Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 1
Звон учебных клинков заполнил все пространство фехтовальной площадки. Рот наполняется горечью — гортань пересохла уже после второй схватки, а в очередной раз оказавшись на земле, я умудрился хватануть песок.
— Держи корпус!
Несмотря на то что учитель фехтует одним лишь «цветком»[11], а я вовсю пользуюсь зажатым в левой тренировочным кинжалом[12], ни один из моих клинков так и не достиг Ласара. От большинства уколов он успевает просто уйти, мгновенно перетекая из одной атакующей позиции в другую и тут же контратакуя; лишь изредка учитель парирует особо точные выпады. Дистанцию своего клинка он держит отменно, не позволяя мне приблизиться и пустить в ход кинжал. Словно глаза на затылке — отступает уверенно, а когда позади возникает препятствие, плавно перетекает в сторону. Ничего сверхъестественного — Ласар великолепно помнит рельеф площадки.
— Быстрее! Двигайся, не застывай!
Ах ты ж сволочь… Ну получай!
Укол шпагой — уходит влево, мгновенная контратака — стрелой полетевший в меня клинок сбиваю кинжалом, развернутым острием вниз, и тут же резкий разворот, как бы продолжающий парирование, рубящим ударом отправляю шпагу в голову учителя.
Тренировочный шлем надежно защищает от ран, так что тяжелый удар — учебные клинки не уступают весом боевым — лишь хорошенько встряхнет наглеца.
«Цветок» режет воздух, инерция удара столь высока, что меня разворачивает следом. Впрочем, равновесия я не потерял… что уже не столь и важно — свинцовый «бутон» в навершии клинка Ласара болезненно ткнул меня в незащищенную гортань. Легко присевший на согнутых ногах учитель пропустил мой выпад над головой и мгновенно поразил открывшийся корпус.
— Оставь эффектные пируэты мастерам фехтования и напыщенным хлыщам, что по глупости своей уверовали в свое мастерство. Такой удар нужно готовить тщательней, связать меня игрой клинков, заставить попятиться и уже потом выбросить шпагу. Впрочем, чтобы поразить меня, нужно двигаться в два раза быстрее, глупыш. В два раза…
Проклятье, я уже десять лет «глупыш»! И все это время никак не могу стать достойным оппонентом наставнику!
— Еще схватка. И не забывай: корпус нужно держать ров…
— Ровно! Ибо ровный корпус есть залог точности движений и уходов. Зна…
Атакующий со скоростью броска гадюки клинок я уже не успеваю парировать. На этот раз «бутон» вполне мог выбить мне зубы или глаз — тут уж как повезет, — но в последний момент сработала натренированная Ласаром реакция: ухожу от удара, отклонив голову и прогнувшись в спине.
— Плохо! Где контратака? Я был открыт!
Брошенный сверху вниз кинжал летит в лицо Ласара. Учитель рефлекторно отбивает его в сторону, но молниеносный удар «цветка» достает не защищенное гардой запястье. Шпага вылетает из руки, осушенной ударом свинцового «бутона».
Лицо Ласара исказилось болью и гневом. Ох, что сейчас будет…
Но оно того стоило!
Устало подняв клинок, учитель неторопливо распрямляется, потирая левой рукой поврежденное запястье:
— Грязные приемчики? В бою один на один, может, и сойдет… Ну, раз схватка становится боевой… будем сражаться на равных!
При последних словах будто бы расслабленное тело Ласара в одно мгновение наливается звериной грацией. Но устремившийся к корпусу клинок режет лишь воздух — мгновенно отпрянув, я тут же контратакую уколом в живот. Ударив шпагой сверху вниз, учитель парирует выпад, чуть ли не выбив «цветок» из моей руки, но я уже практически дотянулся…
Несколько жарких мгновений площадка оглашается звоном металла. На этот раз Ласар не делает мне поблажек и атакует, смею заметить, с определенной злостью. И видимо, только поэтому я все еще стою на ногах и не оглушен ударом: атаки выведенного из себя наставника, как ни странно, легче парировать. Что ж, в раскачке оппонента есть свой сермяжный смысл…
Тело двигается само по себе, голова пуста. Страх перед разозлившимся Ласаром — может и покалечить, с него станется — заставляет меня двигаться быстрее, вернее, атаковать точнее.
Укол — уход… Укол — парирование — контратака — рывок в сторону — удар сверху наотмашь! В последний момент металл моего клинка со звоном встречает металл чужого клинка, не теряя инициативы, хватаю левой травмированное запястье и что есть силы сжимаю, воткнув большой палец в назревший кровоподтек.
Лицо наставника искажается болью, пальцы практически выпустили рукоять. Тупое лезвие моего «цветка» приблизилось к шее Ласара…
Резко отпрянув, учитель выгибается в сторону, одновременно прихватывая свободной рукой запястье моей правой — и тут же я падаю наземь, сбитый точной подсечкой. Родной песочек нашей гладиаторской арены привычно принимает меня в свои объятия.
— А ведь он практически обезоружил тебя, Ласар.
— Господин барон, — учитель развернулся к моему отцу, спускающемуся по ступенькам лестницы, — Аджей сегодня действительно неплох. Похоже, я сумел-таки раздуть в нем жажду победы.
Ах вот оно как, жажда победы?! Хотя если вдуматься…
— Что ж, отлично. Мой сын начинает драться не как фехтовальщик, а как воин, это прогресс. Посмотрим, что он сумеет сегодня показать на саблях.
Проклятье! Отец берет в руки саблю — жди беды.
В Республике сабля пока не очень распространена как оружие дворянина. Тяжелая шпага — на войне, легкая рапира — в повседневной жизни. Вступив в поединок с равным, вооруженным прямым клинком, ты начинаешь плести смертельное кружево из уколов, парирований, уходов… Что шпага, что рапира — оружие преимущественно колющее, впрочем, тяжелая боевая шпага способна рубить верхней третью клинка.
Но рисунок боя на саблях совсем иной. Сабля — оружие в первую очередь всадника против пешца, ее форма с искривленным клинком и смещенным центром тяжести позволяет наносить эффективные, особенно сверху вниз, рубящие удары. Схватка на саблях — именно что рубка, и несведущему человеку может показаться, что этому оружию недоступно изящное фехтование. Что ж, сей человек не видел в действии моего отца.
Вставая с земли, я невольно залюбовался бароном Руга, сухим и поджарым мужчиной, что сохранил гибкость и недюжинную силу, возрастом перевалив уже на закат жизни. Отец, неизменно облаченный в черное, с легкостью начал танец клинка — сабля в его руках легко и стремительно порхает, рисуя вокруг бывалого воина настоящий стальной круг.
— Что же, глупыш, вот тебе и достойное наказание.
Ласар, бросив мне насмешливую — и мстительную — ухмылку, протягивает рукоять тупой тренировочной сабли. Только в отличие от прямого «цветка» рубящие удары учебной сабли вполне способны покалечить. А отец не слишком себя сдерживает даже здесь, на фехтовальной площадке. Однажды он сломал мне…
— Начали!
Родитель атакует, как всегда, стремительно, рубящим ударом, развернув клинок к себе. Целит он под кисть правой, сжимающей рукоять сабли. Наученный горьким опытом, я успеваю опустить ее и отпрянуть назад, увернувшись от обратного замаха, нацеленного в горло.
Шаг в сторону — и, бросив вес тела в удар, рублю наискосок, по диагонали. Мой клинок встречает блок отца, второй удар от себя — и вновь тренировочная сабля не достигает цели, встретив на полпути свою точную копию.
Какое-то время мы упражняемся молча, оглашая площадку звоном сшибающихся клинков и хриплым дыханием. Сверху — блок… По горизонтали — блок… Снизу вверх — блок… Пока я умудряюсь сдерживать атаку родителя и даже контратакую, хотя скорее это он просто разминается. Что же, попробуем удивить!
Ударив по горизонтали от себя, встречаю вовремя подставленный блок, крутанув кисть, наискось рублю по выставленной вперед правой ноге. И кончик елмани[13] таки чиркнул по ноге отца!
