Помоги проекту - поделись книгой:
— А кто его спрашивает?
— Я приезжий из Прибалтики.
Это был пароль.
— Минуточку.
Связному, конечно, и в голову не приходило, что он разговаривает с нашим сотрудником, который находился в здании МГБ.
Потом трубку взял другой сотрудник. Он предложил молодому человеку встретиться где-нибудь на улице.
— Нет, на улице нельзя. Назначьте время, я сам приеду к вам домой.
— Это невозможно, в квартире ремонт, рабочие не уйдут до поздней ночи.
— Так, может быть, вы приедете ко мне в гостиницу?
Он назвал гостиницу и номер комнаты.
— Извините, я сегодня не могу. Давайте встретимся завтра.
Установив наблюдение за связным, мы три дня под различными предлогами откладывали встречу. Необходимо было убедиться, что он ни с кем не встречается и никуда не звонит. Наконец, ему назначили свидание у входа в парк Сокольники. Поначалу он не соглашался.
— Мне надо кое-что передать вам.
— Это не проблема. Там достаточно укромных мест.
Несчастному парню стало совсем невмоготу, он измучился с этим проклятым поясом, который не снимал ни днем, ни ночью. В конце концов, он согласился встретиться.
Оперативный работник и связной сообщили друг другу свои приметы, после чего двое наших работников отправились в парк. Их сопровождал оператор, который должен был скрытой камерой снять и саму встречу, и весь путь до «укромного уголка», а главное, не упустить момент передачи пояса.
В поясе оказались микропленки с текстами листовок, инструкций по созданию групп НТС, а также значительная сумма денег в рублях и долларах.
Откровенно говоря, не очень хотелось доводить дело Соколова до суда. Но суд ограничился минимальным наказанием. Вскоре Соколов был выслан из страны.
Перед отъездом он сказал:
— Привезу маме горсть родной земли, она очень рада будет!
Без особого труда нами был взят с поличным и агент НТС — англичанин Брук.
Когда-то НТС состоял на содержании английских и частично американских спецслужб, которые дали этой организации кодовое название «Шрапнель» (Shrapnel). Однако потом англичане одумались.
Как-то органы безопасности перехватили письмо.
Глава английской резидентуры в ФРГ писал своему коллеге во Франкфурт-на-Майне, где находилась штаб-квартира НТС: «Мы не поддерживаем, повторяю, не поддерживаем “Шрапнель” в качестве политической организации. Наш интерес к ней чисто профессиональный: использовать разведывательные и контрразведывательные возможности этой организации, чтобы заполучить побольше “невозвращенцев”. За последние 6 месяцев мы, помимо американцев, вкладывали в “Шрапнель” ежемесячно в среднем до 13 тысяч немецких марок и за эти деньги не получили практически никаких разведывательных данных.
“Шрапнель” требует, чтобы мы не обращались с членами этой организации, как с обыкновенными шпионами. Но нет никаких оснований платить им только потому, что они о себе так много мнят. Они могут получить от нас деньги лишь за разведывательные сведения — и только».
ЦРУ не разделяло этой позиции, оно считало, что агентам надо платить за любую антисоветскую акцию, какой бы она ни была: пропагандистской, провокационной, шпионской или любой другой, лишь бы она была направлена против СССР.
Об этой организации писалось немало. Но наиболее убедительные свидетельства опубликовали бывшие активные деятели НТС Дивнич, Брунст, Черезов, Дорда и др.
Там приводятся секретные протоколы совместных заседаний английской и американской разведок, из которых видно, что с определенного момента англичане прекратили финансирование НТС и его содержание полностью взяли на себя США. Так эту организацию, точно какой-то инвентарь, одна разведка передала другой, руководству НТС было лишь объявлено о смене хозяина.
В настоящее время члены НТС, появившиеся у нас в стране, объявили себя идейными борцами не только против советской власти, но и против фашизма.
Провокация на ЭКСПО в Брюсселе
В СВЯЗИ С УПОМЯНУТЫМ ПИСЬМОМ английского разведчика, свидетельствующим о том, насколько заинтересованы были западные спецслужбы в наших «невозвращенцах», мне вспоминается один эпизод, относящийся к 1958 году.
В то время западные спецслужбы вели постоянную охоту за советскими людьми, выезжавшими за границу. Был даже специальный план ЦРУ, где давались рекомендации, как склонять наших граждан остаться за рубежом. Этим акциям придавался большой смысл: спецслужбы и центры психологической войны знали, как болезненно воспринимаются у нас случаи, когда граждане СССР не возвращаются на Родину. Удар был рассчитан точно: после таких эпизодов страдали сотрудники КГБ и их руководители, их обвиняли в том, что они плохо надзирали за людьми, выезжавшими за границу. За любого заблудшего матроса или буфетчицу, оставшихся в иностранном порту, спрос был строгий. Отдел, отвечавший за зарубежные поездки, безжалостно «трясли», после чего, естественно, начиналась перестраховка: необоснованные запреты на выезд, недоверие к собственным гражданам. Страдали и работники ЦК КПСС из комиссии по выездам.
Убежден, подобная реакция служила катализатором и только усугубляла ситуации, в результате которых соотечественники оставались за границей. А западные спецслужбы тут же превращали их в некие политические фигуры.
Позднее, чтобы обезопасить себя, комиссия, выдававшая разрешения на поездки за границу по частным делам (существовала такая в системе КГБ), обходя инструкции, оговаривала: если данное лицо останется за границей, наши сотрудники, разрешившие выезд, ответственности за это не несут.
Я всегда считал, что руководитель любого ранга должен непосредственно участвовать в конкретной оперативной работе. Это нужно и для него самого — чтобы знать, в какой обстановке работают подчиненные, — и для тех, кем он руководит. Сотрудники будут уважать тебя и считаться с твоим мнением только тогда, когда оценят профессиональную компетентность. Поэтому я никогда не избегал так называемой «черновой» работы, напротив, постоянно старался выкроить для нее время. Чем ждать доклада с мест, лучше самому непосредственно быть в курсе событий. Кстати, ждать донесений, сидя в кабинете, ничуть не легче, чем участвовать в операции. Впрочем, желающих получить информацию, чтобы поскорее доложить «наверх», хватало с избытком.
Мне хотелось на себе испытать те методы, с помощью которых обрабатывают советских граждан, убеждая остаться за рубежом.
В качестве заместителя директора круиза я был направлен на теплоходе «Грузия» на Всемирную выставку в Брюсселе. Задача состояла не только в том, чтобы препятствовать попыткам склонить наших граждан к невозвращению на родину, но и в проведении конкретных оперативных мероприятий контрразведывательного характера.
Теплоход прибыл в Антверпен, и у пассажиров, соответственно программе, началась туристическая жизнь. У меня же и моих коллег была своя программа. Уже в первый день представитель резидентуры в Бельгии предупредил, что НТС готовится к обработке туристов. Обсуждается даже возможность вывоза одного из них за переделы Бельгии. Можно себе вообразить, сколько тревоги доставило это сообщение. Вскоре все подтвердилось: в первый же день кое-кому из советских туристов предложили остаться в Бельгии, хотя они были предупреждены и старались держаться группами.
Мы взвесили все и решили, что на следующий день несколько человек отправятся бродить по выставке поодиночке, я тоже решил походить по павильонам. Хотелось проверить все на себе, если, конечно, меня надумают вербовать. Однако за весь день никто не подошел. Вечером везло больше — их начали «обрабатывать». Эти двое решили подать вербовщикам надежду: договорились о встрече на следующий день.
Однако на свидание отправился только один — пусть думают, будто второй струсил. Еще несколько человек стали разгуливать повсюду в одиночестве.
Пошел дождь, я переждал его под навесом какого-то павильона, как вдруг услышал русскую речь. Хорошо одетый господин средних лет обратился ко мне:
— Вы советский? Вот хорошо! А я журналист из Парижа, приехал с коллегой на выставку. — Он кивнул на стоящего рядом молодого человека.
Завязалась беседа. Поначалу разговор шел совершенно невинный: как нравится выставка, что произвело наибольшее впечатление. Постепенно и, надо сказать, умело «журналист» перевел беседу в другое русло. «Советский павильон, конечно, очень интересен, но мы ведь с вами знаем, и СССР, и другие страны обычно привозят на выставку экспонаты и товары, изготовленные специально для такого случая, в самой стране их нет». Я промолчал. Потом мой собеседник заговорил о трудностях жизни, и особенно — в Советском Союзе.
Дождь кончился, и мы ушли из-под навеса. Гуляли по выставке часа два, «журналист», незаметно приближаясь к своей цели, заговорил о режиме в нашей стране. Мои возражения не стал оспаривать, видимо, боялся перегнуть палку и спугнуть «добычу».
Наконец, я сказал, что мне пора возвращаться, и стал прощаться, заметив как бы между прочим, что, если нас увидят вместе, ничего хорошего это мне не сулит. «Журналист» понимающе закивал головой, сказал, что ему было очень интересно со мной побеседовать, и предложил встретиться на следующий день в 17 часов у фонтана. Он покажет мне «веселую» Бельгию. Я согласился. Именно в 17 часов уходил последний автобус, доставлявший наших туристов с выставки на причал. Таким образом, я на него не попаду. План собеседника не вызывал сомнений.
Утром директор круиза предложил мне поездку по стране на автомобиле туристической фирмы «Дженерал кар», принимавшей советских туристов. Поехали втроем: директор Касисинов, его заместитель и я. Шофер — бельгиец.
Поездка была чудесная, Брюгге, Гент, Остенде, древние города, и каждый со своим шармом и атмосферой — старая добрая Бельгия, изумительная средневековая архитектура. Смотрю по сторонам, а в голове неотступно: «В 17 часов у фонтана».
Мы уже возвращались, и до Брюсселя оставалось не более 40 километров, когда из-за каких-то неполадок машина встала. 15 часов. Мимо нас и навстречу мчатся автомобили, но ни один не остановился. Наконец, к нам подъехала полицейская машина. Страж порядка расспросил обо всем шофера и пообещал прислать техпомощь. Но время шло, а ее все не было. Мои спутники забеспокоились: успеем ли явиться на судно без опоздания.
Я успокоил:
— Не волнуйтесь, все будет в полном порядке, к пяти часам вечера мне надо быть на выставке, и я прибуду туда вовремя. Езды осталось не более двадцати минут. Думаю, не позднее, чем без двадцати пять, мы двинемся в путь.
Я был убежден: вчерашний разговор дал вербовщикам надежду на то, что я захочу остаться в Бельгии, и уж они такую «добычу» не упустят.
Расчет был точный: без двадцати пять возле нас притормозила машина, водитель подошел к нам и объяснил, что его послали забрать нас и подвезти на выставку. Техпомощь прибудет позже.
Действовал ли НТС заодно с фирмой, принимавшей нас, не знаю, но в условленное время мы и в самом деле были на выставке. Я попросил спутников подождать несколько минут и направился к фонтану. Мои знакомцы радостно встретили меня.
— Господин Невский, — сказал я (а это был он, один из активных деятелей НТС, как нам удалось накануне установить по имевшейся в резидентуре фотографии), — мне уже совсем не хочется в «веселую» Бельгию, но я хотел бы поблагодарить вас за любезность.
Невский застыл на месте от изумления — он ведь не называл своей фамилии! В полной растерянности стоял и его молодой спутник.
Конечно, склонение советских граждан к невозвращению на Родину было лишь одной из целей НТС. Основным содержанием их деятельности являлось проникновение на территорию страны, поиск сообщников непосредственно в советской среде. Это обстоятельство в первую очередь требовало внимания к НТС со стороны контрразведки, в том числе 5-го Управления. Проводя оперативные мероприятия совместно с внешней разведкой, мы стремились выявить лиц, сотрудничающих с НТС, их участие в подрывных акциях.
И надо сказать, делали это небезуспешно. Например, в 70-е годы мы знали почти всех адресатов, к которым шли зашифрованные радиопередачи, были готовы к приему засылавшихся эмиссаров.
Сейчас, когда НТС получил право иметь свои организации на территории России, убеждаюсь в безошибочности наших наблюдений и выводов. Практически все, кто признал ныне свою давнюю связь с НТС, были известны нам и находились под наблюдением. Немногие из них привлекались к уголовной ответственности, так как их принадлежность к НТС не выражалась в действиях, а лишь ограничивалась признанием программы «солидаризма».
Старшина Филипп Бобков. Второй Прибалтийский фронт. 1945 г.
В День Победы
Восемнадцатилетний Филипп Бобков со своим отцом Денисом Никодимовичем Бобковым. 14 мая 1944 г., район Новоржева
Последняя фотография с отцом. Второй Прибалтийский фронт, май 1944 г., Псковская область. Слева направо: Филипп Бобков, Одинцов, Денис Никодимович Бобков (через несколько дней он погибнет, сраженный осколком авиабомбы, и случится это на глазах сына); Коржавин, Лопаткин
Филипп Денисович Бобков у могилы своего отца Дениса Никодимовича Бобкова, погибшего в мае 1944 г. под Новоржевом, с сыном Алексеем (вверху), с внучкой Дарьей (внизу)
Вместе с супругой Людмилой Сергеевной
Филипп Денисович Бобков, его внучка Дарья, помощник-референт В. С. Глаголев у памятника воинам, павшим в боях за Родину: город Белый Тверской области, который освобождали части 150-й стрелковой дивизии добровольцев-сибиряков, в составе которой воевал Ф. Д. Бобков
С родным дядей Кузьмой Никодимовичем Бобковым, Героем Социалистического труда, директором совхоза «Тимирязевский» (Донецкая область, начало 1970-х гг.)
С юными следопытами из города Ленинск-Кузнецкий, изучающими боевой путь дивизии, в составе которой воевал Ф. Д. Бобков: Герой Советского Союза, летчик-космонавт СССР В. Севастьянов (слева), в центре — Ф. Д. Бобков, справа — Герой Советского Союза, летчик А. Маресьев
Ф. Д. Бобков с ветеранами Великой Отечественной войны (май 1991 г.). Третий слева — Народный артист СССР, композитор Н. В. Богословский, автор широко известной песни «Темная ночь»
Выступление Ф. Д. Бобкова перед юнармейцами (г. Сергиев-Посад, 2004 г.)
У могилы А. С. Пушкина (Михайловское, август 2002 г.)
Пасхальная неделя (г. Сергиев Посад, 2004 г.): День освящения «Царя колокола». Справа от Ф. Д. Бобкова Герой Советского Союза Г. Н. Зайцев, в свое время руководитель спецподразделения «А» («Альфа») КГБ СССР
Поделиться книгой: