Великий канцлер

– Марксисты, – ответил канцлер Одинцов, – хотят, чтобы в России не осталось богатых, а мы желаем, чтобы в ней не было бедных. Именно в России, а не в мире – ибо говорить за весь мир нас никто не уполномочивал. Каждый подданный Российской империи должен быть постоянно сыт, обут, одет, грамотен и обеспечен приемлемым жильем. Вслед за обязательным двухлетним образованием мы планируем вводить четырехлетнее, семилетнее и, наконец, десятилетнее…

– Да вы, Павел Павлович, тоже настоящий социалист-нигилист! – с кривой усмешкой произнес Столыпин, – я понимаю, когда вы говорите о государственных интересах, но зачем же жалеть мужицких щенков? Эти помрут, бабы новых нарожают… И уж тем более незачем учить глупых сиволапых грамоте. От этого в мужицких головах могут завестись дурные мысли[20]…

На мгновение в императорском кабинете наступила тишина. Потом глаза Ольги сузились, а пальцы скрючились так, будто она собралась вцепиться Столыпину в бесстыжие зенки. При этом канцлер Одинцов смотрел на министра земледелия почти с жалостью, а Коншин с Кутлером, как кадеты, то есть люди, настроенные на капитализм с человеческим лицом, старались делать вид, будто их тут нет. Это надо же – сказануть такую бестактность в присутствии государыни-императрицы и ее верного сатрапа…

Одинцов уже хотел достойно ответить Столыпину, но успокоившаяся императрица подняла руку.

– Погодите, Павел Павлович, я сама… – твердо произнесла Ольга и бросила на Столыпина уничтожающий взгляд. – Петр Аркадьевич у нас забыл, что он такой же мой подданный, как и самый последний мужик. А еще он забыл о том, что только Нам решать, кого Наш канцлер может жалеть, а кого нет. Сказать честно, Мы с ним думаем на эту тему почти одинаково, потому что Нашу душу ранит каждый умерший по Нашему же монаршему небрежению подданный, без различия пола, возраста и вероисповедания, хотя умершие младенцы доставляют Нам все же особую душевную боль. Приняв корону после отрекшегося брата, Мы перед Богом и людьми поклялись в том, что будем своему Отечеству доброй матерью, а не злой мачехой. Человечнее надо быть, Петр Аркадьевич, и добрее. Вам следует помнить о том, что вы русский человек и православный христианин, а не иудей Гобсек, для которого все нижестоящие значат не больше чем пыль под ногами. Вы этому мужику в ноги должны кланяться, а не пренебрежительно кривить губы, ведь все, чем вы владеете – вы и прочие дворяне – создано трудами как раз этих самых русских мужиков.

– Ваше императорское величество! – возмущенно воскликнул уязвленный Столыпин, – вы забываете, что именно дворянство является истинной опорой вашего трона…

– Это вы забываете, точнее, забываетесь, господин Столыпин! – резко ответила императрица. – Опора моего трона – это весь огромный российский народ, а не одно только дворянство, значительная часть которого сейчас прогнила и паразитирует на заслугах своих предков. Опираться на таких, Петр Аркадьевич, значит подвергнуть себя смертельной опасности. Предадут и продадут, как те господа гвардейские офицеры, которые ради ложно понятой сословной солидарности присоединились к заговору Владимировичей…

Столыпин хотел было возразить императрице, но осекся, пригвожденный к месту тяжелым взглядом канцлера Одинцова. Так смотрят не на оппонента в споре – так смотрят на вошь, которую собираются раздавить безо всякой жалости…

– Некоторые люди, вроде единомышленников почти покойного господина Витте, – сказал канцлер, – считают, что главной обязанностью дворянства является владение родовыми имениями, в которых выращивается зерно, необходимое для экспорта российского хлеба за рубежи Империи. Эти господа жестоко ошибаются: главная обязанность дворянства – это служба государю и отечеству на любом доступном для этого поприще: военном, гражданском или научном. Поместья и дворянские привилегии были даны предкам современных дворян государями от Ивана Третьего и до наших дней не за их красивые глаза и не за правильное происхождение, а за службу Отечеству – в первую очередь, на поле брани. «Жалованная Грамота Дворянству» от тысяча семьсот восемьдесят пятого года заложила под служилое сословие мину огромной разрушительной силы. Этот документ действует почти сто двадцать лет – и каков же результат? На настоящий момент в Российской империи насчитывается миллион двести тысяч потомственных дворян и шестьсот тысяч человек, находящихся в личном дворянстве. При этом на военной службе потомственных дворян по происхождению примерно половина, а на гражданской таковых менее трети. Сопоставив эти данные, можно сделать вывод, что служит только треть потомственных дворян по происхождению, остальные же две трети занимаются чем придется, но тоже пользуются привилегиями, дарованными их предкам.

– Да, это так, – поддержала императрица своего канцлера, – почти восемьсот тысяч взрослых, гм, половозрелых дворян призывного возраста по сути таковыми не являются. И поскольку мы хотим сохранить Российскую Империю во всем блеске ее величия, с этим безобразием требуется немедленно заканчивать. «Указ О Вольностях Дворянства» Петра Третьего и «Жалованная Грамота Дворянству» императрицы Екатерины Второй необходимо заменить «Законом О Дворянском Сословии» императрицы Ольги Первой. Дворянское сословие должно быть очищено от никогда не служивших своих представителей и приведено в полный порядок. Ни одно государство не может существовать без элиты; но это должна быть элита, а не разный праздношатающийся сброд. Поэтому мы поступим согласно рекомендации упомянутого Павлом Павловичем господина Витте. Он настоятельно советовал дворянству как можно скорее обуржуазиться, и мы предоставим такую возможность господам, никогда не служившим Отечеству, переведя их в мещане, со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Дворянское сословие отнюдь не тождественно классу землевладельцев, и все должны это понять. Но хватит об этом. Сегодня Мы собрали вас тут не для того, чтобы обсудить будущность дворян (и без того не бедствующих), а исключительно ради обсуждения методов исправления ситуации с нашими земледельцами, которые, напротив, во множественном числе находятся на грани выживания в связи с множеством неустройств. Но прежде всего Мы спрашиваем у Петра Аркадьевича – готов ли он и дальше с полной отдачей работать в Нашем правительстве ради достижения поставленных Нами целей или предпочтет подать в отставку прямо здесь и сейчас?

В воздухе повисла тягостная тишина, потом Столыпин, чье лицо от волнения пошло красными пятнами, поднял взгляд на императрицу и осторожно проговорил:

– Ваше императорское Величество, прежде дозвольте вопрос?

– Дозволяю, Петр Аркадьевич, – кивнула Ольга; она уже поняла, что этот сильный и своевольный человек укрощен и теперь будет служить ей верой и правдой.

– Так значит, Ваше Императорское Величество, – медленно произнес Столыпин, – вы вовсе не хотите отбирать у помещиков их имения и уничтожать дворянское сословие?

– Нет, Петр Аркадьевич, – усмехнулась императрица, – не собираемся. Вопрос повышения благосостояния крестьянского сословия мы намерены решить отнюдь не за счет дворян и землевладельцев. Так что можете быть спокойны, никому из ваших знакомых при условии продолжения ими службы ничего не грозит. Конфискованы могут быть только те имения деклассированных в мещане бывших дворян, которые находятся в просроченном залоге у Дворянского банка. Да и то лишение дворянского статуса произойдет не сразу после вступления закона в силу, а лишь по прошествии трех лет переходного периода, которые даются на то, чтобы все дворяне, не находящиеся на государственной службе, могли исправить это положение. Иначе никак. Чтобы иметь дворянские привилегии, необходимо служить. Исключение может быть сделано только для вдов и сирот служилых дворян. Детям дворян, в том числе и сиротам, при условии получения ими высшего образования, будет дана фора до достижения двадцатипятилетнего возраста, а вдовам – до момента повторного выхода замуж или же самой смерти.

– Я вас понял, Ваше Императорское Величество, – склонил перед императрицей голову Столыпин, – и раскаиваюсь в своих необдуманных словах. По своему неразумию я подумал, что, видя бедственное положение мужицкого сословия, вы решили поддаться на крики разных политических крикунов, требующих отнять землю у помещика и поделить ее между мужиками.

– Таким дешевым приемом, – сказал Одинцов, – проблему не решить. Можно сколько угодно орать о малоземелье, но при этом забывать, что от пятой части до четверти всех пахотных земель лежат под межами, а урожайность на истощенных и засоренных крестьянских землях такая же, как двести, пятьсот и тысячу лет назад, когда сам-пять считается хорошим урожаем, а сам-десять – рекордным; в то время как у нас в двадцать первом веке хорошим урожаем считалось сам-тридцать, а рекордным – сам-шестьдесят. Таким образом, прежде чем говорить о малоземелье, необходимо провести программу переселения, освоив целинные земли и разгрузив центральные губернии от излишних людей, навести порядок с землепользованием, перестать тасовать наделы (что ведет к их ускоренному истощению), а также наладить дело с агрономией, в том числе и с агрохимией. Кроме того, необходимо решить вопросы, связанные с закупкой, хранением, перевозкой и переработкой зерна, а также отправкой его на экспорт. Но, к счастью, для решения этих вопросов у меня есть господин Коншин. Возглавляемая им корпорация «Росзерно» уже функционирует, и в ближайшее время работа в этой области будет уже налажена…

– Я тоже так думаю, – с серьезным видом кивнул Столыпин. – У Алексея Владимировича за спиной хорошая школа работы в Госбанке. Должен вам сказать, что если вы будете подбирать себе таких помощников, как господин Кутлер и господин Коншин, то вам может удаться воплощение в жизнь любой идеи – даже такой безумной, как построение царства всеобщего благоденствия, в котором и волки сыты и овцы целы.

– Вы, Петр Аркадьевич, даже себе не представляете, – отмахнулся Одинцов, – что такое по-настоящему безумная идея, которую не только исполнять, но и измысливать даже не стоит. А то, что задумано нами – не более чем компиляция из различных вариантов европейского опыта двадцатого века по созданию более-менее сбалансированного общества. Но наша задача шире. Нам требуется не только пройти между классическим капитализмом и диким первобытным коммунизмом, как Одиссей прошел между Сциллой и Харибдой, но и построить будущее общество, используя собственные внутренние возможности, вместо того чтобы черпать ресурсы из безудержного ограбления заморских колоний, которых у нас просто нет. Обычно такие модернизационные толчки проворачивают, заставив раскошелиться крестьян, но для данного случая этот метод не подходит, крестьяне и так уже ограблены до нитки. Но вы не переживайте – мы знаем, что следует делать в таком случае, и точно можем сказать, что платить за будущую стройку придется совсем не дворянам… Но об этом позже.

– Да, – сказала императрица, – об этом позже, господа. А сейчас я хотела бы раздать вам свои поручения. Вашему ведомству, Петр Аркадьевич, следует в первую очередь проработать переселенческую программу. За десять лет на земли вдоль трассы Великого Сибирского пути необходимо переселить не менее двадцати миллионов человек. При этом всех переселенцев необходимо обеспечить инвентарем, лошадьми, крупным и мелким рогатым скотом, а также лесом для постройки домов. Также неплохо было бы привлечь к делу артели плотников, которые заранее строили бы избы-пятистенки, чтобы прибывшие переселенцы, не отвлекаясь уже ни на что, сразу же взялись за распашку полей. В подготовке переселения и в ходе перевозок людей вам окажут помощь господа из имперской безопасности. В чиновные и купеческие головы потребуется палкой вколотить простую мысль, что воровать у переселенцев так нехорошо, что это чревато каторгой, а воровать у государства так плохо, что это приводит к летальному исходу.

– А как же… – начал было Столыпин, но тут же был прерван императрицей.

– Остальными вопросами земледельческих реформ, – строго сказала Ольга, – мы займемся тогда, когда большая часть назначенных к переселению уже переберется на новое место жительства и в центральных районах станет посвободнее. И забудьте, ради Бога, о разрушении сельской общины, хотя бы на первом этапе. Она ведь не только угнетает мужика и сдерживает его экономическую инициативу, но и страхует его от жизненных невзгод, придавая чувство уверенности. Кроме того, государству значительно удобнее работать не с отдельными индивидами, а с целыми коллективами, поэтому переселение тоже лучше проводить путем деления общины пополам. Ну вы меня поняли. Мир сам должен решить, исходя из спущенной разнарядки, какие семьи останутся, а какие поедут на новое место, сам должен назначить уезжающим старосту и подобрать батюшку…

– Да, Ваше Императорское Величество, – сказал Столыпин, – я вас понял. Вы хотите, чтобы переселением было легче управлять.

– Не только переселением, – возразила Ольга, – в одиночку каждый из нас (а не только мужики) – это дикий двуногий зверь, и только структурированное общество себе подобных делает из него человека. Распустить общину – это все равно что распустить гимназистов на перемену и сказать им: «господа, вы свободны, делайте все что вам угодно». Одним словом, Петр Аркадьевич, не извольте дискутировать по этому вопросу, а извольте выполнять!

Закончив со Столыпиным, Ольга перевела взгляд на генерального директора «Росзерна».

– Теперь вы, господин Коншин… – сказала она. – На вас лежит задача не только перевести денежные потоки за экспорт российской пшеницы из карманов гешефтмахеров неудобоназываемой национальности в карман государства, но и создать все необходимое для того, чтобы осуществлять сбор сельскохозяйственного налога в натуральной форме, а также выдачу семенных ссуд. В связи с последней задачей возникает мысль, не устроить ли нам при вашей корпорации специальные семенные селекционные хозяйства, чтобы улучшить качество семенного материала в мужицких, и не только мужицких, хозяйствах. Просто беднейшим мужикам вы будете давать семена в качестве посевных ссуд, а всем остальным – продавать за немалые деньги. И вообще, я на вас надеюсь. Вашей конторе предстоит возместить государству те средства, которые выпадают из-за отмены выкупных платежей. Надеюсь, вы меня поняли?

– Да, Ваше Императорское Величество, – ответил будущий главный зерновой воротила Империи, – понял и постараюсь сделать все в лучшем виде.

– Ну вот и хорошо, – вздохнула императрица. – А теперь я хочу поговорить с вами, господин Кутлер. Ваше ведомство, совместно с работниками имперской безопасности, должно провести ревизии в Крестьянском поземельном и Дворянском банках. В Крестьянском банке я хочу иметь статистику в разрезе того, какие участки приобретались в кредит и каково было благосостояние их прошлых и новых владельцев. Меня не устроит, если деньги банка тратятся на укрепление позиций сельской буржуазии, а не на приращение наделов малоземельным крестьянам… В Дворянском банке меня интересует статистика по находящимся в залоге поместьям и прочим землям с отдельным разбиением на категории служилого и неслужилого дворянства. Сроку вам всем троим – до Рождества, не более того. Все понятно, господа? Ну а раз понятно – тогда идите и работайте, время не ждет. А вы, Павел Павлович, задержитесь, есть разговор.

[десять минут спустя, там же.]

– Итак, Павел Павлович, каково ваше мнение? – спросила императрица, когда Столыпин, Кутлер и Коншин вышли.

– Как говорил один известный персонаж, – ответил Одинцов, – лед тронулся, государыня Ольга Александровна, первый выстрел сделан. До этого дня мы только ремонтировали порушенное и собирали свою команду, но сегодня Вы сделали серьезную заявку на самостоятельную политику. Манифест об улучшении положения крестьян – это еще полбеды, но вот заявка на «Закон о дворянском сословии» была сделана Вами, по моему мнению, сгоряча в пылу полемики, а следовательно, преждевременно. Но бывшее нельзя сделать не бывшим, а посему будем играть теми картами, которые имеются у нас на руках.

– Значит, я все испортила, – расстроилась Ольга, – наверное, мне не стоило так близко к сердцу принимать слова господина Столыпина…

– Ну, все не так плохо, – пожал плечами Канцлер Империи, – есть в этом деле и светлые моменты. План по приведению дворянства в дееспособное состояние был вами высказан в весьма ограниченном кругу лиц, дававших подписку о неразглашении служебной информации, а тем более – сведений, составляющих государственную тайну. К тому же, подумаешь, известие. Крику от такой новости, конечно, будет – как от полоумного петуха на заборе, не без того; но, с другой стороны, надо понимать, что основным настроением образованной публики за стенами Зимнего дворца является фраза «так дальше жить нельзя». Правда, при этом у каждого имеется свое представление о том, как жить можно и нужно, но это уже дело десятое. Наши интеллигенты только ломают дружно, а вот построить что-то новое они не в состоянии, ибо сколько их есть на свете, столько у них и мнений…

– Между прочим, – сказала Ольга, – и Столыпин, и Кутлер, и Коншин – потомственные дворяне. Столыпин – из весьма состоятельной семьи, а двое других – из небогатых. И при этом все трое находятся в гражданской службе с окончания университета. Тихие неприметные рабочие лошадки, смирно тянущие тяжелый воз российских финансов. Не думаю, что их радует наличие по соседству дворян, которые имеют такие, как и у них, дворянские привилегии, но вместо службы Государю и Отечеству проедают выкупные платежи, кредиты Дворянского банка и арендную плату с принадлежащих их земель.

– Разумеется, этот факт их не радует, – согласился канцлер Одинцов, – но в то же время из сословной солидарности им невместно произносить на эту тему хоть какие-то речи. Хотя должен заметить, что они признают ваше право навести в этой сфере идеальный порядок. Ведь и император Петр Федорович, и тем более императрица Екатерина Алексеевна по своему воспитанию являлись людьми европейского воспитания, привыкшими к давно укоренившемуся своеволию дворянства. И ведь что самое интересное – Екатерина Великая окончательно вела дворянскую вольность всего за четыре года до того, как подобная система, доведенная до крайней степени маразма, с треском лопнула Великой Французской революцией. Все правильно понял ее сын император Павел Первый, но ему банально не дали закрутить гайки. Апоплексический удар табакеркой – и дело в архив.

– Павел Павлович, – поежилась Ольга, – так, может, нас того – тоже…

– Да нет, государыня-матушка, – ответил Одинцов, – с тысяча восемьсот первого года много воды утекло. И время сейчас не то, и люди совсем другие. Система, построенная на основе не обязанного службой дворянства, теперь близка к маразму и в России. До собственной великой революции, которая должна произойти по той же причине, что и во Франции, осталось всего ничего, и земля русская полнится предчувствиями великих неустройств. Если император Павел Петрович был в своих устремлениях одинок, да и не знал точно, чего он хочет (а потому метался из стороны в сторону как тигр по клетке), то мы, во-первых, имеем четкий и конкретный план, вкупе с образом лучшего будущего; а во-вторых – у нас имеется множество добровольных помощников, которые не предадут, а пойдут вместе с нами до конца.

– Вот те, – сказала императрица, – которые пойдут с нами до конца за Россию и ее народ, и достойны в самом деле называться настоящим дворянством. Нам нужны люди, которые будут служить Нам и Государству истово и преданно, а не просто присутствовать на службе, числясь офицером или гражданским чиновником.

– Ну, хорошо, – сказал Одинцов, – давайте поговорим конкретно. Для начала – какой срок службы вы собираетесь назначать своим служилым дворянам.

– Вот, – сказала императрица, доставая из секретера исчерканный черновик, – мы тут с вашей Дарьей немного подумали, и при первой прикидке у нас получилось вот что. Во-первых: стандартный срок службы – двадцать пять лет. У армейских офицеров в мирное время год службы идет за два года, у флотских офицеров на берегу также год за два, а поход в мирное время – год за три года. В военное время в глубоком тылу все так же, как и в мирное время, а в действующей армии у гражданских чиновников – год за три, у армейских офицеров – год за пять, а у флотских – год за семь лет. Кроме того, будут применяться различные повышающие коэффициенты для службы в неприятном для европейского человека климате и удаленности от крупных городов. В итоге мы понимаем, что большое количество служивых людей, не боящихся трудностей, будут выслуживать свой пенсион задолго до наступления физической дряхлости, и поэтому готовы выплачивать им выслуженный пенсион вместе с жалованием до тех пор, пока они сами не запросятся, как у вас говорят, на заслуженный отдых.

– Для начала достаточно неплохая система, – кивнул канцлер Одинцов, – но только если вы дозволите, я хотел бы дать несколько поправок и дополнений…

– С удовольствием дозволю, Павел Павлович, – кивнула императрица, – для того я и назначила вас канцлером империи, чтобы вы всегда могли дать мне добрый совет.

– Значит, так, ваше императорское величество, – сказал Одинцов, – для начала скажу, что не все старики на службе одинаково полезны. Я понимаю, что вас несколько очаровал генерал Линевич. Умница и военный гений без формального военного образования, он и в глубокой старости имел энергии, остроты ума и понимания ситуации столько, что хватило бы и на трех молодых. Но генерал Линевич – он такой один, зато гораздо больше других, до глубокой старости засидевшихся в относительно небольших чинах. Они не только в силу своего старческого консерватизма будут тормозить неотложные государственные преобразования, но и займут места, необходимые для продвижения молодых и перспективных специалистов. Поэтому для каждой классной должности необходим свой предельный возраст нахождения в должности, после достижения которого чиновник или офицер в обязательном порядке должен уйти в отставку и освободить место для тех, кто уже дышит ему в спину. Чем выше должность, тем больше может быть возраст, но и в случае превосходительств и высокопревосходительств решающим должно быть не только желание чиновника или генерала остаться на посту после выслуги лет, но и то, насколько успешно он справляется со своими обязанностями. Продлевать службу можно только в том случае, если это действительно ценный и незаменимый специалист. В противном случае лучше отправить такого человека в запас и освободить место кому-то из способных нижестоящих, чтобы этот человек мог продвинуться по карьерной лестнице. Вы меня понимаете, Ваше Императорское Величество?

– Да, понимаю, – ответила императрица, – это все, или будут еще советы?

– Будут, – ответил канцлер Одинцов, – помимо армейских и флотских офицеров в систему табели о рангах необходимо включить врачей, инженеров, учителей и научных сотрудников. Вы можете сказать, что они и так получают ранги гражданской службы, но, в отличие от чиновников, этих людей, делающих реальное дело, необходимо вводить в личное дворянство сразу с момента заступления на первую должность по специальности после окончания университета[21]…

– Не вижу в этом ничего невозможного, – сказала императрица Ольга, – обычно выдающимся людям потомственное дворянство давалось в обход всех правил императорским указом. Но в быстро развивающейся стране, которую мы строим, такое дело следует отдавать на усмотрение закона. Пусть, помимо штатских чиновников, офицеров и придворных, будет еще «Табель о рангах» для инженерно-технических специалистов. Но я хочу поговорить еще и об ином. У нас множество союзников, сторонников и сочувствующих в российском обществе, но это, можно сказать, пока аморфная масса. Я тут, знаете ли, подумала, что преобразовывать государство, опираясь на народ, так сказать, в общем – это все равно что строить дом на песке и без фундамента. Исходя из опыта вашего времени, нам необходима организация сторонников, более широкая и более конкретная, чем ныне существующее дворянство, будь оно хоть три раза очищено от шелухи и настроено на борьбу…

– Ваше императорское величество, – усмехнулся Одинцов, – вы собрались создать под себя партию нового типа, как у товарища Ульянова, или еще одну Единую Россию?

– Господин Ульянов, – отпарировала императрица, – в настоящее время создал организацию, более всего похожую на секту религиозных фанатиков. Впрочем, таковы все революционеры, и эсдеки-большевики выглядят среди них еще наиболее человекообразно. Но это не наш путь, ибо фанатизм сверх определенной мерки вреден для дела. Я много читала по этому вопросу из вашей литературы и поняла, что только преемник господина Ульянова, господин Джугашвили, сумел переделать инструмент разрушения государства в инструмент нового государственного строительства – перековал, так сказать, мечи на орала. Но это, как любите говорить уже вы, совсем другая история. Что же касается Единой России вашего времени, то эта партия была создана с единственной целью – канализировать в парламент авторитет вашего господина Путина, для создания беспрепятственных условий нужному законотворчеству. Ни для чего иного, в силу набранного в ее ряды контингента, эта партия оказалась не приспособлена, и, получив власть большинства, самостоятельно вырабатывать политику была не в состоянии. Именно поэтому некогда быстрый социальный и экономический прогресс в последнее время у вас превратился в засасывающую все пучину застоя. Для нашей Российской Империи, избавленной от занудной заразы парламентаризма, такая партия не является предметом первой необходимости. Нам нужна такая организационная структура, которая явилась бы мощным инструментом государственного строительства, принимая людей и с правого и с левого политического флангов.

– Туше, Ваше Императорское Величество, – усмехнулся Одинцов, – хорошо вы приложили наших политических пигмеев. Но все же – какой практический вывод вы готовы сделать из вышеизложенных умозаключений?

– Сказать честно, Павел Павлович, – тихо ответила императрица, – меньше всего мне на ум приходило слово «партия». Какое-то оно испачканное, что ли. Организацию людей, готовых помогать Нам вести Российскую Империю в светлое будущее, мы видим как нечто подобное рыцарскому ордену или гвардии Петра Великого… Именно эти люди должны возглавить и структурировать очищенное от балласта служилое дворянство, стать его руководящей и направляющей силой.

– Орден, составленный из преданных и верных людей – это хорошо, – задумчиво сказал Одинцов, – но не получится ли так, что вы своими руками создадите монстра страшной силы, вторую параллельную власть, которая возжелает играть троном, как играла им петровская гвардия после смерти своего создателя? Ведь за сто лет – с тысяча семьсот двадцать четвертого года по тысяча восемьсот двадцать пятый – ни один государственный или дворцовый переворот не обходился без участия гвардейских полков, и только ваш прадед Николай Павлович картечными залпами на Сенатской площади отбил у гвардии вкус к мятежам и переворотам… Да и то, минуло еще почти сто лет – и мы увидели рецидив гвардейского самосознания, чуть было не взгромоздивший на престол постоянно пьяного императора Кирилла Первого…

Императрица Ольга задумалась, прикусив губу.

– Тогда, Павел Павлович, – спросила она, – что вы можете предложить Нам взамен?

– Я бы, – задумчиво ответил Одинцов, – не стал бы пока торопиться и впадать в неумеренный экстаз. Пока у нас и в помине нет парламента и связанных с ним процедур, юридическое оформление наших сторонников в партию власти не является для нас предметом первой необходимости. Да и мысль по поводу того, что только дворянство имеет право на патриотизм, тоже в корне не верна. Русский крестьянин может быть даже более патриотичным, чем дворянство. Нет, если создавать такую организацию, своего рода братство патриотов России – она не должна дискриминировать людей по признакам сословия, национальности, вероисповедания и пола.

– Что, – удивилась императрица, – по-вашему, Павел Павлович, и иудеи тоже могут быть патриотами?

– Могут, – подтвердил Одинцов, – так сказать, в лице отдельных своих представителей, которым не чуждо ничего человеческое, в том числе и патриотизм. Мы не должны отказывать никому, только исходя из сугубо формальных условий. Смотреть следует на саму сущность человека. Правда, тут надо суметь вовремя распознать и обезвредить желающих прорваться к власти карьеристов, которых в той среде тоже предостаточно; но это уже работа для Имперской Безопасности.

– Хорошо, Павел Павлович, – склонила голову императрица, – вы можете быть уверены в том, что ваши аргументы услышаны и будут учтены мною при вынесении окончательного решения. Я еще раз посоветуюсь по обоим этим вопросам с другими людьми, в том числе с маман, вашей Дарьей и своим Сашкой, и после чего я доведу до вас свое окончательное решение. А сейчас, Павел Павлович, я попрошу оставить Нас и удалиться, чтобы Мы в тишине и покое могли бы поразмыслить над всем вышесказанным. Кроме того, как доложил мне господин Мартынов, в самом ближайшем времени из Швейцарии в Санкт-Петербург приезжают господин Ульянов и господин Морозов – и тогда мы вместе с ними начнем решать вопрос промышленности и трудящихся на ней рабочих – точно так же, как мы совсем недавно начали решать вопрос крестьянства.

Когда Одинцов, попрощавшись, вышел, Ольга придвинула к себе лист чистой писчей бумаги и взяла в руку перо. Пока все сказанное свежо в памяти, необходимо занести на бумагу основные тезисы сегодняшнего разговора.

[25 августа 1904 года, три часа дня. Санкт-Петербург, Зимний дворец, кабинет Канцлера Российской Империи.]

Всю дорогу от Женевы до Петербурга Владимир Ульянов пребывал в несвойственном ему трансе. Он чувствовал себя как мотылек, против воли летящий на манящий огонек свечи. Нет, товарищ Баев (и ведь чувствовалось, что именно товарищ, а не господин) не применял к нему и Наденьке никаких угроз и тем более насилия, был вежлив и корректен, но все равно у будущего вождя мирового пролетариата было ощущение, что он идет навстречу смертельной опасности. Окопавшийся в самом центре Российской империи господин Одинцов представлялся ему неким подобием удава Каа из «Книги Джунглей» Киплинга, магнетически приманивающим к себе революционеров-бандерлогов. Или, быть может, все дело в полковнике Баеве. В присутствии этого человека из будущего Владимир Ульянов чувствовал себя как нерадивый гимназист перед строгим учителем, оценивающим его без всякого снисхождения. Весьма неуютное, знаете ли, ощущение.

Но дороги назад не было, ибо условия товарищ Баев поставил конкретно. Или переход на сторону правительства императрицы Ольги, или полный отказ от политической деятельности; при любом другом развитии событий гарантировался летальный исход. Будущий вождь мирового пролетариата понимал всю серьезность предупреждения, кроме того, он не был особо храбр. К тому же от попытки сдристнуть с поезда при первом удобном случае, с Наденькой или без, Ильича удерживало банальное любопытство. Ему хотелось хоть одним глазком посмотреть на человека, уже фактически захватившего в империи Романовых высшую власть и теперь поставившего себе цель осуществить социалистическую революцию сверху. Уже если полковник Баев, явный выходец из иного времени, настолько отличался от здешних людей, что вполне мог сойти за посланца боженьки или же самого Сатаны, то что можно будет сказать о том, кто сидит в середине этой паутины и дергает за нити мировой политики? Любопытство и страх – вот те две эмоции, которые испытывал Владимир Ульянов во время пятидневного путешествия по железной дороге до Санкт-Петербурга.

Но все однажды кончается; на перроне Варшавского вокзала северной Пальмиры закончился и этот путь. А на вокзале уже ждали грузовая линейка для багажа и два мягких экипажа. Со всеми удобствами гостей Северной Пальмиры доставили в отель «Европа», где для Ульяновых-Крупских и Красина уже были забронированы первоклассные номера. Оставив там багаж и Наденьку, которую в силу ее глубокой второстепенности никто никуда не звал, Савва Морозов, Красин и Владимир Ульянов в сопровождении полковника Баева отбыли в Зимний дворец. Последний отрезок пути был для будущего вождя мирового пролетариата сродни пути на Голгофу, совмещенному с триумфом. И вот последние несколько шагов; лакей распахивает дверь и громко объявляет хозяину кабинета имена и фамилии прибывших.

Ильич делает последний шаг – и видит, что канцлер Одинцов, хорошо известный ему по описаниям, в этом кабинете находится не один. Вон тот, гладко выбритый молодой полковник в черном мундире, наверняка и есть страшный начальник новосозданной Тайной Канцелярии, господин Мартынов. Его взгляд пронизывает Володю Ульянова буквально насквозь. Другой полковник – в немного ином мундире, из-под которого выглядывает морская тельняшка, постарше первого, с короткими английскими усами на лице – наверняка есть законный муж императрицы Ольги, князь-консорт полковник Новиков. А вот и сама Ольга – в сером простеньком платье, застегнутом под горлом, больше похожая на гувернантку, чем на императрицу. И все присутствующие внимательно смотрят на него, Владимира Ульянова. И Леонид Красин потерялся где-то позади, и Савва Морозов отошел в сторону… Похоже, главный человек тут именно он, и никто другой.

– Добрый день, Владимир Ильич, – выдержав паузу, говорит Одинцов, – с благополучным вас прибытием в Северную Пальмиру. Мы очень рады, что вы все-таки приняли наше предложение сотрудничать.

Некоторое время Владимир Ульянов и не знал, что ответить. Потом он собрался с мыслями и произнес:

– И вам тоже добрый день, господин Одинцов. Должен признать, что вы умеете предлагать так, что от этих предложений почти невозможно отказаться. Скажите, это правда, что если бы я, то есть мы с Наденькой, попытались продолжить прежнюю деятельность, то были бы непременно уничтожены физически, как какие-нибудь эсеровские террористы?

– Да, правда, – подтвердил канцлер Одинцов при гробовом молчании прочих присутствующих лиц, – у нас нет права подвергать ненужной опасности вверенную нашему попечению Российскую империю, ведь вы, Владимир Ульянов, очень опасный мерзавец.

– Я – мерзавец? – с удивлением переспросил ошарашенный Ильич.

– Конечно же, мерзавец, – подтвердила императрица. – Российская империя сделала вас потомственным дворянином, дала вам образование и перспективу в жизни, а вы поставили себе целью разрушить ее до основания.

– Эта ваша империя, – огрызнулся Ильич, вздергивая кверху бородку, – казнила моего брата Александра…

– Этот ваш брат, – в тон ему ответил полковник Мартынов, – тоже был мерзавец каких мало. Предположим, он был возмущен тем униженным и страдающим положением, в котором находился русский народ. Но первое, что пришло ему в голову – это не агитация, легальная или нелегальная политическая борьба, а организация убийств… Так ваш брат стал основателем террористической ячейки, планировавшей дезорганизацию российского правительства через убийство высших должностных лиц, включая государя-императора вместе с семьей. И ведь от болтовни он и его банда перешли к делу и уже купили взрывчатку для снаряжения бомбы. В то время как империя тоже дала ему все, о чем может мечтать человек в его положении; еще немного – и из него вышел бы талантливый молодой ученый, светило российской науки… но он связался с террористами и кончил на виселице.

– Мой брат, – звонко воскликнул Ильич, – боролся за народное счастье!

– За что, за что он боролся? – с насмешливой интонацией переспросил полковник Новиков, – С чего это вообще ваш брат решил, что убийство царя или кого-то из его приближенных, и даже сама дезорганизация правительства, о которой он мечтал вместе с друзьями, принесет народу хоть малейшее облегчение? Да ни в жизнь! Выиграть от такого события могли только представители крупной буржуазии и иностранные державы, а потому ваш брат получается именно их агентом, а не борцом за народное счастье.

– Между прочим, – сказал Мартынов, – случись такая коллизия во времена Чингисхана – и вся ваша семья была бы беспощадно уничтожена, как и прочие ваши родственники до седьмого колена. А во времена товарища Сталина, в которого еще переродится ваш добрейший Коба, вас – так же, как мать, братьев и сестер террориста – лишили бы всех прав и навечно сослали в весьма отдаленные места, по сравнению с которыми село Шушенское, где вы отбывали ссылку, это просто курорт.

– У вас, кстати, тоже руки по локоть в крови, – снова сказал Новиков. – Затеянная вами революция обошлась России в двадцать миллионов погибших, причем значительная их часть образовалась в результате бессудных казней, которые ваши последователи организовывали для представителей так называемых угнетающих классов. Так что вы, господин Ульянов, в итоге тоже пошли по пути террора, как ваш брат, только террор этот оказался не индивидуальным, а массовым… И вы ведь знали, на что шли, поскольку имели перед глазами пример Великой французской революции. Свобода, равенство, братство, Революционный трибунал, гильотина и то же огромное количество жертв… Любая революция, победив, сначала стоит по колено в крови своих врагов, а потом – по колено в крови своих детей. Это закон общественного развития, и не вам его менять.

– И что же, – кривя губы, сказал изрядно струхнувший Ильич, – вы позвали меня сюда для того, чтобы наговорить всех этих гадостей, а потом отправить на виселицу?

– Да нет, господин Ульянов, – ответил канцлер Одинцов, – мы-то, в отличие от вас, не мерзавцы, а потому наше первоначальное предложение остается в силе. А этот разговор потребовался для того, чтобы расставить все точки над «и» и показать, кто есть кто. И ничего больше. И вообще, один умный человек сказал, что каждый бывает незаменим, будучи употреблен на своем месте, а другой добавил, что нет отбросов, а есть кадры. Вам дается шанс ударным трудом на благо трудового народа исправить свою карму – если вы, конечно, с самого начала боролись именно за это, а не банально пытались отомстить Империи за смерть своего брата.

– Хорошо, – сказал Ильич, задумчиво нахмурившись, – допустим, я соглашусь. Но что будет потом, когда дело окажется сделанным и надобность во мне отпадет?

– Ничего особенного с вами не будет, – ответила Ольга, – вы будете трудиться, пока глаз остер и рука тверда, а потом – пенсион и смерть в своей постели от старости в окружении близких и друзей. И все потому, что мы, в отличие от вас, все же не мерзавцы…

После этих слов наступила тишина. Ленин думал, а все остальные ждали, до чего додумается Старик. Наконец он снова вскинул голову и повел плечами, будто бы стряхивая с себя остатки сомнений.

– Ладно, Ваше Величество, – сказал он и махнул рукой, – где тот договор, который я должен подписать кровью?

– Вот, подписывайте… – Одинцов толкнул бумагу по столу в сторону Ильича и, усмехнувшись, добавил: – и никакой крови, одни чернила…

[25 августа 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, отель «Европа», номер снятый для семьи Ульяновых-Крупских.]

Вернувшись в отель после встречи в Зимнем дворце, Ильич пребывал в невероятном возбуждении и бегал по номеру как возбужденный бабуин по клетке. Эмоции требовали выхода. А то как же. Быть может, быть впервые в жизни ему прямо сказали, каким образом оценивают и его личность, и его деяния. Нет отбросов – есть кадры. У будущего вождя мирового пролетариата не было ни малейших сомнений, что, если бы им не требовался министр труда из фанатичных эсдеков, эти четверо с легкостью приговорили бы его к лютой смерти в подвалах Петропавловки. А что теперь? Теперь служи верно – и все твои дела, и прошлые и будущие, будут если не забыты, то засунуты на дальнюю полку, чтобы там покрываться пылью до первого прегрешения. А какова оказалась молодая императрица?! Бывшего царя Николашку Владимир Ульянов не уважал. Дрянь он был, а не император, и давно лелеемая Ильичом социалистическая революция выглядела при его правлении вполне вероятной. Совсем другое дело – государыня Ольга Александровна. Совсем молодая девчонка, но держится так, будто вместо позвоночника в нее вбит стальной стержень, а на руках надеты ежовые рукавицы. Какая уж тут революция. Шею свернет – и скажет, что так и было. А если у самой сил не хватит, попросит мужа. Этот подковы, может, и не разгибает (как Ольгин папенька император Александр Третий), но зато чрезвычайно быстр и свиреп; и лощеный мундир на нем так и трещит от перекатывающихся под ним тугих мышц. В присутствии князя-консорта Ильичу становилось откровенно неуютно. Такой свернет шею одним движением – и даже не поморщится.

И вообще, если оценивать картину непредвзятым взглядом, становится понятно, что люди, собравшиеся в кабинете канцлера, императрице не столько подданные, сколько товарищи-единомышленники. А где единомышленники, там и общая великая цель, которую они перед собой поставили. Не может не быть. Иначе после захвата власти им ничего и делать не требовалось, разве что за исключением продолжения борьбы с заговорщиками и террористами, как у какой-нибудь латиноамериканской диктатуры. Но нет – страницы русских газет так и пестрят сенсационными материалами об арестованных имперской безопасностью чиновниках-казнокрадах и нечистоплотных поставщиках, и слово «чистка» прочно заняло свое место в российском политическом лексиконе. «Чистильшики» в черных мундирах и тщательно отглаженных белых рубашках по ночам врываются не в нищие лачуги бедняков, а, в полном соответствии с его, Ильича, заветами и при полном одобрении общества, берут штурмом особняки богатеев и дворцы аристократов. Сначала публика считала, что вал арестов уляжется через два-три дня после перехода власти к новой императрице, и при этом самая жирная рыба так и останется невыловленной; но, судя по всему, репрессивная машина имперской безопасности, набрав ход, не желала останавливаться. Если дело дошло даже до отстранения от должностей двух Великих Князей (один из которых прежде контролировал русский военный флот, а другой – всю русскую артиллерию), то остальным сошкам размером поменьше ждать снисхождения уж точно не приходится.

И теперь Ильичу требовалось понять, какова та цель, которую поставили себе окружившие трон люди, и может ли он служить им, не поступившись своими главными принципами? Подписанный им договор сам по себе ничего не значит, без мотива делать дело настоящим образом он представляет собой всего лишь лист испачканной чернилами бумаги. При этом сказанные в узком кругу слова тоже ничего не значат. Сам Ильич в этом смысле тоже был хорош, и иногда в глаза и за глаза костерил своих оппонентов так, что эпитет «мерзавец» еще мог бы показаться комплиментом. Императрица и ее подручные просто показали, как они к нему относятся, но при этом дали понять, что, невзирая ни на что, согласны иметь с ним дело, если он будет добросовестно выполнять свои обязанности – защищать рабочих от произвола хозяев. А зачем им вообще все это – министерство Труда и прочие реверансы в сторону простонародья (вроде царского Манифеста о мерах для облегчения положения крестьянства)?

По классической схеме опорой монархических и диктаторских режимов являются армия, полиция, но самое главное – узкий слой крупной буржуазии и помещиков. А эти, продолжая опираться на армию и имперскую безопасность (их благосклонность при мирной передаче власти является делом первостатейным), пытаются перенести опору трона на широкие слои населения, заигрывая с рабочим классом и крестьянством. Или нет… не похожи эти четверо на тех людей, которые будут играть с людьми в игры – слишком уж они для этого серьезны и не похожи на европейских демократических политиков, которые привыкли обещать всем и все сразу. Да и не требовалось бы в таком случае вытаскивать из Швейцарии его, Ленина; с имитацией заботы о народе справился бы не только товарищ Красин, которого эти люди уже купили с потрохами, но и какой-нибудь заштатный чиновник минимально левых убеждений. И все. А тут все не совсем так, точнее, совсем не так… Неужели и в самом деле господин Одинцов и компания при полном одобрении правящей императрицы Ольги собрались осуществить социалистическую революцию сверху? Мысль нелепая и невероятная сама по себе, ибо ни один человек в одиночку (или с группой соратников), прорвавшись даже в самый верхний эшелон правящего класса, не будет иметь возможности сменить саму господствующую политическую формацию… Или этот Одинцов настолько безумен, что верит в такую возможность и всерьез ставит ее своей целью? Впрочем, и в его, Ленина, идею о возможности осуществления социалистической революции в России тоже не верят даже ближайшие соратники, а она, как оказалось, вполне реальна. И революцию сделали, и пролетарское государство создали, и социализм в нем построили – и неважно, с какими жертвами, ибо большие дела без жертв не делаются. Не зря же древняя мудрость гласит, что дело стоит крепко только тогда когда под ним струится кровь. Важно то, что попытка прийти к справедливому обществу, по большому счету, оказалась неудачной; большевистского запала хватило всего на семьдесят лет, после чего все шлепнулось обратно в буржуазную грязь… Нет, не может быть такого, чтобы этот Одинцов решился на то же, что и он, но только с другой стороны, потому что такого не может быть никогда…

Наденька при обдумывании этого вопроса ничем помочь не могла, а потому сидела в углу тихо и помалкивала, пока ее супруг ходил по номеру из стороны в сторону, что-то бормоча себе под нос. И вдруг в дверь номера постучали… Крупская тут же сорвалась со своего места и, подбежав к двери, срывающимся голосом спросила: «Кто там?». Но вместо «откройте полиция», или «вам телеграмма…» с той стороны двери с грузинским акцентом ответили: «Товарищ Крупская, это я, товарищ Коба. Мне необходимо срочно переговорить с товарищем Лениным…».

– Коба?! – машинально переспросил моментально остановившийся Ильич и тут же предвкушающе потер руки. – Впусти его, Наденька, он-то мне и нужен…

Это действительно оказался товарищ Коба, собственной персоной; когда Крупская на мгновение приоткрыла дверь, он ужом проскользнул внутрь. Но – ради Карла Маркса и Фридриха Энгельса – на кого он был похож! В первое мгновение Ильич его даже не узнал. На Кобе был щегольский светло-серый летний костюм, шляпа того же цвета, начищенные до блеска штиблеты, а в руке он сжимал трость полированного дерева с удобной рукоятью. И даже его вечная небритость сейчас имела вид короткой аккуратной бородки. Ну, чисто аристократ, щеголь, выбравшийся на вечернюю прогулку по Невскому проспекту…

– Добрый вечер, товарищ Ленин, – сказал он, едва увидав Ильича, – у меня к вам есть очень важный разговор.

– Разумеется, Коба, – кивнул немного ошарашенный этим явлением Ильич, – нам действительно требуется поговорить, но прежде ты должен мне многое объяснить. В первую очередь – как ты, сидящий в Петропавловке, можешь свободно разгуливать по городу, да еще и в таком виде? Ты бежал, да?! Но ведь бежать из Петропавловки невозможно… Кто тебе помог?

– Не все вопросы сразу, товарищ Ленин, – сказал Коба, – Я не бежал из Петропавловской крепости, на самом деле все значительно проще и одновременно сложнее…

– Таак… – протянул Ильич, презрительно прищуриваясь, – значит, ты, Коба, пошел на сотрудничество с этой новой охранкой и стал провокатором…

– Ни в коем случае, товарищ Ленин! – взвился Коба, глаза его возмущенно сверкнули. – Я не предавал и не буду предавать наших товарищей! И также я не изменил и не изменю нашим идеалам! Это исключено, да и такого от меня никто не требует. Я поклялся перед своей совестью бороться за общество всеобщей справедливости – и я продолжу за него бороться, так или иначе.

– И бороться за эту справедливость ты собираешься вместе с господином Одинцовым? – с оттенком ехидства спросил Ильич.

– Вместе с ТОВАРИЩЕМ Одинцовым, – поправил Ильича Коба. – И вообще, товарищ Ленин, зачем вы так ехидничаете, если сами подписали с товарищем Одинцовым соглашение о сотрудничестве в качестве министра Труда?

– Подписал, не буду врать, – пробурчал Ильич, – а вот сейчас думаю, не зря ли я это сделал, ибо мне не нравится идея укреплять царский режим, заигрывая с рабочими вместо подготовки его полного разрушения…

– Все это ерунда! – отмахнулся Коба. – Один царский режим отличается от другого так же сильно, как и многочисленные большевистские режимы пока неосуществленного будущего. Режим императора Николая Второго действительно стоило снести. Единственное, в чем я с вами бы разошелся в таком случае – это то, что я предпочел бы сохранить основу русского государства, а вы разнесли бы его вдребезги, чтобы из щебня на руинах попытаться построить что-то свое. Но, как сказал товарищ Одинцов, это занятие дурацкое, поскольку на руинах Российской империи из ее обломков ничего, кроме ее подобия, построить не получится. Моисей не зря сорок лет гонял евреев по пустыне – иначе у него не получилось бы вычеркнуть из их голов образ Египта фараонов. У нас такой возможности нет, да и не нужно это. Люди должны помнить, из какого мрака мы их вывели, чтобы направить к свету и счастливому будущему. Что же касается режима императрицы Ольги и канцлера Одинцова, то есть мнение, что его снос не приблизит, а отдалит вожделенный социализм. Тем более что снести этот режим нам, скорее всего, не дадут. Да и глупо это – все равно что ломиться в открытую дверь.

– И вы, Коба, – спросил Ильич, – верите, что товарищ Одинцов и иже с ним действительно хотят построить эдакий монархический социализм? Мне что-то сомнительно, не говоря уже о том, что такой диковинный зверь окажется полностью нежизнеспособным.