Великий канцлер

Заложив пальцы за проймы жилета, Ильич несколько раз прошелся по комнате туда-сюда. Будущего вождя мирового пролетариата, что называется, несло.

– И вы знаете, товарищ Красин, – сказал он, – ознакомившись с историей мира, откуда произошли товарищи Одинцов, Мартынов, Новиков и прочие, я пришел к выводу, что Маркс серьезно ошибся, утверждая, что по мере приближения к коммунизму произойдет отмирание государства. Да-да, Маркс ошибся. По факту получается, что роль государства при справедливом устройстве общества, напротив, чрезвычайно возрастает, а требование к качеству будущих социалистических чиновников будут настолько высоки, что старые николаевские министры не пойдут с ними ни в какое сравнение. Идея с отмиранием государства – по сути, анархистская, мелкобуржуазная и крестьянская, кругозор ее ограничен маленькой сельской общиной. Возможно, Маркс имел в виду, что по мере приближению к справедливому обществу народ станет более сознателен и для исполнения принципа примата общественных интересов над частными все реже и реже придется применять государственное принуждение. Но одной только функцией принуждения своих сограждан к тому, что им не нравится делать, государство далеко не исчерпывается. Те социальные функции, что у буржуазного государства находятся в зачаточном состоянии, у государства социалистического и коммунистического должны быть развиты до максимальных размеров. Тридцать пять лет назад деятели Парижской коммуны попробовали претворить в жизнь принцип отмирания государства и замены армии вооруженным народом – и тут же вдребезги были разбиты версальцами. Вот еще одна функция государства, которую следует сохранить и даже преумножить. Поскольку ожидаемая нами Мировая Революция может произойти только в несколько этапов, разделенных значительными временными промежутками, то до полного ее завершения защита социалистических государств от попыток буржуазной реставрации (как внешней, так и внутренней) также останется насущной необходимостью, ведь весь буржуазный мир ополчится против тех, кто будет призван стать его могильщиками. И на этом фоне прятаться и уходить в подполье мы считаем совершенно нерациональным образом действий…

– Так значит, товарищ Ленин, – сказал Красин, – вы считаете, что у нас просто не возникнет потребность уходить в подполье, а потому нам непременно следует установить контроль над этим Собранием фабрично-заводских рабочих?

– Вот именно, – воскликнул Ильич, – мы пренепременно должны подчинить себе эту организацию и использовать ее в качестве нашего кадрового резерва. Если мы планируем быть легальной партией, то нынешняя численность партийных рядов и известность наших товарищей в массах совершенно недостаточна. Сейчас нас сотни, быть может, тысячи; а скоро нас будет сотни тысяч и миллионы. Наши люди должны проникнуть везде и всюду, наши идеи должны быть известны во всех кругах общества – от аристократии до беднейшего крестьянства…

Немного помолчав, Ильич подошел к столу, за которым он совсем недавно работал, и взял из стопки плотный прямоугольник беленого картона, заготовку для визитки – на нем он начертал товарищу Красину мандат, требующий, чтобы в ходе выполнения особого задания Центрального комитета ему безоговорочно подчинялись члены партии большевиков. Все; дата, подпись.

– Вот, – сказал он, помахав картонкой в воздухе, затем, вручив ее ошарашенному Красину, – ступайте и сделайте так, чтобы это Собрание в полном составе присоединилось к большевикам, потому что для этого пришло время.

[30 августа 1904 года, 11:55. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, рабочий кабинет правящей императрицы.]

Узнав о последних назначениях, а особенно о создании министерства Труда, на аудиенцию к императрице Ольге напросился Кощей Бессмертный русской политики и злой гений трех последних императоров – обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев. До сей поры ни у канцлера Одинцова, ни у императрицы Ольги до Константина Петровича банально не доходили руки, ибо навалились другие неотложные дела. И вот он сам нарисовался – да так, что и не сотрешь. Ольга еще по старой детской памяти боялась этого человека чуть не до жути, а потому попросила присутствовать при предстоящем разговоре своего мужа. В его присутствии она всегда чувствовала себя под надежной защитой, а потому могла сосредоточиться на деле, а не на обуревающих ее страхах. Супруг, конечно, не отказал ей в этом маленьком капризе – перед визитом неприятного государыне человека он тяжелой молчаливой тенью занял свое место у окна ее кабинета. При этом императрица подумала, что теперь так будет всегда. Она будет заниматься своими императорскими делами, а за ее плечом будут маячить ощетинившиеся штыками армейские полки, которые сейчас олицетворяет ее муж. Добрым словом и паровым катком русской армии можно будет сделать гораздо больше, чем просто добрым словом.

Господин Победоносцев, когда Адель допустила его в кабинет императрицы, сразу просек приготовленную для него мизансцену. Он-то рассчитывал, оказавшись наедине с молодой девчонкой, подавить ее мощью своего авторитета и любой ценой вырвать у нее обещание изменить политический курс, который, по его мнению, ведет Российскую империю прямо к погибели. Но теперь, когда императрица позвала на помощь своего мужа (который сейчас смотрит на него, Победоносцева, с выражением пренебрежительной скуки на лице), обер-прокурору Синода стало ясно: лучшее, что можно сделать в такой ситуации – это попросить отставки со всех постов и удалиться прочь, посыпая голову пеплом. Полковник Новиков – этот головорез, пришелец из бездны, в определенной околочиновной и интеллигентской среде носивший прозвище «Викинг» – сумел очаровать императрицу Ольгу ореолом победителя, магией грубой физической силы, ощущением надежного и твердого мужского плеча, а также сладостью плотского греха на супружеском ложе, отражение которого сейчас мягким светом сияет на ее лице.

Победоносцев видел, что государыня-императрица счастлива в браке с этим человеком, счастлива во всех трех смыслах сразу: духовно-эмоциональном, умственно-интеллектуальном и плотско-постельном. Видел – и едва не скрежетал зубами от досады. И ведь полковник Новиков – не просто какой-нибудь хлыщ, сумевший очаровать неразумную девчонку; за его спиной прекрасно обученная и вооруженная воинская часть, где один боец стоит трех, а то и пяти обычных солдат. За героизм в сражении под Тюренченом и при штурме Цусимы императрица даровала его бригаде права лейб-гвардии и георгиевское знамя; и пока его солдаты охраняют цитадель власти, трон юной монархини будет стоять неколебимой скалой, а взятый ею политический курс останется неизменным. Здесь нет еще одного исчадия ада, канцлера Одинцова, который непосредственно и творит все то, против чего собрался протестовать Победоносцев. Разговаривать с этим человеком обер-прокурор Синода не собирался. Демон – он и есть демон, несмотря даже на то, что дружбу с ним свел митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний.

Тот тоже хорош: заявил, что господство – это нехристианская идея, и что на этом основании надо оставить в покое всяческих инославных и иноверных людей, во множестве расплодившихся по Российской империи. Но если бы полную власть дали Победоносцеву, то в Российской империи остались бы одни православные, а остальных обер-прокурор Синода уничтожил бы, изгнал или обратил бы в истинную веру[23]. Причем православие у этого человека было какое-то свое, изрядно сдобренное душком манихейского нигилизма. Веря в Бога, Победоносцев не переносил эту веру на людей, и поэтому его жизнь была отравлена неверием в человеческую натуру; а церковную иерархию, над которой он был поставлен господствовать как обер-прокурор Синода, он просто презирал. Сам Победоносцев говорил: «Человек измельчал, характер выветрился. Гляжу вокруг себя, и не вижу на ком взгляд остановить». И Россия в его сознании тоже была какая-то особенная, кондово-патриархальная, существующая только за счет сохраняющихся в глухих местах остатков старины. Он считал, что русское государство погибнет, как только его перестанут подмораживать – будто это неупокоенный мертвец, а не живой и развивающийся государственный организм. А тут новая императрица не только собралась отключить морозильник, но и на полную мощность включила разогрев, чтобы по государственным жилам быстрее побежала кровь. Помимо всего прочего, Победоносцев был активным противником канонизации Серафима Саровского, настаивать на которой пришлось лично Николаю Второму.

И вот этот человек пришел на аудиенцию; нет, не просить – требовать вернуть все на дряхлые рельсы патриархальной домостроевской политики; и еще до того как было сказано хотя бы слово, получил решительный и свирепый отпор. Требовать от государыни хоть что-то при ее супруге – значило сразу нарываться на большие неприятности. Линию поведения Победоносцеву пришлось менять кардинально, хотя и проситься в отставку он тоже передумал.

– Ваше императорское величество, – сказал он, переводя взгляд с императрицы на князя-консорта и обратно, – я настоятельно прошу вас вернуться к консервативным традициям политики, которые исповедовал ваш великий отец император Александр Третий, а потом и брат Николай. Если вы этого не сделаете, то династию Романовых ожидает гибель, а российское государство великая смута и разные неустройства…

– Вы, Константин Петрович, – неожиданно твердо ответила императрица, – видимо, не понимаете того, о чем взялись судить. Вы что, думаете, будто есть возможность подмораживать Россию вечно, все сильнее и сильнее закручивая административные гайки? И это при том, что от такой политики крестьянство нищает, промышленность находится в угнетенном положении из-за затрудненного сбыта товаров и нехватки квалифицированных рабочих и инженеров, а экономика складывается по аграрно-сырьевому типу. А вокруг России далеко не райские кущи, в которых лани целуются с тиграми, а бурный и жестокий двадцатый век. Поэтому, даже если любимая вами политика замораживания не приведет к мужицкому бунту, который полыхнет от края и до края с необычайной свирепостью, свойственной доведенным до отчаяния людям, то рано или поздно придет иноземный завоеватель и разгромит нашу армию и положит русскую землю пусту. Случится это потому, что наши заводы из-за своей слабости не смогут произвести нужного количества оружия и снаряжения, а мужики, одетые в солдатские шинели, не будут иметь желания сражаться за тех, кто держит их в нищете. А потом все равно будет бунт и Смута, в которой погибнут миллионы, после чего русское государство уже никогда не будет прежним.

– Вам, господин Победоносцев, – неожиданно заговорил полковник Новиков, – следует понять, что сейчас, в самом начале двадцатого века, перед Россией, как в сказке, имеется распутье, от которого ведут три дороги. Тот путь, который России предложили вы, ведет прямо и через очень короткое время приводит к пропасти, на дне которой воют алчные волки. Терпение народа находится на грани истощения, и позвольте во всех подробностях не рассказывать при моей жене, что произойдет, когда эта грань лопнет. Смесь пугачевского бунта и французской революции выглядит на местности жутковато. Вторая дорога ведет направо, через внедрение в российскую действительность элементов конституционной монархии, западной буржуазной демократии, парламентаризма и политических свобод. По этому пути Россию увлекает крупная буржуазия, интересы которой обслуживают разного рода юркие либеральные личности. Мол, под просвещенным руководством Гучковых, Рябушинских и прочих капиталистов Россия невероятно усилится и процветет. Но нам-то точно известно, что и на этом пути Россию тоже не ждет ничего хорошего. Просто путь к пропасти будет дольше, чем в прямом варианте, ибо, овладев властью, крупная буржуазия не возжелает ничего делать с народной нищетой. В итоге – тот же бунт, в составе которого будет чуть меньше пугачевщины и больше французского якобинства. Третий путь ведет налево и означает сочетание абсолютной монархии и сильного социального государства. Мы ни в коем случае не собираемся потакать низменным инстинктам и расшатывать государственную власть. Напротив, можете считать наш курс возвратом к идеям государя Александра Третьего, провозгласившего союз Самодержавия и Народа. Только, в отличие от него, мы знаем, что надо делать и чего делать не стоит ни в коем случае.

– Да, именно так! – вскинула голову Ольга. – Принимая на себя власть, выпавшую из рук моего усталого брата, я поклялась, что буду своему народу доброй матерью, а не злой мачехой. Я поклялась, что при моем правлении дети не будут умирать от голода и болезней, что в России не будет нищих, босоногих и оборванных, а ее политический и военный авторитет будет стоять на недосягаемой высоте, как во времена Екатерины Великой, когда если в Петербурге чихали, вся Европа ложилась в жесточайшей простуде. Все, что я делаю, я делаю только ради этой цели. Не скажу, что это будет просто. Мне и моим помощникам предстоит провести государственный корабль между множества рифов и не ударить его о скалы, а потому любая попытка изменить или отменить нашу тщательно выверенную политику приведет Россию к катастрофе.

– Но, Ваше Императорское Величество! – вскричал Победоносцев, – вы назначили министром Труда некоего Владимира Ульянова – а это карбонарий, вольтерьянец и мятежник, призывавший к низвержению монархии и социальному бунту. Да и вообще, Бог с вами, зачем вам это министерство, ведь хватало же раньше рабочей инспекции?

– В первую очередь, – отчеканила Ольга, – господин Ульянов – это продукт вашей политики. Это реализация ваших идей привела к тому, что единственным путем для устранения неустройств стал видеться вооруженный мятеж против законной власти. Господин Ульянов – как раз тот человек, который нужен для того, чтобы унять жадность наших капиталистов, готовых перегонять на прибыли живых людей. На этом месте он будет незаменим. Знайте, Константин Петрович: если на каком-то посту лучше всего будет работать охранитель – я назначу туда охранителя, если социалист – то социалиста, если либерал – то либерала…

– Да неужели, – удивленно воскликнул Победоносцев, – даже такие бесполезные люди, как либералы, могут приносить пользу?

– Могут, – ответил князь-консорт, – ибо Козьма Прутков сказал, что каждый человек вынужденно приносит пользу, будучи употреблен на своем месте… Есть такое место и для либералов – например в антикартельном комитете, который должен следить за тем, чтобы крупные капиталисты не составляли картелей или трестов, сговариваясь по проводу заниженных закупочных и завышенных реализационных цен. Честная конкуренция – там, где это уместно – тоже часть пути, по которому мы собираемся повести Россию.

– В таком случае, Ваше Императорское Величество, – твердо сказал Победоносцев, – прошу меня простить, но я не желаю принимать во всем этом никакого участия и подаю в отставку со всех постов. Да-да, со всех постов. Я служил вашему деду, вашему отцу и вашему брату, и теперь желаю наконец-то отдохнуть…

– Нет ничего проще, – произнесла императрица Ольга, – Адель, дай сюда отставку господина Победоносцева. Вот, Константин Петрович, подпишите здесь и здесь, и будет вам пенсия, а также пожизненное место в Госсовете и Сенате. Будьте уверены: хотя мы крайне недовольны вашей деятельностью, с нашей стороны в ваш адрес не будет высказано ни одного дурного слова, а только похвалы и слова сожаления, ибо основной причиной вашей отставки названо состояние вашего здоровья. А теперь ступайте, господин Победоносцев, и мы надеемся, что мы о вас больше никогда не услышим ни хорошего, ни тем более плохого.

Когда растерянный и какой-то пожухлый визитер вышел из императорского кабинета, (казалось, даже знаменитые торчащие уши поникли будто у спаниеля), Ольга облегченно выдохнула и посмотрела на мужа.

– Ну вот и все, – сказала она, – этот вредный старик вымотал меня до последней возможности. Он, будто какой-то злой колдун, сверлил меня своими стеклянными глазами, и если бы не ты, но и не знаю, как бы я справилась…

– А мне он показался похожим на старую побитую собаку, – пожав плечами, произнес полковник Новиков, – служил всю жизнь – и, как оказалось, зря. Бездетный и бездомный, ибо даже квартира, в которой он сейчас проживает, принадлежит не ему, а Священному Синоду. Одним словом – так проходит слава мира…

Часть 24. Осень в Гельсингфорсе

[1 сентября 1904 года, 18:05. Гельсингфорс, Резиденция Великого князя Финляндского (ныне Президентский дворец)

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» и И.О. Великой Княгини Финляндской д.т.н. и графиня Лисовая Алла Викторовна.]

Вот мы и дома… То есть этому дворцу на берегу моря только предстоит стать домом для меня, Николая и четырех его дочерей. Надо сказать, что то, что я увидела, заставило меня замереть на месте на несколько мгновений. Нет, к дворцам-то я уже как-то привыкла, но это все были ЧУЖИЕ дворцы… И теперь мне трудно было привыкнуть к мысли, что такое огромное, великолепное здание отныне принадлежит мне – мне и моей семье… Я знала, что этот день навсегда останется в моей памяти: теплый, яркий, совсем еще летний, наполненный щебетанием птиц и запахом моря. Энергичный ветерок нежно обдувал наши лица, словно бы приветствуя нас в этой новой обители. Ветерок этот, казалось, был единственным, кто был рад нам на этой земле… На НАШЕЙ же земле – и то, что она наша, уже ничто не сможет изменить.

У меня и вправду не было ощущения, что я где-то «за границей». Наоборот – все то, что представало передо мной, чисто зрительно так хорошо ложилось мне на душу, что я понимала: это мое… Мне здесь нравилось, и мое воображение уже захватывали перспективы тех перемен и нововведений, которые мы тут, в Финляндии, произведем. Дай Бог, чтобы все задуманное у нас получилось…

Величественный дворец, огромный и строгий, не имеющий никакой растительности перед фасадом, смотрелся весьма внушительно на фоне голубого неба и с первого взгляда производил впечатление некой твердыни, являясь олицетворением власти и могущества – в этом смысле архитектор уж точно постарался. Хотя, на мой эстетский взгляд, по сравнению с Александровским дворцом он выглядел слишком сдержанно и холодновато (что побуждало провести некоторую аналогию с финским характером). К нему еще предстояло привыкнуть. И потому, вступая под его своды, я, поддерживаемая своим женихом под локоток, напряженно, но не без любопытства, озиралась. Девочки тоже вели себя немного настороженно. Они, притихшие, жались ко мне, и я понимала, что для них этот переезд является в некотором роде стрессом. Ну ничего… Уж я постараюсь создать для них тут уют и самую теплую атмосферу. Да и в Финляндии этой тоже наведу порядок… У меня хватит на это и сил, и энергии, и любви, и решимости.

Теперь я вкратце поведаю, что предшествовало нашему отъезду из Санкт-Петербурга. После того как Ольга вышла замуж на полковника Новикова, я поняла, что наше пребывание в Царском селе несколько затянулось. Нет, напрямую нам никто не говорил ничего подобного, потому что Ольга – добрая девушка, и эта доброта распространяется на всех подданных без исключения, считая и семью ее неудачливого старшего брата. Но я все равно чувствовала, что пора. Пора двигаться дальше, и для начала необходимо узаконить наши отношения с Николаем, иначе мой отъезд в Гельсингфорс вместе с ним будет выглядеть просто неприлично – причем больше для меня, поскольку Николай, даже вернувшись в статус Великого Князя, вполне себе вправе делать все что ему вздумается и поддерживать отношения хоть с десятком актрисок, любовниц и содержанок сразу (ха-ха, конечно же, только теоретически). Для тех, кто не знает, сообщу мимоходом интересную деталь: Императорские Театры – это такой бордель для Великих Князей, где балеринок содержат специально, как кобыл на конюшне. Вопрос, кто с кем спит, может значить даже больше того, кто как танцует…

Итак, поскольку Ольга, как новая глава дома Романовых, уже дала нам разрешение на брак, мы с Николаем перед самым отъездом провели обряд обручения в домовой церкви Зимнего дворца в узком семейном кругу. С моей стороны свидетелями присутствовали полковник Новиков, «главный инквизитор» Мартынов, канцлер Павел Павлович Одинцов и Дарья, а со стороны Николая – его дочери, императрица Ольга и брат Михаил. Ни вдовствующая императрица Мария Федоровна, ни сестра Ксения и друг детства Великий князь Александр Михайлович, несмотря на то, что были званы, на обручение не явились. Моя будущая свекровь до крайности не одобряла этот брак, как не одобряла она и замужество своей дочери Ольги за полковником Новиковым. И с тем, и с другим браком она, скорее, мирилась – как с неизбежностью. Это неприятно, но мы с Николаем переживем; а Ольгу и вовсе это не заботит – она и прежде не обращала большого внимания на свою маман. Что же касается семейства Ксении и Александра Михайловича, Николай подозревает, что они проигнорировали наше приглашение из-за того, что он перестал быть императором. Ну и черт с ними, подумаешь… уж париться по этому поводу я точно не стану. Обручение состоялось и без них. И после этого я стала официальной невестой Николая, одобренной царствующей государыней и моей подругой Ольгой.

Честно говоря, я старалась не углубляться в собственные переживания по поводу этого события. Не хотелось выглядеть глупо, проявляя излишнюю впечатлительность. Но, конечно же, я была безмерно счастлива, приобретя новый статус. Мои «дочки» с утра буквально не отлипали от меня. Они даже преподнесли мне подарок – и это тронуло меня до слез… Это была аппликация в красивой рамочке – в виде цветочного букета с двумя голубками, сделанная из кусочков различных тканей; я сама научила их этому виду рукоделия. Девочки в этот день были нарядны, веселы и неописуемо прелестны.

Николай тоже в этот день проявлял несвойственное ему оживление. Он то и дело шутил, делился планами, живо поддерживал разговор. Его глаза по-особенному блестели, и даже когда он на минутку задумывался, его лицо озарялось решимостью и вдохновением – то есть это была не присущая ему меланхолия, а нечто совсем противоположное. Ольга, наблюдавшая за ним, в какой-то момент даже озорно подмигнула мне, указав на моего будущего супруга взглядом.

После обручения мы все пили чай в Малахитовой гостиной. Ольга с Новиковым так расщедрились, что выделили нам в качестве личной охраны сводный батальон морской пехоты, надерганный из Новиковской бригады. Отбор производился по параметрам личной преданности бывшему императору Николаю. Да, в бригаде у полковника Новикова достаточно солдат и офицеров, готовых костьми лечь за отставного царя. Командовать этим батальоном поручили Антону Ивановичу Деникину – ради такого случая Ольга произвела в полковники. После этого она еще раз повторила, что если с нами хоть что-нибудь случится, она в полном составе переселит финнов на Камчатку и Чукотку, заместив их добрыми и трудолюбивыми русскими крестьянами, а так называемая финская интеллигенция до самого конца своей беспутной жизни будет рубать в Воркутинских шахтах уголек. На робкое напоминание Николая о том, что в Воркуте еще нет никаких шахт, Ольга тут же отрезала: «Нет – значит, будут!».

После этого полковник Мартынов заметил, что из-за обособленности Финляндии от Российской империи его ведомство даже не смогло нормально расследовать убийство русского наместника графа Бобрикова. Самоубийство исполнителя этого преступления для финского менталитета так же нетипично, как и ворона, исполняющая арии из «Князя Игоря». Преступник-то – не бедный иудей из заштатного местечка за чертой оседлости, и не фанатик-ваххабит из нашего времени, а достаточно высокопоставленный и образованный молодой человек, сын сенатора и чиновник главного управления учебных заведений в Финляндии. Что, несчастная любовь, она сказала ему: «никогда-никогда»? Ой, не смешите мои тапки… Такая импульсивность скорее свойственна какому-нибудь итальянцу, а не финну шведского происхождения.

Да, размышляла я, Финляндия в начале двадцатого века, которой нам предстоит чутко руководить – это отнюдь не мирная европейская страна, а гнездо жесточайших националистов, больше всего в жизни ненавидящих русских. И это при том, что именно русские дали ей то, что не имеют сами: то есть конституцию, парламент, внутреннее самоуправление и прочее. И в то же время Россия банально кормит Финляндию, земли которой до аграрной революции второй половины двадцатого века были не в состоянии произвести необходимое ей количество продовольствия. Но аппетиты финской элиты подстегиваются из Швеции, которая владела этой землей до России, и из Германии, которая уже одним глазом поглядывает на прибалтийские земли. При этом тем, кто мечтает оторвать этот край от России, по большому счету безразлично, будут ли после этого голодать простые финны. Весь финский (а на самом деле шведский) образованный класс так яростно стремится к независимости от России, что выделенный нам батальон личной охраны, состоящий из прославленных ветеранов битвы под Тюренченом и штурма Цусимы, является для нас не капризом, не роскошью, а насущной необходимостью. По счастью, наш дворец в Гельсингфорсе расположен по соседству с морскими казармами, так что в случае вооруженного мятежа мы всегда сможем отступить под защиту гарнизона; при этом хочется надеяться, что этот мир никогда не узнает словосочетания «революционный матрос».

Кроме всего прочего, теперь все в наших с Николаем руках. Быть может, столкнувшись с опасностью воочию, он наконец-то станет решительнее или хотя бы позволит быть решительными тем, кому это положено по должности. Ведь он не наместник, действующий от имени русского царя, а собственно Великий Князь Финляндский – правитель, самовластный во всем, кроме внешней политики и ведения войны. Впрочем, отозвав меня в сторону, Ольга тихонько сказала, что не особо надеется на то, что ее брат сможет проявить твердость. Ну не такой он человек, что ж поделать. В этом смысле она больше надеется на меня и господина Иванова. Помимо того, что тот – первый советник Николая, вдобавок он еще и ее имперский спецпредставитель. И первое дело, которым нам предстоит заняться – это расследование убийства графа Бобрикова. Нет, мы с Михаилом Васильевичем сами не будем гоняться за преступниками и вести допросы в крепостных казематах. Совсем нет. Мы создадим тому условия – то есть убедим Николая в связи с убийством графа Бобрикова отменить конституцию, распустить финляндский Сейм, а также арестовать членов правительства и депутатов, поместив их в казематы Свеаборга. Там ими займется присланная из Петербурга специальная следственная комиссия. В противном случае Николаю нечего будет передавать в наследство своей старшей дочери, ведь если после такого убийства заговорщикам-националистам все сойдет с рук, то они, почувствовав слабину, обязательно устроят мятеж. Успеха они не добьются, потому что императрица Ольга сразу введет войска и, что называется, утопит восстание в крови, а потом использует этот мятеж как предлог для полной ликвидации финской государственности. И тогда, даже если мы уцелеем в этой кровавой заварушке, Николай в любом случае лишится и последнего своего удела. Ну и, кроме всего прочего, мы можем и не уцелеть, что будет совсем печально. Да, я не забываю об опасности, и это скребется где-то в глубине моей души и призывает к предельной бдительности и осторожности.

Закончив все наши дела в Зимнем дворце, мы в каретах добрались до Финляндского вокзала и сели в литерный поезд, составленный из одних только синих классных вагонов. Несколько часов езды – и вот мы уже в Гельсингфорсе, и наш путь лежит к нашему будущему месту обитания. С любопытством смотрю из окна экипажа на улицу… Действительно, странное впечатление. В столицу приехал их Великий Князь и бывший император, а горожане не торопятся его приветствовать. Напротив, город, как бы это сказать, настороженно замер, словно ожидая, что прямо сейчас людей начнут хватать и швырять в застенки имперской безопасности. Немногочисленные прохожие, попавшиеся по пути нашего кортежа, жмутся к стенам домов, провожая грохочущие по мостовой кареты настороженными и весьма недружелюбными взглядами (полцарства за нормальный автомобиль!). Да погодите вы так пугаться, рано еще… Но могу обещать, что пройдет еще немного времени – и вы у нас взвоете. Дайте только срок осмотреться и понять, кто есть кто.

[2 сентября 1904 года, 11:15. Гельсингфорс, Резиденция Великого князя Финляндского (ныне Президентский дворец)

Капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.]

То, чего я уже давно подспудно ожидал, случилось за завтраком…

Поскольку дочери Николая завтракали отдельно, то мы втроем: я, бывший император и Алла Викторовна могли беседовать на любые приличествующие для смешанной компании темы.

– Михаил Васильевич, – сказал мне бывший император Николай Александрович, – я бы хотел попросить вас побыть моей правой рукой, исполняя точно такие же обязанности, какие господин Одинцов исполняет для моей сестрицы Ольги. Они вдвоем так разгулялись в последнее время, поднимая Россию на дыбы, что только зависть берет. Я бы так не смог.

Немного помолчав, он добавил:

– Я тут немного подумал о будущем (да и вчерашняя донельзя странная встреча финнами своего государя навела на определенные мысли) – и у меня сложилось мнение, что без волевого и решительного человека, который бы взялся помочь нам распутать этот гадючий клубок, может получиться весьма скверно. Томительная какая-то атмосфера в этом Гельсингфорсе…

Я сразу вспомнил, как в нашей реальности этот же персонаж, ощутив свою слабость, пытался спрятаться за спиной Витте, а потом, убедившись, что на того где сядешь, там и слезешь, сменил великого комбинатора на более надежного Столыпина. И тут то же самое, хоть и этажом ниже. Увидев недружелюбную встречу, которую ему устроили в Гельсингфорсе, Николай вдруг осознал, что не способен управлять не только огромной Российской империей, но и маленьким Финляндским княжеством. Утопающий хватается не только за соломинки, но и за другие, куда менее приятные вещи – вроде лезвия меча или гадюки; ну а Николай Александрович ухватился за меня. Ничего, я выдержу и не утону. Но только бы не получилось как со Столыпиным, когда ставшего ненужным премьера сняли самым радикальным способом, через шашни с эсеровскими боевиками. Хотя сейчас это навряд ли: товарищ Мартынов основательно повывел как эсеровскую боевку, так и чиновных интриганов-коррупционеров, играющих в подобные игры. А в то, что меня начнут подсиживать люди Павла Павловича Одинцова, я совершенно не верю.

– Да, государь, – сказал я, предварительно промокнув салфеткой губы, – разумеется, я выполню вашу просьбу и приду к вам на помощь. И в то же время вы должны помнить, что иногда для спасения ситуации мне понадобится ваше высочайшее соизволение, без которого я буду бессилен предпринять необходимые меры.

Бывший император тяжело вздохнул.

– Разумеется, Михаил Васильевич, – сказал он вполголоса, – я ведь не за себя беспокоюсь, а за своих девочек… Мне кажется, что Финляндия только притворяется цивилизованной европейской страной, а на самом деле тут в любой момент может случиться что-то невероятно ужасное.

– Вы одновременно и правы, и ошибаетесь, – ответил я, – вы ошибаетесь потому, что Финляндия – это типичная европейская страна, тяготеющая скорее к Швеции, чем к Российской империи, и в тоже время правы в том, что тут в любой момент может произойти нечто ужасное. Любая, даже самая цивилизованная, нация способна на самые невероятные мерзости – так что уж говорить о крае, чья цивилизованность не выстрадана веками собственной истории, а просто пожалована сверху… Когда император Александр Первый даровал Великому Княжеству Финляндскому Конституцию, Сейм и собственное правительство, сделав его автономным по отношению к основной территории Российской Империи, мог ли он знать, что сам, своими руками, создает язву, прилепившуюся с боку государственного организма? Главная задача, которую это псевдогосударство ставит перед собой – это отрыв от России и переход к самостоятельному существованию или возвращение в объятия Швеции… Ну как же может быть иначе: ведь вся финская элита – это либо этнические шведы, либо шведоговорящие финны…

– Вы говорите исходя из опыта вашего двадцатого века? – немного сочувственно спросил Николай.

– Верно, Государь, – ответил я, – да только то, что случилось с Финляндией – только полбеды. Она и так, стараниями императора Александра Первого, была отрезанным ломтем. Гораздо хуже то, что после вашего свержения по-европейски образованная национальная интеллигенция окраин Империи тут же принялась копировать финский опыт. Победившие буржуазных националистов большевики расширили и углубили их деятельность, и в результате территория бывшей Российской империи оказалась разрезанной на четырнадцать «финляндий» и Российскую республику (примерно в границах шестнадцатого века). Правда, они почти сразу спохватились, что так их сожрут поодиночке – и объединили эти псевдогосударства в федеративный союз, члены которого, однако, были связаны несколько сильнее, чем нынешняя Финляндия привязана к России. Уж, по крайней мере, большевистская полиция и жандармы с равным успехом действовали на территории всего Союза. И все бы хорошо, но все эти национальные республики страдали все той же финской болезнью – то есть их элиты, стремясь к отделению от России, потихоньку подтачивали межгосударственный союз…

– Михаил Васильевич, – недоуменно произнес бывший император, – я что-то не понимаю, к чему вы клоните…

– Я клоню к тому, – ответил я, – что для того, чтобы справиться с этой проблемой, необходимо принять радикальные меры и действовать решительно, без оглядки на общественное мнение и реакцию мировых держав.

Николай Александрович снова посмотрел на меня с непонимающим видом.

– Поясните подробней, Михаил Васильевич, – сказал он, – какие радикальные меры вы предлагаете принять, чтобы спасти положение в Великом Княжестве Финляндском?

– Очень простые, – пожал я плечами, – Великое Княжество из конституционной монархии должно превратиться в монархию абсолютную, а нынешние Сейм и Сенат (правительство) должны быть распущены, а их члены отданы под следствие с целью выяснить, каким образом эти люди собирались отторгнуть Финляндию от Российской империи и злоумышляли против власти государя-императора и государыни-императрицы.

– Да? – удивился бывший император, – но это же вызовет бунт!

– Разумеется, – ответил я, – но этот бунт случится в тот момент, когда мы будем к нему готовы, а для заговорщиков все произойдет неожиданно, и к тому же они будут лишены руководства. Используя эти преимущества, мы сможем быстро усмирить волнения и, кроме того, у нас будет повод сослать их активных участников к черту на кулички.

– Ага, понимаю, – кивнул Николай Александрович, – как грозилась сестрица Ольга, строить шахты в этой, как ее, Воркуте. И, кстати, где эта Воркута и что там за шахты?

– Воркута – это на севере, в самодийской тундре, – вместо меня вдруг ответила госпожа Лисовая, – город будет основан на огромном месторождении высококачественного каменного угля, и первыми его жителями в нашем прошлом были как раз каторжники, работающие на шахтах.

– Ну, – Николай Александрович явно потерял интерес к этому разговору, – если Ольга хочет снова сослать туда каторжников, значит, так тому и быть. Но вот что она скажет на то, что мы сами своими действиями будем провоцировать бунт, который придется подавлять русским солдатам?

– Ничего государыня Ольга Александровна вам не скажет, – ответил я. – Ваша сестра признает за вами право исправить ситуацию и де-юре, и де-факто. Как, собственно, и Павел Павлович, и господин Мартынов, и ваш брат Великий князь Михаил Александрович. Они не только не выступят против нас, но и полностью поддержат любые наши действия, отдав приказ военным частям и флотским экипажам оказать нам полное содействие в наведении в Финляндии истинного порядка. Гордиевы узлы не распутывают, их разрубают со всей возможной решительностью. Мыслимое ли дело, когда у власти в Сенате и Сейме находятся сепаратисты и мятеж готовится почти открыто, на глазах у всех. Кроме того, Великое княжество превратилось в отстойник для революционеров и террористов всех мастей, расположенный буквально под боком Санкт-Петербурга. Нет, этот нарыв должен быть вскрыт и вычищен от скверны, и только потом настанет время врачевать оставшуюся после него рану.

– Да, Николай, – поддержала меня Лисовая, – Михаил Васильевич прав. Или мы наведем тут порядок, или эта Финляндия проглотит нас и не подавится – а вместе с нами погибнут все проживающие тут русские: от семей офицеров до простых мастеровых.

– Вот уж сосватали вы меня, Михаил Васильевич, – вздохнул Николай Александрович, – от чего бежал, к тому и вернулся… Только у меня теперь не тот размах.

– Ну извините, Николай Александрович, – вздохнул я, – других вариантов под рукой не оказалось. Должности эмира Бухарского и хана Хивинского, по моему мнению, оказались бы еще хуже. Дикие места, иноверное и злобное население, не самый приятный для европейцев климат; да и вакансии-то заняты – пришлось бы придумывать какую-нибудь войну для того, чтобы освободить их.

– Ну да ладно, – махнул рукой Николай, – чему бывать, того не миновать. Дам я вам на все необходимое монаршее соизволение, но прошу вас, действуйте аккуратно, чтобы мне потом было что передавать в наследство старшей дочери.

На этом разговор не закончился.

– Николай, – вдруг произнесла Лисовая, – я давно хотела переговорить с тобой о девочках в присутствии Михаила Васильевича. Дело в том, что Ольге и Татьяне пора идти в школу, а это совсем не одно и то же, что приглашение учителей на дом. Домашнее воспитание – это вообще беда в царской семье. Твоя сестра Ольга мне как-то призналась, что когда ее впервые вывели в свет, она чувствовала себя зверьком, выставленным в клетке на всеобщее обозрение. Но так быть не должно. Девочки должны расти в обществе сверстниц и с самых младых ногтей привыкать к тому, что жизнь – это сложная штука, бег наперегонки с множеством соперниц и подруг. Вспомни: в Древней Элладе царских детей наравне с детьми прочих свободных отдавали в общие гимнасии и палестры, чтобы наследники трона с юных лет привыкали к соревнованию с себе подобными. Жизнь развивается – и женщины сейчас играют все более значимую роль, а потому к их воспитанию и обучению необходимо подходить с не меньшей серьезностью, чем к воспитанию и обучению мальчиков. Я хочу, чтобы все они выросли умными, добрыми, и в то же время полезными людьми, не боящимися смотреть в лицо этому огромному миру.

Николай вздохнул. Видно, много всякого свалилось сегодня на его плечи, не привыкшие к тяжелым нагрузкам.

– Хорошо, милая, – тихо сказал он, – я уже готов признать, что ты во всем права – и систему воспитания необходимо менять; но что ты предлагаешь конкретно?

Лисовая пожала плечами и задумчиво произнесла:

– Я думала о чем-то вроде женского лицея. В нем не должно быть очень много учениц, но все они должны быть очень умными и усидчивыми, успевающими по всем предметам. И главным критерием приема в этот лицей будет именно ум и трудолюбие, причем без различия сословий. При необходимости девочек из бедных семей, которые не могут их достойно содержать, можно будет брать на казенный кошт. Для начала можно набрать только один класс, в котором смогут учиться Ольга и Татьяна, и лишь потом добавить по классу для Марии и Анастасии. Ну а то, делать ли этот лицей постоянным учебным заведением покажет время.

– Думаю, – сказал Николай Александрович, – что все это можно устроить. Только чуть позже, моя дорогая, потому что сначала необходимо разрешить главную проблему.

– Погодите, государь, – сказал я, – основной контингент русскоязычных учениц – это дочери семейных офицеров Русского Императорского флота. Думаю, мы вполне сможем подобрать девочек соответствующего возраста и положения, чтобы они составили вашим дочерям компанию для игр и обучения прямо тут, во дворце. Приглашенным учителям в принципе все равно, скольких девочек они будут обучать – двоих или дюжину, – но зато даже при таком минимальном подходе в обучении появится искомый элемент состязательности, а ваши дочери перестанут расти буками, смущающимися посторонних.

– Хорошо, Михаил Васильевич, – кивнул Николай, – так мы и сделаем. А тебя, дорогая, я попрошу заняться подбором подруг для наших дочерей. Состязательность состязательностью, но перегибов в этом деле все же допускать нельзя, и соревнование не должно выливаться в грубость…

На этой оптимистической ноте завтрак был окончен. Николай Александрович и Алла Лисовая удалились прочь – видимо, для того, чтобы закончить обсуждение своих семейных дел без посторонних. А вот я пока остался. Мне нужно было о многом подумать – в первую очередь о том, что делать сначала, а что потом. Нельзя сказать, что этот разговор стал для меня полной неожиданностью – я ожидал изменения своего статуса, превращения из советника на общественных началах во что-то более постоянное и официальное; но Николай Александрович предложил мне больше, чем я ожидал, и теперь приходится думать, как наилучшим способом исполнить свои обязанности.

[5 сентября 1904 года. Санкт-Петербургская губерния, спецдача СИБ[24]

еврейка Дора Бриллиант, бывшая революционерка, террористка и жертва режима.]

Господин Мартынов не соврал. Не прошло и недели, как меня извлекли из камеры тюремной больнички, переодели в цивильное платье и усадили в закрытый экипаж без окон – своего рода собачий ящик для людей… и долго-долго куда-то везли. Ящик ужасно трясло, зубы во время езды выбивали дробь, и я уже решила, что завезут меня сейчас к черту на кулички, а потом… Мне становилось тоскливо при мысли, что меня вдруг не станет, что появившаяся было надежда окажется миражом. Но тот факт, что в моем чреве живет и развивается новый человек, маленький и ни в чем не повинный, заставлял меня с неистовой силой желать того, чтобы мои тревоги оказались напрасными. Я поглаживала свой уже заметно выступающий живот и мысленно разговаривала со своим ребенком. Мой малыш, пусть еще не рожденный, был единственным близким мне существом в этом холодном, суровом и несправедливом мире. Я чувствовала с ним сильнейшую связь. Мне казалось, что этот ребенок очень сильно влияет на меня – словно он безмолвно разговаривает со мной, делая меня как-то мягче, добрее; с тех пор как я убедилась в его существовании, мое сознание будто бы озарилось теплым светом, смягчающим острые углы моей натуры. И вот что странно, но вместе с тем изумительно – всякий раз этому маленькому человечку, что жил внутри меня, удавалось повернуть мои мысли таким образом, что я успокаивалась и начинала верить в то, что самое лучшее у меня еще впереди.

Тряска беспокоила меня – я боялась, как бы это не навредило ребенку. А он толкался внутри меня, и я, поглаживая руками живот, старалась унять его энергичные толчки. Я уже не могла больше думать ни о чем, кроме этой тряски… Но тут ящик на колесах остановился. Дверь открылась, кто-то снаружи сказал, чтобы я выходила. Я подчинилась. После полумрака отрадно было снова видеть дневной свет. Нос мой ощутил чудные ароматы сельских просторов: хвои, влажной земли, прелой травы… И сразу как-то волнительно забилось сердце; новизна происходящего бодрила мой мозг, и упоительным было осознание того, что жизнь продолжается, что я нужна этим людям, и что сама я не сгину без следа, а продолжусь в своем потомстве… Я ступила на землю и огляделась. Похоже было, что я нахожусь на хозяйственном дворе какого-то господского имения посреди соснового леса. Деревья окружали усадьбу по кругу и, куда бы я ни бросала взгляд, везде возвышались прямые, как свечи, стволы огромных сосен – они были похожи на молчаливых стражей этого места. Я крутила головой и не понимала, зачем меня сюда привезли. А может, я обманываю себя – и это все-таки последние часы моей жизни? Уж слишком тут уединенно. Этот лес, эта тишина… Вполне подходящий антураж для расстрелов… Я непроизвольно вздрогнула и съежилась. Ребенок притих в моем чреве; наверное, он чувствовал мое состояние и старался лишний раз не тревожить.

И тут ко мне подошел встречающий. Был он таким же типом в черном мундире, коротко стриженным и подтянутым, как и мой мучитель-соблазнитель господин Мартынов. Но все же чего-то в нем не хватало. Через мгновение я поняла: у него нет такой тяжелой черной ауры, как у господина Мартынова. Он – только копия, одушевленная кукла, лишь внешне похожая на своего ужасного господина. Хотя нет… если внимательно присмотреться, то на нем становилась видна точно такая же печать одержимости охранительством, как и у господина Мартынова, только гораздо слабее. Это означало, что сущность, оседлавшая ум этого человека, требует сдерживать любой порыв к народной свободе. Если мой прежний мучитель был охотником на революционеров, то тот, кто стоял передо мной сейчас, являлся его цепным псом. И даже глаза у этого человека были соответствующие: с желтоватым оттенком дремлющей ярости. И веяло от него холодом; впрочем, это было скорее его профессиональное качество; не исключаю, что в частной жизни он мог оказаться добрым и отзывчивым человеком, хорошим семьянином, любящим мужем и отцом.

– С прибытием, госпожа Бриллиант, – без тени улыбки поприветствовал меня хозяин этого места. – Позвольте представиться: ротмистр Познанский Андрей Владиславович, начальник этого богоугодного заведения, именуемого специальной школой службы имперской безопасности.

– Это школа?! – с удивлением переспросила я, еще раз оглядываясь вокруг.

– Да, школа, – подтвердил мой собеседник; говорил он бесстрастным голосом, соответствующим его облику. Затем, окинув меня оценивающим взглядом с ног до головы, добавил: – Ваша будущая работа, выполняя которую, вы искупите свои грехи и заслужите прощение, будет заключаться в следующем: Дора Бриллиант исчезнет, а вместо нее появится…

Я застыла, с напряжением глядя на него. В его светлых глазах на долю мгновения вспыхнул огонек какой-то хищной насмешки.

– …аргентинская графиня Мария Луиза Изабелла Эсмеральда де Гусман, молодая богатая вдова и мать, – произнес он, отчетливо, со смаком выговаривая каждое слово, в то же время не отводя от меня глаз и, кажется, не без удовольствия наблюдая мою реакцию.

Я же от растерянности принялась покашливать и теребить платье на груди. До чего же это звучало гордо и внушительно: аргентинская графиня… Это что, он мне предлагает стать ею?! В смысле, притвориться… Да какая ж из меня графиня, это, наверное, шутка… хотя не для того же, чтоб шутить, меня сюда привезли…

А он, этот Познанский, снова, теперь еще более откровенно, оглядел меня и, хмыкнув, произнес:

– Медовая ловушка на крупную дичь из вас выйдет такая, что просто пальчики оближешь… Так-то, госпожа Бриллиант… – Сказав это, он отвел взгляд в сторону сосен и опять заговорил бесстрастно и деловито: – Так что сегодня я последний, кто обратился к вам по старому имени. Теперь вы – сеньора Мария де Гусман, и никак иначе. Мой начальник отрекомендовал вас самым превосходным образом, и теперь я сам убедился, что фактура у вас хоть куда. Правда, при этом заметил, что прежде чем вы сможете играть эту роль, вас потребуется к ней тщательно подготовить. – Его взгляд вернулся ко мне, и теперь, говоря, он смотрел мне глаза, и это должно было подчеркивать всю важность его слов. – Во-первых – вы должны выучить испанский язык и говорить на нем без акцента. В России мало кто понимает такие мелочи, но мало ли… Зато там хорошо понимают кое-что другое, поэтому при разговоре на русском языке ваш еврейский акцент должен смениться испанским, чтобы, едва вы откроете рот, из него не несло заштатным еврейским местечком. Во-вторых – вам необходимо полностью усвоить манеры испанской аристократки и католички, научиться ездить на лошади, правильно вести себя за столом, креститься слева направо при каждом удобном случае и постоянно поминать всуе деву Марию и Иисуса Христа.

Тут он сделал паузу и вгляделся в мое лицо, чтобы определить, как я отношусь ко всему сказанному. Я склонила голову в знак того, что мне все понятно и я на все согласна, и он продолжил:

– В-третьих – вас ждет общеобразовательное программа, которая предназначена для того, чтобы ваше местечковое невежество превратилось, так сказать, в невежество аристократическое… Ну что же, сеньора де Гусман, позвольте проводить вас внутрь нашего скромного обиталища…

С этими словами господин Познанский галантно подал мне руку, и мы пошли внутрь дома. Как я поняла – это был мой первый урок…

Меня поселили в маленькой чистенькой комнате – несомненно, более комфортной, чем тюремная камера, но для апартаментов аристократки слишком уж аскетичной. Занятия начались с первого же дня, и, кроме тех вещей, которые было оговорены в самом начале, меня учили фехтованию и рукопашному бою (делая это осторожно из-за беременности), стрельбе из пистолета, и даже игре в шахматы. Не скажу, что все эти предметы давались мне легко, но я имела немалое прилежание и достигла существенных успехов (для начала). Скука, которая одолевала меня во время сидения в одиночной камере, бежала прочь и спряталась так, что ее невозможно было найти. День за днем я втягивалась во все это, потому что процесс обретения новых знаний и умений привлекал меня все больше и больше. При этом я чувствовала, что меняюсь внутренне. Молодая озлобленная еврейка медленно растворялась, а вместо нее на свет появлялась прежде незнакомая мне молодая испанская аристократка… По мере продвижения процесса обучения маска постепенно прилипала к моему лицу. О, я и вправду начинала чувствовать себя графиней… Знатной, влиятельной, утонченной, блистательной, богатой, умопомрачительно прекрасной… При этом я понимала, что меня просто завербовали в агенты, и что в будущем мне, возможно, придется делать не самые приятные вещи, но на данный момент я была чрезвычайно довольна и счастлива, а о будущем старалась особо не задумываться. Я знала одно – мой ребенок появится на свет в хороших условиях.

Так вот: все то, что происходило со мной с тех пор как я попала в это место, стало напоминать мне о том давнем отроческом сне, в котором я видела себя ловкой блистательной циркачкой… Каким-то непостижимым образом сон этот начал воплощаться в жизнь. Вдруг оказалось, что я вовсе не та чернявая дурнушка, которой я привыкла себя считать. Здесь, в этой “школе”, над моим лицом поработали специалисты: какими-то чудодействеными “масками" они высветлили мою кожу и сделали ее гладкой и нежной будто шелк. Они придали форму моим бровям, к которым до того ни разу не прикасались щипчики… А волосы… Они у меня всегда были густыми и слегка вьющимися; теперь я должна была мыть их со специальными средствами – и вскоре я заметила, что они стали намного мягче и приобрели волшебный блеск… это было подобно чуду. Кроме того, что специалистам этого заведения удалось существенно улучшить мою внешность, они научили меня самой заботиться о поддержании своей красоты. И теперь я всякий раз перед сном и по пробуждении наносила на лицо и руки приятно пахнущие крема, и эта процедура доставляла мне удовольствие.

Глядя в зеркало, я видела там красавицу, которая еще и продолжала хорошеть с каждым днем. “Мария Луиза Изабелла Эсмеральда де Гусман…" – произносила я, глядя на свое отражение, привыкая выговаривать свое новое имя в аристократической манере. Да уж, какая там циркачка-наездница… Просто в детстве мое воображение не могло шагнуть дальше того, с чем у него была возможность сталкиваться. Безусловно, образ графини гораздо привлекательней образа циркачки. И ничего, что мне пришлось отказаться от своего звучного имени. Да, оно годилось бы для цирка, но едва ли принесло бы мне счастье… Все теперь в прошлом – и имя, и мои убеждения, и моя больная “любовь"… Странно теперь подумать, что когда-то я поэтизировала смерть во имя идеи, и целенаправленно шла к этому. Я думала, что я была рождена как раз для того, чтобы погибнуть ради народного блага, оставив о себе бессмертную славу… Какой абсурд! Неужели кто-то рождается лишь для того, чтобы умереть? Нет. И мой ребенок будет рожден, чтобы жить – жить и быть счастливым. Так и будет. Так и будет… Я знала, что со всем справлюсь, все преодолею, я стану лучшей из лучших – потому что это и есть НАСТОЯЩЕЕ, а тот мрак, в котором я раньше блуждала, был лишь хитроумным обманом.

Вообще я никогда прежде не могла бы подумать, что с таким удовольствием буду учиться. Мне нравилось становиться лучше, умнее, овладевать новыми навыками. По мере своего обучения я открывала для себя все больше удивительных вещей. И все дальше в прошлое уходила невежественная еврейка со звучной фамилией, все меньше оставалось у нас с ней общего… И я знала, что в конце концов образ Доры Бриллиант останется в моей душе подобием блеклой фотографии… фотографии человека, которого уже нет, но который всегда живет в памяти…

Надо отметить, что там, в этой школе, имелись, кроме меня, и другие ученики, но я никогда не встречалась ни с кем, кроме преподавателей. Наверное, так делалось для того, чтобы я не смогла никого выдать, ведь я не видела никого в лицо. Впрочем, я не страдала от недостатка общения. Я всегда была нелюдимкой, и меня скорее тяготила необходимость общаться с людьми, нежели отсутствие такой возможности. Здесь же для меня общения было в самую меру.

Весьма увлекательным оказалось учиться “хорошим манерам". Моей наставницей в этом мудреном искусстве была пожилая дама, которую звали Юстина Армандовна. Весь ее облик являл собой полное олицетворение этих самых “хороших манер": одетая всегда безупречно, без единой складочки, прямая, сухощавая, бледнолицая, она в любой ситуации хранила непроницаемое выражение лица. И первое, чему она меня научила – с первого раза запоминать имена людей, как бы сложно они ни звучали. В общем-то, мы с ней неплохо поладили. Она никогда не выходила из себя, а если и бывала недовольна мной, то лишь чуть сильнее поджимала губы и приподнимала брови. Надо заметить, что вся ее мимика была великолепна – в том плане, что у нее я научилась одним лишь “движением брови" показывать свое отношение к человеку или его действиям. Я была прилежной ученицей, и чаще всего Юстина Армандовна оставалась довольна мной.

Испанский язык тоже давался мне на удивление легко. Он был прекрасен: мелодичный, красивый; я сразу полюбила его и с наслаждением выговаривала сложные фразы-скороговорки, заставляя учителя цвести от радости. Даже во сне я разговаривала по-испански… Учитель говорил, что это замечательно, это значит, что программу я освою в срок.

Собственно, в процессе обучения мне не приходилось прикладывать чрезмерных усилий. Моя уверенность в собственных силах росла изо дня в день. Я, оказывается, талантлива и способна на многое – радостно убеждалась я. А ведь могла совершенно бездарно погибнуть во цвете лет… Подумать только – я была на волосок от этого; сама, сама хотела пожертвовать собой! Как хорошо, что этого не произошло! Наверное, за это я должна сказать спасибо господину Мартынову, ведь он более прочих принял участие в судьбе бедной еврейки, устроив ей блестящее будущее. А я-то, дура, еще сопротивлялась изо всех сил…