Свирепо усмехнувшись, развиваю успех диагональным ударом сверху вниз… но в последнее мгновение родитель легко уходит в сторону, а его сабля коротко бьет сверху вниз по моей, направляя острие в песок. Легким движением кисти крутанув клинок, отец рубит шею сбоку, остановив тупое лезвие у самой кожи.
— Ты не мог бы так легко двигаться с подрубленной ногой.
— Хох! Некоторые воины в горячке боя не замечают даже смертельных ран, продолжая сражаться еще какое-то время. Поверь мне, я бы с легкостью отпрянул, а вот ты слишком увлекся кратким успехом.
— Мало кто способен фехтовать на саблях так, как ты, отец. Среди…
— Среди твоих друзей — прожигателей жизни, тратящих все время на пиры, балы и охоты, о да… Ты не найдешь среди них себе равного противника. Но в кочевьях торхов встречаются такие рубаки, словно рожденные в обнимку с саблей.
Упоминание о кочевниках заставило меня невольно поджать губы и посуроветь лицом. Проклятые выродки, отнявшие у нас мать…
Отец что-то прочитал по моему лицу. Жестом приказав Ласару удалиться, он хлопнул меня по плечу, направив к маленькой скамеечке, неизменно находящейся в тени.
— Тебя опять мучили кошмары?
Кошмары… Кошмар. Он возвращался ко мне все детство, много раз являлся в юности. Один и тот же — и, к сожалению, это была не фантазия ребенка и не выверты сознания, а настоящие воспоминания. Только несколько кусков, не дающих полной картины, но намертво врезавшихся в память.
«Беги!!!» — Заполошный, отчаянный женский крик… Это единственное воспоминание о матери, да и кто знает — она ли кричала и мне ли кричали? И все-таки как сын, не помнящий и никогда не знавший мать, я где-то в глубине своей души надеюсь, что это все же был именно ее крик — единственное сохранившееся о маме воспоминание.
Дикое ржание лошадей, ревущих в ночи словно демоны… Беспросветный мрак, в котором метались кричащие и отчаянно ругающиеся тени, слышался звон клинков и жуткие крики умирающих… Вспышка пламени, охватившего чей-то дом, — она вырвала меня из мрака, но все, что я увидел, это несущегося во весь опор ко мне торха с оскаленным лицом и занесенной для удара саблей…
А потом бесконечный бег, с надрывом сердца, бег, который нельзя было остановить — сзади я чувствовал стремительно приближающуюся смерть… Бег, секундная вспышка паники, вызванная тем, что мои ноги оторвались от земли… Короткое падение… А дальше…
А дальше я, как всегда, просыпаюсь. Упав ночью восемнадцать лет назад в какую-то расщелину, я потерял сознание и тем самым сохранил себе жизнь. Уже утром летучий отряд рогорцев с сыном барона Корга и горстка лехов моего отца нашли пепелище очередной разоренной деревни… И меня, единственного уцелевшего ребенка, по счастливой случайности оказавшегося похищенным ранее сыном барона Руга.
В то время отец представлял в Рогоре интересы Республики, в качестве советника в баронстве Корг. Именно в Рогоре он встретил любимую жену — дочь одного из старейшин предгорных селений, формально зависимых от Корга, — и именно в Рогоре он ее потерял. Маму похитили вместе с сыном во время путешествия к ее родителям, торхи сумели перебить всю охрану. Небольшой отряд рогорцев и лехов преследовал хищников, но был вынужден оставить свой поиск в степи. Иногда торхи брали выкуп за пленников и честно их отпускали, но в тот раз степь промолчала…
— Кошмары мучают меня с самого детства, отец. А ты целых десять лет провел на границе Рогоры и степи, препоручив мое воспитание наставникам. В итоге я не знал ни матери, ни отца… Я не обвиняю тебя, я даже представить боюсь, как сильно ты ее любишь и какова боль твоей утраты. Никто не может себе этого представить… После ты мог выбрать жену из сотни девушек, но не сделал этого. Я горжусь тобой, честно, очень горжусь. И очень люблю тебя, правда. Но давай не будем об этом?
Отец лишь крепко сжал мое плечо, чуть привлекая к себе.
— Ты все же решил с ней объясниться.
— Да, сегодня. Я знаю, ты против…
— Я не против, сынок. Просто я боюсь, что у вас ничего не получится.
— Отец…
— Пойми ты, она из богатой и влиятельной семьи, к тому же красавица. Даже если Хелена поддастся чувствам, согласие на брак должны дать ее родители — те самые родители, что не считают нас ровней.
— Но почему?! Мы тоже не бедняки!
Родитель лишь поморщился в ответ. То ли от моей несдержанности, то ли при упоминании о собственном достатке.
— Нет, не бедняки. Но не сравнимся с семьей Хелены! С их возможностями ее ждет судьба придворной дамы, а тебя… Тебя ожидает стезя или военного, или советника.
— Я не вернусь в Рогору!
— Ты воспротивишься воле короля?
Проклятье!.. Слишком много плохого связано с моей родиной, чтобы я желал отправиться в Рогору служить советником, но тут отец прав — воле короля не воспротивишься. Советники набираются из таких же родов, как и наш, — не очень влиятельных, не очень богатых, зато честных и преданных короне.
Вот только за честную службу редко воздают по достоинству: при дворе правят бал лизоблюды, интриганы, дорогие (и не очень) шлюхи дворянских кровей, сиречь фаворитки… Но и проживать жизнь честного служаки, которого ни во что не ставят, как-то не хочется. Уж лучше военная стезя: хотя сейчас и нет войн, но в недалеком будущем все возможно, а при удачном раскладе можно достичь определенных высот!
— Нет, противиться воле короля я не стану. Но и от Хелены не откажусь. Я люблю ее.
Чуть усмехнувшись, отец крепко сжал мне руку:
— Раз любишь, действуй. Но голову не теряй.
Несмотря на некоторую бедность рода, дворянское наше гнездо располагается всего в паре часов верховой езды от столицы. А в самой Варшане у нас имеется неплохой, парадный, так сказать, дом — с парой слуг, конюшней и моими самыми дорогими нарядами, которые только и можно надеть на прием к князю Разивиллу и последующий бал.
Вертясь у большого зеркала, словно юная пани (вот уж сравнение), я придирчиво расправляю новый камзол, после чего старательно нахлобучиваю шляпу с перьями — последнее веяние моды из самой Ванзеи[14]. Вроде неплохо. Очередной раз приложившись к бутылке сладкого молодого вина — некрепкое, чуть-чуть для храбрости — и закусив его соленым, терпким сыром, вновь верчусь перед зеркалом, словно в пируэте. Ну, кажется, сойдет.
— Халеб! Поднимай возницу, опаздывать к Разивиллам ни в коем случае нельзя!
Можно было бы верхом, но в столице нынче в моде кареты — наверное, потому, что самые знатные представители элиты разожрались столь страшно, что верховая езда стала для них непосильным испытанием. Бедные кони облегченно выдохнули…
Сбежав по лестнице вниз и выскочив в пустой двор, я словно ныряю в теплый, обволакивающий воздух вечерней Варшаны, пропитанный запахом многочисленных цветов, ароматами костров и томящегося на огне мяса… Район для… скажем так, среднего класса с претензией на зажиточность наполнен всевозможными тавернами, чистыми и достаточно респектабельными для шляхты[15] средней руки (вроде меня), не самых бедных купцов и верхушки цеховых ремесленников. Поэтому запахи окороков, неторопливо коптящихся «по-горячему», румяной свинины, истекающей жиром на углях, скворчащих на сковородках колбасок буквально сбивают с ног. Находиться на пустой желудок здесь решительно невозможно.
Женская же половина населения успевает за последней модой, опять-таки ванзейской, в части разведения садов и цветников. Кто побогаче разбивает настоящие оранжереи с ароматными и сочными «восточными яблоками», покрытыми толстой, золотисто-оранжевой кожурой. По слухам, они помогают от многих болезней, да к тому же, смею судить, весьма приятны на вкус.
— Халеб!!!
Возничий мгновенно показался в воротах:
— Господин, все готово! Экипаж дожидается вас на проспекте!
Забравшись в открытый легкий тарантас, поудобнее усаживаюсь на заднем сиденье.
— Вперед!
— Через Королевский парк по Господарскому мосту?
— Успеем? Мне необходимо быть у Разивиллов через полтора часа!
— Будем через час!
— Ну, тогда по Господарскому, да с ветерком!
Тарантас мягко тронулся — качественная фряжская выделка — и не спеша покатил по узеньким улочкам Белого квартала, названного так по цвету стен, подчеркивающему довольно высокое положение его жителей. «С ветерком» будет чуть позже, на широких проспектах у Королевского парка.
Любуясь открытыми верандами таверн, во множестве украшенных домашними цветами, я невольно восторгаюсь Варшаной, жизнь в которой бьет ключом круглые сутки.
Раннее утро — время ремесленников, спешащих со всех концов города к рабочим местам. Шустрых, чумазых, еще свежих после сна и оттого жизнерадостных — по крайней мере складывается именно такое впечатление, когда заслышишь их остроумную и насмешливую перебранку.
День посвящен делам купеческим и обращениям дворян, направленным или городскому магистрату, или Совету господарей[16], или даже самому королю. Но вечер — это время преображения деловой и где-то даже напыщенной, гордой Варшаны в веселую хохотушку и гуляку — такое приходит сравнение, коль бросишь взгляд по сторонам. Везде слышатся беззаботный смех, уже хмельные выкрики и песни, глаз радуют молодые варшанские панночки, чудо какие симпатичные. Иной раз бросишь взгляд даже на неблагородную молодую девушку в мешковатой поношенной одежде — а сердце вдруг сбивается с привычного ритма, когда видишь ласковую, приветливую улыбку, свежую и нежную, словно лепестки сирени, кожу, ниспадающие на лицо непослушные локоны… И с самого вечера горожане веселятся, смеются, поют, танцуют… уединяются в укромных уголках узких переулочков, где не пройдет случайный прохожий и куда не додумается идти искать счастья ночной тать.
Чем становится темнее, тем больше огней зажигается в городе, тем чаще слышны громкий смех, и разной мелодичности песни, и музыка на любой вкус. Уличные трубадуры и актеры дают представления на импровизированных сценах, восточные мастера укрощают огонь, превращая сие действо в изумительной красоты зрелище… Из жарких южных земель в наши патриархальные края в свое время переселились оживленные италайские маскарады[17] — и теперь каждую ночь столица оглашается разнузданным весельем тех, чье лицо скрыто маской, людей, которых никто не узнает и не уличит в разгуле и разврате.
Я люблю это время Варшаны, сливающееся в единый, тянущийся до утра праздник, — даже несмотря на грабителей, нередко промышляющих на маскарадах, на тела загулявших парочек, порой всплывающих ниже по течению Влатвы… Но общую атмосферу праздника портит сермяжная правда, изреченная когда-то отцом:
— Ради того чтобы эти столичные бездельники прожигали жизнь в бесконечном разврате и пьянстве, бедные республиканские кметы без всякого продыху горбатятся на уже прекратившей рожать земле!
И он, как всегда, прав. И фрязи, и ванзейцы, и руги, и прочие наши соседи, далекие и не очень, отмечают, что жизнь крестьян в Республике больше похожа на рабство — до того бесправны, забиты и голодны наши кметы…
Влажная свежесть, потянувшая от Королевского канала — самый широкий рукотворный канал в срединных землях[18], не менее трехсот шагов! — отвлекает от грустных мыслей. Не хватало еще раскиснуть перед приемом. Наши с отцом кметы живут в достатке, а большего не изменить! Да и нечего признавать за родителем непогрешимость суждений, все ошибаются. Уж насчет Хелены он точно не прав!
Поделиться книгой: