люди. Уроженец того самого Илиума, где разворачивалось действие «Механического пианино», Хониккер всю жизнь играл. Ему нравились различные ребусы и головоломки, что в избытке поставляла природа. Однажды американский генерал посетовал на грязь, в которой вязнут пехота и техника, Хониккер в очередной раз принял вызов природы и снова одержал верх. Он изобрел лед-девять, ничтожного количества которого достаточно, чтобы заморозить все живое на земле. От льда-девять и погибнет многострадальный остров Сан-Лоренцо, словно подтверждая справедливость вывода, содержащегося в четырнадцатом томе собраний сочинений Боконона. В томе одно сочинение, а в нем одно слово: «нет». Так коротко ответил автор на вопрос, вынесенный в заглавие: «Может ли разумный человек, учитывая опыт прежних веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?»
Боконон — один из загадочных персонажей романа. В нем видели пародию на Всевышнего и на философа-экзистенциалиста. На политического лидера («мирские» инициалы и фамилия Боконона — Л. Б. Джонсон — совпадали с инициалами и фамилией тогдашнего президента США). В нем усматривали автопародию, его объявляли рупором идей Воннегута. Согласно теории «динамического равновесия», выдвинутой Бокононом, зло искоренить невозможно, зато можно и даже должно противопоставлять злу добро. Спасать человека. Казалось бы, все прекрасно. Настораживало лишь нежелание Боконона что-либо менять в дурной действительности. Попытавшись в свое время учредить на Сан-Лоренцо утопию и с треском провалившись, Боконон, этот дальний родственник горьковского Луки, в качестве спасения обитателей острова от всех горестей избрал оригинальный путь: «Давать им ложь, приукрашивая ее все больше и больше».
В системе романа Боконон с его лозунгом облегчать жизнь человеку в очень недобром мире любыми способами (и прежде всего спасительной ложью) воспринимается как оппонент бездушного технократа Хониккера с его апологией научной истины. Их своеобразный заочный диспут весьма показателен для культурной ситуации Запада, где в различных формах, но в общем с тем же содержанием он длится уже не одно десятилетие. Безличному знанию Хониккера о вещах противостоят иронические размышления Боконона о человеке с его капризами, чудачествами, изъянами и полной неспособностью укладываться в отведенные для него теоретиками-человековедами рамки. Посмеиваясь над подобными концепциями с их наукообразной тарабарщиной, Воннегут строит свою — умышленно противоречивую — философию боконизма, обильно снабжая читателя шутовской терминологией — карассами, вампитерами и гранфаллонами. Было бы, однако, неверно противопоставлять Хониккера Боконону как «плохого» персонажа «хорошему». Симпатичный боконизм нет-нет да повернется не очень приятной стороной. Смущает в этом учении многое, и прежде всего то, что оно нравится всем на Сан-Лоренцо, всем оно выгодно. Простой люд утешается мыслью о «потерпевшем за народ заступнике», который скрывается где-то в джунглях, хотя запретил боконизм не кто иной, как сам Боконон. Правители объясняют развал экономики происками международного боконизма. Сам же Боконон от души потешается разыгрывающейся по его воле комедией, хотя порой она смахивает на трагедию. Вообще по мере развития сюжета шутник-парадоксалист в нем вытесняет утешителя. Афоризмы Боконона, щедро разбросанные по роману, складываются в философию «насмешливого нигилизма», издевающегося над абсурдной реальностью.
Хониккер разгадывает тайны природы, «расколдовывает мир». Боконон разоблачает иллюзии и разрушает мифы, создавая, впрочем, новые. Одни для толпы, другие для тех, кто поискушеннее. Народу он «сбывает» терпение, элите — безверие, смех как лекарство от всего на свете. В конечном счете оппоненты стоят друг друга. Оба они прежде всего забавники. Шутки каждого — и экспериментатора Хониккера, и наблюдателя Боконона — чреваты вполне практическими последствиями. Хониккер вдохновенно мастерил оружие для уничтожения цивилизации — не со зла, а потому что ему было «интересно». Не желает людям ничего плохого и Боковой, но его ироническая продукция не менее взрывоопасна. Тотальная ирония в каком-то смысле заинтересована в неблагополучии мира вокруг. Черпая в его бедах материал для своих убийственных вердиктов, она, словно лед-девять, замораживает всякое положительное устремление, ничего не предлагая взамен.
Воннегут с Бокононом в непростых отношениях. С одной стороны, бокононовская безграничная ирония — подходящий способ для описания дурной, кризисной действительности, рождающий у того, кто им пользуется, ощущение своей власти над «глупой» действительностью. С другой стороны, Воннегут отчетливо видит опасности «чисто игрового» отношения к миру: иронизирующий ниспровергатель иллюзий и мифов может доиграться до того, что его ирония уничтожит все, что попадет в сферу ее воздействия. В 36-й главе романа рассказчик вспоминает печальное общение с поэтом-нигилистом Крэбсом, признается, что до этой встречи был «уже готов сделать вывод, что все на свете бессмыслица». Но когда он на себе испытал шалости нигилиста, пожившего в его квартире (устроил пьяный дебош, убил кошку, загубил любимое деревне хозяина и пр.), то понял, что ему «нигилизм опротивел». Весьма иронически относясь к современности, Воннегут, впрочем, не склонен толковать мир как явную нелепость, как гигантский скверный анекдот, — отношение, прочно утвердившееся в писаниях представителей весьма активной в Америке последних десятилетий школы «черного юмора». В «черные юмористы» пытались не раз записать и Воннегута, проявляя глухоту к одной из важнейших черт его дарования: беды и потрясения человечества писатель воспринимает как личную беду.
Того, кто ждет от литературы однозначных указаний и рецептов, книги Воннегута, наверное, оставят неудовлетворенным. Выдвинув тот или иной тезис (будь то прелести боконизма или ужасы роботизации), писатель не забывает указать на относительную истинность своих суждений, предлагая и антитезис. Демонстрируя ненадежность всевозможных теорий и концепций, Воннегут, похоже, испытывает тоску но цельному и устойчивому мировоззрению, постоянно напоминая о невозможности спасти человеческую цивилизацию через «полезную ложь», поставляемую философией и искусством, он в то же время твердо верит в их необходимость. Его спросили как-то, почему он пишет свои короткие романы короткими фразами, разбивая повествование на короткие главки. Он полушутя ответил, что надеется таким образом сделать свои книги доступными для занятых людей — сенаторов, генералов и президентов. Потом не без грусти внес поправку: у этих людей уже выработался стойкий иммунитет против воздействия книг. Но выход есть. Просто надо ловить людей врасплох, еще до того, как они сделаются сенаторами, генералами и президентами, и «отравлять им мозги гуманизмом». Быть может, потом, размышлял писатель, когда они достигнут ответственных постов, им захочется сделать мир лучше. А это, убежден писатель, не только возможно, но и просто необходимо. И браться за дело нужно именно сегодня, потому что завтра может оказаться поздно.
Сирены Титана
Посвящение:
Алексу Воннегуту,
доверенному лицу, с любовью.
«С каждым часом Солнечная система приближается на сорок три тысячи миль к шаровидному скоплению М13 в созвездии Геркулеса — и все же находятся недоумки, которые упорно отрицают прогресс».
Все действующие лица, места и события в этой книге — подлинные. Некоторые высказывания и мысли по необходимости сочинены автором. Ни одно из имен не изменено ради того, чтобы оградить невиновных, ибо Господь Бог хранит невинных по долгу своей небесной службы.
Глава первая
Между ВРЕДОМ и ВРЕТИЩЕМ
«Мне кажется, что кто-то там, наверху, хорошо ко мне относится».
Теперь-то всякий знает, как отыскать смысл жизни внутри самого себя.
Но было время, когда человечество еще не сподобилось такого счастья. Меньше сотни лет назад мужчины и женщины еще не умели запросто разбираться в головоломках, спрятанных в глубине человеческих душ. Дешевые подделки — религии плодились и процветали. Человечество, не ведая, что истина таится внутри каждого живого человека, вечно искало ответа вовне, вечно стремилось вдаль. В этом вечном стремлении вдаль человечество надеялось узнать, кто же в конце концов сотворил все сущее, и попутно — зачем он это все сотворил.
Человечество вечно забрасывало своих посланцев-пионеров как можно дальше, на край света. Наконец, оно запустило их в космическое пространство — в лишенную цвета, вкуса и тяжести даль, в бесконечность. Оно запустило их, как бросают камушки. Эти несчастные пионеры нашли там то, чего было предостаточно на Земле: кошмар бессмыслицы, которой нет конца. Вот три трофея, которые дал нам космос, бесконечность вовне: ненужный героизм, дешевая комедия, бессмысленная смерть.
Мир вне нас наконец потерял свою выдуманную заманчивость.
Мир внутри нас — вот что предстояло познать. Только душа человеческая осталась terra incognita[1]. Так появились первые ростки доброты и мудрости. Какие же они были, люди стародавних времен, души которых оставались еще непознанными?
Перед вами истинная история из тех Кошмарных веков, которые приходятся примерно (годом больше, годом меньше) на период между Второй мировой войной и Третьим Великим Кризисом.
Толпа гудела.
Толпа собралась в ожидании материализации. Человек и его пес должны материализоваться, возникнуть из ничего — поначалу они будут похожи на туманные облачка, но постепенно станут такими же плотными, как любой человек и любой пес из плоти и крови.
Но толпе не суждено было поглазеть на материализацию. Материализация была в высшей степени частным делом и происходила в частном владении, так что ни о каком приглашении полюбоваться всласть не могло быть и речи.
Материализация, как и современная, цивилизованная казнь через повешение, должна была происходить за высокими, глухими стенами, под строгой охраной. И толпа снаружи ничем не отличалась от тех толп, которые собирались за стенами тюрьмы в ожидании казни.
В толпе все знали, что видно ничего не будет, но каждый получал удовольствие, пробиваясь поближе, глазея на голую стену и воображая себе, что там творится! Таинство материализации, подобно таинству казни, как бы умножалось за стеной, превращалось в порнографическое зрелище — цветные слайды нечистого воображения — цветные слайды, которые толпа, как волшебный фонарь, проектировала на белый экран каменной стены.
Это было в городе Ньюпорте, Род-Айленд, США, Земля, Солнечная система, Млечный Путь. Это были стены поместья Румфордов.
За десять минут до назначенного времени материализации сотрудники полиции пустили слух, что материализация произошла досрочно, и что она произошла за пределами поместья, и что человека с собакой каждый может увидеть своими глазами в двух кварталах отсюда. Толпа с топотом повалила на перекресток, смотреть материализацию.
Толпа обожала чудеса.
За толпой не поспевала женщина с зобом, весившая триста фунтов. У нес был еще яблочный леденец и шестилетняя девчушка. Девчушку она крепко держала за руку и дергала ее туда-сюда, как шарик на резинке.
— Ванда Джуп, — сказала она, — если ты не будешь себя хорошо вести, я тебя больше никогда в жизни не возьму на материализацию.
Материализация происходила в течение девяти лет, каждые пятьдесят девять дней. Ученейшие и достойнейшие мужи со всего света униженно молили о милости быть допущенными на материализацию. Но их всех, невзирая на лица, ждал категорический отказ. Отказ в неизменной форме, написанный от руки личным секретарем миссис Румфорд.
«Миссис Уинстон Найлс Румфорд просит меня уведомить Вас о том, что она не в состоянии удовлетворить Вашу просьбу. Она уверена, что Вы поймете ее чувства: феномен, который Вы хотите наблюдать, — семейная трагедия, едва ли предназначенная для посторонних, какими бы благородными побуждениями ни была вызвана их любознательность.»
Ни сама миссис Румфорд, ни ее слуги и помощники не отвечали ни на один из многих тысяч вопросов о материализации, которыми их засыпали. Миссис Румфорд считала, что она вправе давать миру лишь минимальное количество информации. И это исчезающе малое обязательство она считала выполненным, выпуская бюллетень через двадцать четыре часа после каждой материализации. Отчет никогда не превышал ста слов. Ее дворецкий помещал бюллетень в стеклянный ящик, прикрепленный к стене возле единственного входа в поместье.
Единственный вход в поместье был похож на дверцу из «Алисы в стране чудес» и находился в западной стене. Дверца была высотой всего в четыре с половиной фута. Она была железная и запиралась на автоматический замок.
Широкие ворота поместья были заложены кирпичом.
Бюллетени, появлявшиеся на стеклянном ящике, были всегда одинаково скупы и отрывочны. Те сведения, которые в них сообщались, способны были нагнать тоску на любого человека, в котором теплилась хоть искорка любопытства. В бюллетенях указывалось точное время, когда муж миссис Румфорд, Уинстон и его пес Казак материализовались, и точное время, когда они дематериализовались. Самочувствие человека и собаки неизменно характеризовалось как ХОРОШЕЕ. Между строк можно было прочесть, что муж миссис Румфорд обладает способностью ясно видеть прошлое и будущее, но ни одного примера такого прозрения там не приводилось.
А толпу отвлекли обманным путем от стен поместья, чтобы очистить дорогу к железной дверце в западной стене для наемной закрытой машины. Стройный мужчина, одетый, как денди начала века, вышел из машины и предъявил какую-то бумагу полисмену, охранявшему вход. Чтобы его не узнали, он был в темных очках и с фальшивой бородой.
Полисмен кивнул, и мужчина, достав ключ из кармана, сам отпер дверь, нырнул внутрь и с грохотом захлопнул ее за собой.
Лимузин отъехал.
Над низкой железной дверью висел плакатик: «Осторожно, злая собака!» Огненные блики заката играли на бритвенных лезвиях и осколках битого стекла, заделанных в бетон на верху высокой стены.
Человек, открывший дверцу собственным ключом, был первым, кого миссис Румфорд пригласила на материализацию. Но это был вовсе не великий ученый. Наоборот, он был недоучкой. Его вышвырнули из университета штата Виргиния в конце первого семестра. Это был Малаки Констант из Голливуда, Калифорния, — самый богатый американец и один из самых отчаянных прожигателей жизни.
«Осторожно, злая собака!» — предупреждал плакатик над железной дверцей. Но за дверцей у стены оказался только скелет собаки. Это был скелет громадного пса-мастифа. На нем болтался ошейник с шипами, прикрепленный к стене тяжелой цепью. Длинные клыки пса были сомкнуты. Его черепная коробка с парой челюстей представляла собой хитроумно сконструированную, безобидную действующую модель механизма, рвущего плоть. Челюсти защелкивались: крак! Вот здесь раньше были горящие глаза, здесь — настороженные уши, вот тут — чуткий нос, а тут — мозг хищника. Вон там и там были прикреплены приводные ремни мышц, и они смыкали клыки в глубине живой плоти вот так: крак!
Скелет был символом, бутафорией, был затравкой для разговора, подстроенной женщиной, которая почти ни с кем не разговаривала. Никакая собака не жила и не подыхала на посту у этой стены. Кости миссис Румфорд купила у ветеринара, их для нее отбелили, вылощили и скрепили проволокой. Этот скелет стоял в ряду многочисленных горьких и непонятных намеков миссис Румфорд на то, какую глупую и злую шутку сыграло с ней время и ее собственный муж.
Миссис Уинстон Найлс Румфорд стоила семнадцать миллионов долларов. Миссис Уинстон Найлс Румфорд занимала в обществе самое высокое место, какого можно достичь в Америке. Миссис Уинстон Найлс Румфорд была здорова, хороша собой и к тому же талантлива.
Она была талантливой поэтессой. Она опубликовала анонимно тоненькую книжечку стихов под странным названием «Между ВРЕДОМ и ВРЕТИЩЕМ». Книгу приняли довольно хорошо.
Название намекало на то, что все слова, находящиеся в карманных словариках между ВРЕДОМ и ВРЕТИЩЕМ, относятся к слову ВРЕМЯ.
При всем своем богатстве и одаренности миссис Румфорд все же совершала странные поступки — например, сажала на цепь у стены собачий скелет, замуровывала въездные ворота, запускала прославленный классический парк в Новой Англии до состояния джунглей.
Мораль: деньги, положение в обществе, здоровье, красота и талант — это еще не все.
Малаки Констант, самый богатый американец, запер за собой дверцу из «Алисы в стране чудес». Он повесил свои темные очки и фальшивую бороду на плющ, покрывающий стену. Он быстро прошел мимо собачьего скелета, глядя на свои часы, работавшие на солнечной батарейке. Через семь минут живой мастиф, Казак, материализуется и пустится рыскать по парку.
«Казак кусается, — написала миссис Румфорд в своем приглашении. — Поэтому прошу вас быть пунктуальными».
Констант улыбнулся — его рассмешила просьба быть пунктуальным. Быть пунктуальным буквально значит «существовать в одной точке», а употребляется также в значении «быть точным, появляться в точно назначенное время». Констант существовал в одной точке — и не мог вообразить, как можно существовать иначе.
А именно это ему и предстояло узнать, кроме всего прочего: как можно существовать иначе. Муж миссис Румфорд существовал иначе.
Уинстон Найлс Румфорд бросил свой личный космический корабль прямо в середину не отмеченного на картах хроно-синкластического инфундибулума, в двух днях полета от Марса. С ним был только его пес. И вот теперь Уинстон Найлс Румфорд и его пес Казак существуют в виде волнового феномена — очевидно, пульсируя по неправильной спирали, начинающейся на Солнце и кончающейся около звезды Бетельгейзе.
И орбита Земли вот-вот пересечется с этой спиралью.
Как ни пытайся объяснить покороче, что такое хроно-синкластический инфундибулум, обязательно вызовешь возмущение специалистов. Как бы то ни было, мне кажется, что лучшее из коротких объяснений принадлежит доктору Сирилу Холлу, оно помещено в четырнадцатом издании «Детской энциклопедии чудес и самоделок». С любезного разрешения издателей привожу эту статью полностью:
ХРОНО-СИНКЛАСТИЧЕСКИЙ ИНФУНДИБУЛУМ.
— Представь себе, что твой папа — самый умный человек на Земле и знает ответы на все вопросы, и всегда и во всем прав, и может это доказать. А теперь представь себе другого малыша на какой-нибудь уютной планете за миллион световых лет от нашей Земли, и у этого малыша есть папа, который умное всех на этой милой далекой планете. И он тоже знает все на свете и всегда во всем прав, как твои папа. Оба папы самые умные на свете и всегда во всем правы.
Но вот беда — если они когда-нибудь встретятся, начнется ужасный спор, потому что они ни в чем друг с другом не согласны! Конечно, ты можешь сказать, что твой папа прав, а папа другого малыша неправ, но ведь Вселенная — такое большое пространство! В ней достаточно места для множества людей, которые все правы и все же ни за что не согласятся друг с другом.
А оба папы правы и все же готовы спорить до драки — по той причине, что существует бесконечное множество возможностей быть правым. Однако есть во Вселенной такие места, где до каждого папы доходит наконец то, о чем говорит другой папа. В этих местах все разные правды соединяются так же ловко, как детали в электронных часах твоего паны. Такое место мы и называем «хроно-синкластический инфундибулум».
Судя по всему, в Солнечной системе не счесть таких хроно-сннкластических инфундибулумов. Мы точно знаем, что в одно такое место можно попасть где-то между Землей и Марсом. Мы это знаем потому, что земной человек с земной собакой угодили прямо в него.
Ты, наверное, подумал, что было бы неплохо попасть в хроно-синкластический инфундибулум и увидеть все многочисленные возможности быть абсолютно правым, но к сожалению, это очень опасно. Этого несчастного вместе с его собакой раздробило и рассеяло вдаль и вширь — не только в пространстве, но и во времени.
Ключ к дверце из «Алисы в стране чудес» был прислан вместе с приглашением. Малаки Констант сунул ключ в отороченный мехом карман своих брюк и пошел по единственной тропе, которая перед ним открывалась. Он шел в густой тени, по скользящие лучи закатного солнца высвечивали верхушки деревьев, как на картинах Максвелла Парриша.
Констант небрежно помахивал письмом с приглашением, ожидая, что его вот-вот остановят. Приглашение было написано фиолетовыми чернилами. Миссис Румфорд было всего тридцать четыре, но она писала, как старуха, — вычурным почерком с острыми завитушками. Она явно презирала Константа, хотя никогда его не видела. Тон приглашения был, мягко выражаясь, брезгливый, словно оно писалось на несвежем носовом платке.
«В последний раз, когда мой муж материализовался, — писала она в приглашении, — он настаивал на том, чтобы вы присутствовали на следующей материализации. Мне не удалось отговорить его, хотя это крайне неудобно по множеству причин. Он настаивает на том, что прекрасно с вами знаком и что вы встречались на Титане, — насколько я поняла, это спутник планеты Сатурн».
Почти в каждой фразе приглашения было слово «настаивает». Муж миссис Румфорд настаивал на чем-то, что она была вынуждена сделать против своей воли, и она, в свою очередь, настаивала на том, чтобы Малаки Констант вел себя как можно лучше, как подобает джентльмену, хотя он явно не джентльмен.
На Титане Малаки Констант никогда не бывал. Насколько это было ему известно, он ни разу в жизни не покидал атмосферу, окружающую его родную планету, Землю. Очевидно, ему предстояло убедиться в обратном.
Тропа прихотливо извивалась, так что предел видимости был ограничен. Констант шел по сырой зеленой тропке, не шире валика для стрижки газона — это и был след от машины для стрижки газона. По обе стороны тропинки стеной стояли зеленые джунгли, заполонившие регулярный парк.
След машинки для стрижки газона огибал безводный фонтан. В этом месте человек с машинкой для стрижки газона проявил изобретательность и сделал развилку, так что посетитель мог сам решать, с какой стороны обходить фонтан. Констант остановился на перепутье, взглянул вверх. Фонтан тоже был чудом изобретательности. Он представлял собой конусообразную конструкцию из каменных чаш, диаметр которых все уменьшался. Все эти чаши были похожи на воротнички, нанизанные на цилиндрический стержень в сорок футов высотой.
Повинуясь внезапному побуждению. Констант не пошел ни вправо, ни влево, а полез прямо на фонтан. Он карабкался с чаши на чашу, намереваясь добраться до самого верха и поглядеть, откуда он пришел и куда идти дальше.
Вскарабкавшись в самую верхнюю, самую маленькую из вычурных чаш фонтана, попирая ногами птичьи гнезда, Малаки Констант увидел с высоты все поместье. большую часть Ньюпорта и Нараганзеттского залива. Он повернул свои часы к солнцу, чтобы они впивали свет свой насущный, — часы на солнечных батарейках жаждут света, как люди Земли — золота.
Свежий ветерок с моря тронул иссиня-черные волосы Константа. Он был хорош собой — сложен, как боксер полутяжелого веса, смуглый, с губами поэта и мечтательными карими глазами в глубокой тени кроманьонских надбровных дуг.
Ему был тридцать один год.
Он стоил три миллиарда долларов, по большей части полученных в наследство.
Его имя означало «надежный гонец».
Он занимался биржевыми спекуляциями, главным образом ценными бумагами.
В периоды депрессии, которые всегда настигали его после злоупотребления алкоголем, наркотиками или женщинами, Констант тосковал только об одном: чтобы ему поручили единственное послание, весть великую и важную, достойную того, чтобы он смиренно пронес ее от места до места.
Под гербом, который Констант сам изобрел для себя, стоял простой девиз: «Гонец всегда готов».
Очевидно, Констант имел в виду послание первостепенной важности от самого Господа Бога к столь же высокопоставленному лицу.
Констант снова взглянул на свои солнечные часы. На то, чтобы слезть с фонтана и дойти до дома, у него оставалось две минуты — через две минуты Казак материализуется и примется рвать всех чужих, какие ему попадутся. Констант рассмеялся, представив себе, как обрадуется миссис Румфорд, если вульгарный выскочка, мистер Констант из Голливуда, все отведенное для визита время просидит на верхушке фонтана, осаждаемый чистокровным мастифом. Может, миссис Румфорд даже прикажет пустить воду.
Вполне возможно, что она уже видит Константа — дом, окруженный стриженым газоном раза в три шире чем тропинка, был всего в минуте ходьбы.
Поделиться книгой: