Помоги проекту - поделись книгой:
Амиля пожала плечиком и опустила глаза. Теперь ей удалось скрыть свои чувства.
— Бросай! Что это не уговорить тебя никак! И тогда рванулась из хаты лихо его ведает куда и зачем, будто посоветоваться нельзя было. Это ж не вечно будет теснота в хате, зараз что-нибудь придумаем. Бросай, хватит тебе ходить в наймичках. Почему ты послушать меня не хочешь? Чего ты боишься, что в хате тесно и хлеба может не хватить? Не пропадем! Будем вместе работать, вместе жить… Так уж тебе надо было сразу идти в наймички! Что не послушалась! Бросай!.. Почему ты босая пришла, холодный же день такой? Утром мороз был.
Она поглядела еще раз на подступавшее к лесу поле и пошла обратно.
Брат посмотрел ей вслед, нахмурился.
— Может, она обиделась чего, — объявился вдруг откуда-то старый Винценты.
Амилин брат не захотел с ним разговаривать. Винценты, словно его внезапно окатило на холоде водой, с преувеличенной поспешностью засуетился возле колышков.
За лесом наседало на усадьбу деревенское поле. Орудовал там Андрей — Амилин брат, неприятный Бушмару человек. Бушмар и раньше никогда ни с кем толком не разговаривал (разве что приходилось, бывало, перемолвиться словом-другим, входя в Амилину хату), а теперь и подавно. Он в своей глуши прослышал через Амилю, что Андрей сурово стал относиться к старому Винценты за всякие там делишки, что Винценты настраивает против Андрея людей, что у самого Винценты в доме нелады какие-то… Амиля что ни вечер наведывалась к своему малышу, но долго там, у Андрея, не задерживалась, — теперь уж непременно возвращалась на ночь. Она по-прежнему была все такой же тихой, ласково, по-женски покорной. Вечером, прибежав от брата, она заставала Бушмара в хате, заглядывала ему в глаза. Он тотчас привлекал ее к себе.
Весна в ту пору входила в силу. На поле, на полянах, на лесных вырубках вызеленивались яровые.
Вокруг Бушмаровой усадьбы появился новый забор. За лесом, тут же, под боком у Бушмара, забелели столбы для совсем иного ограждения. Дорога из лесу, которая от Бушмаровой усадьбы шла в сторону, свернула к самой речке — новое переустроенное деревенское поле оттолкнуло ее.
Амиля с Бушмаром иногда, по воскресным дням, если было время, выходили на опушку леса. Она-то, правда, шла не вместе с ним, а позади, словно подглядывая. Он выходил из хаты один, он никуда не звал ее вместе с собою, если отправлялся куда-либо просто так, без дела. Но она нагоняла его, завидев за воротами. Сходились они уже в лесу. Там она говорила:
— Может, мы сёння вдвоем к Андрею сходим?
Он поджимал губы, хмурился. Отвечал не сразу, а лишь помучив ее, как следует, своим молчанием:
— Ты ж каждый вечер бываешь там.
Она знает, что он скажет именно так. Но еще не сдается:
— Так я ж одна хожу. Коли б вдвоем с тобой хоть разок сходить, так мне хочется… Лявонка…
Она знает, что на это он уже ничего не ответит. Лишь словно выглядывая что-то то ли на дороге, то ли в поле, отвернется он и несколько минут будет неловко топтаться на одном месте. А оттуда и Андреева хата видна на пригорке, вторая с краю. Расщепленный молнией клен клонится над разворошенной стрехою, разрушенная печная труба накрыта большим жестяным тазом без дна. Где-то там Андрей, должно быть, сидит по случаю воскресного дня на улице, на бревнах, курит с мужчинами и, может, снова настраивает людей против Бушмара.
Никогда Бушмар не пойдет туда!
Амилю же тянет туда хоть на минутку.
— Я пойду, — говорит она, — если ты подождешь тут немного, я не задержусь. Ладно?
Она глядит покорно в глаза его. Словно вымаливает хоть каплю ласки. Он же всегда один и тот же — угрюмый, молчаливый. Кто его знает, какие мысли ворочаются в его кудлатой голове, под этим нависшим черепом.
— Иди себе.
Ах, если б он не говорил этого «себе»!
Этот его тон вынуждает ее не спешить. Он сидит где-нибудь на пенечке или на вывороченном дереве.
Опушка леса. Перед ними — поле, теперь уже чужое, не его. Купы берез туманятся за полем, их едва можно разглядеть — лишь с этой, единственной стороны поле свободно от леса. Искривленная, отодвинутая Бушмарова дорога еще почти не обозначилась тележной колеей. Межевые полевые столбы захватили даже саму дорогу — едва протиснуться можно с телегой.
Амиля кладет руки на Бушмарово плечо:
— Почему ты такой, Лявонка?
— Что? — отзывается он тотчас. — Что ты сказала?
(Иногда он вдруг оживляется беспричинно.)
— Чего ты на меня злишься?
— Иди туда, — показывает он пальцем на деревню. — Иди, только приходи быстрей.
Теперь она уже уходит сразу, громко вздохнув. Однако же, и правда, не задерживается там долго.
Андрей встречает ее шутливым смехом.
— Хуторская господыня пришла. Ну как, хозяин не слишком эксплуатирует тебя?
Она должна смеяться.
Со двора видны в окне дети. Ходят вдоль стола по высокой скамье, носами едва достают до окон. Глазенки у обоих черненькие, что угольки. Одногодки — Амилин и Андрея.
— Идемте, сыночки, я вам личики умою, — говорит Амиля, входя в хату.
Берет обоих на руки и несет умываться к ведру с водою. Хлопчики пищат от восторга.
— Сыночек, — прижимает она к себе своего малыша. — Может, у тебя болит что?
— Если б что болело, дак плакал бы, — встревает рассерженная Андреиха. — С моим же вместе и едят и спят.
— Еще и поцапаются ни за что! — хохочет на всю хату Андрей.
— Я ничего не говорю… я… мало ли что мать скажет, — оправдывается Амиля. — Что я такого сказала…
Она гладит по белой головке своего малыша и спешит назад к Бушмару. Андрей выходит в сени. Стоя в дверях, глядит Амиле вслед:
— Могла б и еще побыть… Эксплуатирует тебя твой хозяин.
Он вдруг перестает шутить. Тон его становится серьезным:
— Тебе и праздника нет?
Амиля уже выходит со двора.
Бушмар все же дожидается ее. Она словно извиняется перед ним:
— Я не долго была, правда?
Они идут назад уже вместе. Когда опушка леса теряется за крутым поворотом лесной стежки, Бушмар привлекает ее к себе. Она, в эту минуту счастливая, смотрит ему в глаза; вся еще больше хорошеет, румянится, жмурится, ластится к нему.
Подходят к дому, и тут она снова вспоминает о том, на что он так и не ответил.
— Почему ты такой… Какой-то…
— Какой?
Она не спускает с него глаз, и он глядит долго в ее лицо. Женщина сотворяет чудо: на Бушмаровом лице появляется мягкая ласка.
Винценты кажется тихим человеком. Он ходит медленно и степенно. По воскресеньям всегда натягивает на ноги носки — серые, в красную поперечную полоску — женина работа — и штиблеты. Ноги у него кривые — разогнутые дуги, и походка — с боку на бок. Праздничная ватовка его из рыжего, красноватого старосветского бобрика. В летнюю ли жару, осенью ли, весной ли погожей — он по праздникам всегда в ней. Цвет лица его удивительно похож на цвет этого одеяния.
Бушмару он ни то ни се — ни враг, ни приятель. Немного дружил с Лявоновым батькой, — но как дружил! — вместе — в половинную долю — пчел разводили, пока не взъелись друг на друга за мед. А с молодым Бушмаром старому Винценты пока еще не было повода сцепиться.
И вот в воскресенье, когда Бушмар собирался завтракать, пришел к нему Винценты. Он какое-то время стоял за Бушмаровыми воротами и разглядывал Бушмаровы яровые.
— А-а-а как же овес попер, аж синеет, — стонал Винценты с какой-то мучительной завистью.
— Ошалел, твой овес, день добрый, помогай бог, — сказал он, переступая порог.
Бушмар видел его еще в окно, за воротами. И буркнул было себе под нос:
— Неужели сюда его несчастье пригнало.
— Добрый день, прошу на завтрак, — приветствовал он гостя.
Винценты сидел на пороге, постукивая по полу своей палочкой, цедил беседу по слову — ждал, пока Бушмар поест и когда отойдет от стола Амиля.
— Я вот зачем пришел, — приступил он к делу, выводя Бушмара во двор.
Бушмар, словно учуяв что-то тревожное, молчал и приготовился слушать. Винценты вдруг рассыпался мелким смешком и даже шутку подпустил:
— Я хочу присоседиться к тебе.
Бушмар терял терпение — он сам никогда не шутил и к чужим шуткам не привык. Винценты же сразу посерьезнел, как будто только что и не шутил вовсе.
— Ты же слыхал?
— Что?.. Ничего я не слыхал.
Бушмар уже и впрямь встревожился. Винценты больше не терзал его своими шутками.
— Присоседиться не присоседиться, а в долю с тобой хочу войти. Убечь в лес к тебе хочу. Хлопцы мои сами меня прислали к тебе… Дорогу твою отодвинули? Поле по самый лес отрезали? На эту сторону леса лезут? Андрей орудует? И орудовать будет, потому что зуб у него на тебя. Он спрашивал (сам я слышал) у Амили недавно: записана ли она в этом рабочкоме…
Винценты вдруг прервал разговор и упер руки в бедра. Растянулась нижняя губа, стала тоненькой, и мешки под глазами покраснели. Он чуть присел, слегка подался к Бушмарову уху. Какое-то время помолчал в этой позе, затем захихикал:
— Хи-хи-хи, хи-хи-хи-и-и…
Бушмар был в полном недоумении. Даже злость перекосила лицо его.
— Хи-хи-хи, это таки не дурень какой выдумал, имя ему дал — рабачок…[8] подтачивает хозяев… Записалась ты, говорит, в рабачок… Хи-хи!..
Снова он вдруг стал серьезным после этого деланного веселья:
— Страшная штука робится! Все к чертовой матери пойдет. Гады, верховодить над нами хотят… Будет тебе еще не такое!.. Еще и хату отберут, и самого с торбой по миру пустят, коли самому не спасаться.
— Что? — гаркнул Бушмар, и все жилы вздулись на шее у него.
А тот словно для того и пришел, чтобы поизмываться:
— И со всеми нами то же самое будет, если, я ж говорю, сами спасения не найдем.
Тут он умолк и вздохнул. Бушмар, если б мог, взял бы да и вогнал его тут же на месте в землю. Винценты еще немного поиздевался:
— Это можно было сразу видеть, что так будет…
— Что?! — немо взревел Бушмар.
И уже тут Винценты добрался, наконец, до сути дела:
— Все повернется наново. На это, что они там понаставили колышков и столбов, — на это не смотри, осенью все пораскидают сами же. Эти новые межи на снос пойдут. И те наделы, которые поделили, которые отхватили у хуторов (и твоего тут добра немало) — все в один котел пойдет. Все, как есть! Даже больше еще от хуторов отхватят, даже совсем некоторых посгоняют с мест своих — нема, как говорится, тебе ни хатки, ни грядки. Народ, может, поддаваться не будет, да это… перейми черта у ворот, дак он в окно войдет! Он тебя проймет насквозь, а своего достигнет… Сгонят всех вместе, выделят тебе, чтоб с голодухи ноги совсем не протянул, а остатнее тому, кто будет на чужой шее сидеть.
— Может, до этого еще и не дойдет, — рассуждал сам с собою Бушмар.
Он даже чуток угрюмство свое утратил.
— Ты тут сидишь, как волк, и ведать не ведаешь, что на свете творится. Тут всю твою жизнь искалечить собираются, а ты себе ложкой в миске скребешь, как ни в чем не бывало…
— Кто это собирается?
— Гады, Андрей. Амиля-то небось перед тобой помалкивает. А ты вот спроси у нее, что Андрей вытворяет…
— Ну, дак что робить?
— Я тебе скажу, что робить — они свое, а мы свое. Нехай себе их там двести сядет у одного котла, а мы тут вдесятером сядем. Ты, я, хлопцы мои, может, еще кто найдется, вот тебе и котел. Без гадов, без никого, сам-свой!.. И все мое будет при мне, и пальцем никто не тронет. Тогда мы и отсудить сможем по закону даже и то, что у тебя отобрали. Они нехай себе, а мы себе, на кой нам черт с голытьбой делиться своим кровным! Ну как? Ты сидишь и ничего не видишь?
Бушмар молчал.
— Я сам на этот край леса переберусь. Застроим все как следует. Убечь от них, нехай они там хоть передушат один одного.
— Сюда? На этот край? Тут же мое!
— Все равно отберут.
Бушмар помолчал.
— Может, ничего еще не будет.
— Как это не будет! Ты сидишь и не видишь ничего…
Поделиться книгой: