Поворот рек истории

– Я послала его к господину Достоевскому.

– Ты умна, как всегда… – Андрей Иванович басовито закашлялся.

…Пьер умоляюще посмотрел на Алевтину:

– Я боюсь тюрьма… и рюсски зима….

Девушка робко улыбнулась:

– Софья добра. Я надеюсь, она поможет. И вообрази, ты скоро увидишь… сейчас вспомню, как это по-французски… ton fils. Oui[7]!

– Mon fils?[8] – месье вздрогнул. – mon Dieu…

– Ты увидишь, он прехорошенький и уже читает en framais[9]… – торопливо начала объяснять девушка, но тут появились хозяева. Софья, брезгливо оглядев француза, сказала Алевтине:

– Ваш эээ… друг, может остаться здесь до завтра. Извольте сходить в лавку и купить ему что-нибудь на ужин.

Алевтина бросилась искать портмоне и корзинку, но вдруг остановилась и нерешительно подошла к Пьеру:

– Ты… хочешь все же увидеть ton fils?

Он закивал:

– Да, да. Я хочу mon fils, хочу видьеть…

– Я покажу тебе его, – обрадовалась она, – это недалеко тут, Средняя Подьяческая, и можно…

– Нельзя, – оборвала Желябова. – Во-первых, не хватало ему снова встретиться с городовым. А во-вторых, я не желаю, чтобы матушка думала, будто я с иностранцами дружбу вожу. Даже и не думайте приводить его туда.

Вздохнув, Алевтина поплелась в лавку. Выбрав хороший большой крендель за две копейки, она опасливо приценилась к сыру с огромными дыркам, и тут ее осенило: ведь никто не запрещал ей прийти с Грегуаром в Кузнечный переулок. Можно сделать это прямо сейчас – ведь не терпится же увидеть, как отец и сын встретятся.

Размахивая корзинкой, она поспешила в сторону Подьяческих улиц. На подходе к дому увидела знакомую, сгорбленную от болей в пояснице, фигуру Варвары Степановны.

– Аля! Ну где тебя носит? Гриша пропал!

Девушка чуть корзинку не выронила от неожиданности. По дороге сюда у нее закрадывалась мысль: вдруг вернется с сыном на Кузнечный, а Пьера нет? Но такого внезапного поворота событий она и предположить не могла. И сразу начала укорять себя, что совсем забросила ребенка.

– В полицию сообщить надо. – Варвара Степановна тоже расстроилась не на шутку. – Ты знаешь, у нас здесь опять цыгане детей воруют, мне как раз сегодня булочник говорил! А он черноглазенький у тебя, вылитый цыганенок.

– В полицию? – Алевтина задумалась на секунду. – Может, вы сами им скажете?

– Ты же его мать!

– Они не поверят, что он мой сын. Вообще прогонят. А вас послушают. А я пока сама его с Трезором поищу.

Она подбежала к будке, пес радостно бросился навстречу.

– Трезорка, не подведи!

Хотела отломить ему от кренделя, но отдернула руку, сначала изучила содержимое кошелька. Звякнули копейка и полушка.

– Вот тебе крендельку… а теперь ищи. Где Греуар? Ну-ка искать!

Лохматый друг начал усиленно нюхать утоптанный снег во дворе, потом призывно тявкнул и унесся на улицу. Алевтина – за ним. Она бежала и думала, что цыгане, должно быть, не обидят Грегуара, раз он похож на них.

Начало смеркаться, и повалил снег. Трезор то убегал, то снова возвращался. Улицы пошли совсем незнакомые, и люди попадались все больше подозрительные – в основном, компании греков в ужасных лохмотьях. Днем их почти не было видно. Они шумели на своем языке, хохотали, пытались даже увести девушку с собой. Хорошо, Трезор вовремя зарычал.

Встретилась старуха, везущая санки с кучей хлеба. Нищий мальчишка схватил у нее две булки. Бабка заругалась, а какая-то мещанка, замотанная в платок до бровей, мрачно заметила:

– Он тебя спасает, дура старая. Булки-то поди у хранцузской булошной подобрала? Их есть нельзя, хранцузы да англичане народ русский травят, не слышала? Оттого и громят их теперь по всему Петербургу, да и в Новгороде уже начали, говорят. Что будет-то…

Алевтина остановилась, вслушиваясь, но пес снова помчался куда-то, пришлось догонять.

Лай прозвучал вдали и затих.

– Трезор! Трезор! – кричала девушка. Попыталась свистеть, но получилось плохо. Некоторое время она шагала наобум, с трудом пробираясь через свеженаметенные сугробы. Вдруг ей почудился силуэт сына на перекрестке под тусклым фонарем.

– Грегуар!!! – она бросилась бежать, обломанный крендель выпал из корзинки, утонул в снегу. Мальчик оглянулся и побежал в противоположную сторону. Может, обиделся на горе-мать?

– Верни-иись! – закричала она что есть силы, выбегая на перекресток, но ребенок помчался, виляя между прохожими. Алевтина тоже прибавила скорости. Нагнав, схватила сорванца за кушак, и тут кто-то бесцеремонно взял ее за шиворот:

– Стой, кому говорять!

Это был давешний городовой. Алевтина похолодела от ужаса, но продолжала крепко держать сына за кушак, подумав мимолетом, что шубка его сильно поистерлась. Тут вдруг он захныкал незнакомым голосом:

– Тетенька, отпусти меня. Дядя городовой, зачем она меня поймала? Гналась за мной…

Мальчик был вовсе не Грегуар. Да и летами явно старше. Как она могла обознаться?

Страж порядка строго шевельнул заснеженными усами:

– Вы что же это, барышня? Преступников скрываете, да еще и детей воруете?

Взяв двумя пальцами за рукав шубейки, он повел Алевтину в участок так важно, будто избавил от страшной опасности целый город. Скоро показалась Сенная площадь с пустеющими прилавками рынка. Оказывается, не так далеко она и зашла.

…Околоточный увлеченно рисовал чертиков на полях какой-то бумаги. Он посветил девушке в лицо керосинкой и зевнул:

– Украла чего?

– Нет…

– Ребенка украсть она пыталась, – охотно объяснил городовой, – а еще преступника укрыла.

– Я не знаю никакого преступника, – начала оправдываться Алевтина, – я сына своего ищу.

Зашел еще один полицейский:

– Как раз сегодня парнишку привели. Не ее ли будет?

– Да где ж ее, большой уж мальчонка, – возразил начальник.

– Темненький? – с надеждой спросила Алевтина. – Покажите, будьте добры.

– Не смеши. Сколько тебе годочков-то? Пятнадцать будет ли? А ему семь на вид. В куклы играючи родила его, что ль?

– Покажите, он узнает меня, ну что вам стоит! А мне двадцать уже, я просто такая… небольшая ростом.

– Ну приведи, так и быть, – лениво велел околоточный своему подчиненному, – может, и не врет. Нам-то его кормить тоже мало радости.

– Мама! – закричал Грегуар еще с порога.

– Ну вот и славно. Идите домой… мамаша, – начальник снова принялся за чертиков. В этот момент снаружи послышались громкий лай и возня.

Дверь распахнулась. Вместе со снежным облаком влетел высокий рыжий господин в бобровой шубе, а за ним – рычащий Трезор.

– Ньет, ньет, mad dog[10]!!! – пришелец яростно топал и пинался, пытаясь не пустить пса в помещение, но тот проскочил, стрелой примчался к Алевтине и Грегуару и затих, виляя хвостом.

– Вечер встреч у нас в участке нынче, – резюмировал околоточный, не переставая рисовать, – с чем пожаловали, мистер Бриндли?

Англичанин, не отрываясь, смотрел на Алевтину.

– Это она! Была приходить каждый день. Стоять у моей лавки. Я говорил.

Полицейский начальник хмыкнул:

– Если бы я замыслил разгромить лавку – то уж точно бы загодя глаза хозяину не мозолил.

– Но воришку-то она укрыла на Кузнечном, – встрял городовой, – я сам свидетель буду!

– Вы должны делать ей тюрма! – не отставал мистер Бриндли. – Она должен сказать своих сотрудников!

Околоточный оглядел Алевтину с жалостью:

– Документ какой у тебя при себе есть?

Та испуганно помотала головой.

– Придется оставить вас тут, пока не разберемся, – вздохнул начальник, – только без собаки, разумеется. Ну, кыш на улицу!

Трезор глухо зарычал.

– Трезорка, миленький, – зашептала девушка в лохматое ухо, – ты не обижайся, а лучше домой иди.

Пес скулил и повиливал хвостом, явно не понимая, почему хозяйка его прогоняет. Но все же позволил вывести себя на улицу. Следом ушел городовой вместе с хозяином разгромленной ювелирной лавки. Второй полицейский собрал бумаги и откланялся.

– Ну тюрьма не тюрьма, а запереть мне вас теперь положено. – Околоточный порылся на столе и протянул своим пленникам по печенью. – Сынок, говоришь… хм… неужели ты его правда родила? И не похож он на тебя.

– Это моя maman! – возмутился Грегуар.

– Может, и твоя, только теперь допросить ее по форме нужно и личность выяснить, а служебное время уже закончилось. Придется вам здесь ночку провести, скажи спасибо, что в камеру к разбойникам и пьяницам не попали.

Он лично сопроводил их в маленькую комнатку позади своего кабинета.

Там стоял потертый кожаный диван и обшарпанный круглый столик на одной ноге, а на нем – графин с водой.

– На окне у меня хлеб с сыром лежит, можете брать. И это… ведро еще вам оставлю. А запереть – запру, не обессудьте уж.

Щелкнул замок, шаги затихли. Алевтина решила объявить ужин.

Конечно, оба печенья получил Грегуар, как и весь сыр. Нет, не весь. Последний кусок она решила все-таки оставить околоточному. Себе девушка позволила только хлебную корку. Мальчик наелся и быстро заснул, свернувшись на диване, а «татап» погрузилась в нерадостные мысли.

Непонятно, сколько их продержат здесь. И почему она не пошла оформлять паспорт, как ей давно советовали? Что теперь делать? Конечно, в церкви в родном селе есть записи в книгах. Но село далеко, и как тогда выяснять личность? Сказать адреса благодетелей означало бы подставить их под удар. А ждать, пока в село кто-нибудь съездит, – не меньше недели пройдет. За это время Пьер опять куда-нибудь денется, так и не увидев сына. Значит, надо попытаться убежать отсюда.

К счастью, первый этаж, хоть и довольно высокий, и решеток на окне нет. Вряд ли у доброго околоточного случатся из-за этого побега неприятности, он же начальник, сам себя не накажет.

Алевтина с жалостью посмотрела на сладко посапывающего Грегуара и тихонько потрясла его за худенькое плечико. Он захныкал:

– Ну кто-о-о там…

– Пойдем, сынок, – зашептала она, – нам с тобой домой ведь надо.

С трудом распахнув замерзшее окно, она обнаружила, что до земли не так уж и близко. Подумав, решила прыгнуть первой, чтобы поймать ребенка. Приземлилась на дрова, заметенные снегом, слегка подвернув ногу. Нельзя было подавать виду, что больно, и она начала весело звать Грегуара. Но тот перепугался окончательно – сидел на подоконнике и плакал, не желая прыгать.

И тут Алевтина вспомнила, что оставила портмоне в кабинете околоточного. А там, помимо полутора копеек, лежала еще визитная карточка Варвары Степановны. Если убежать сейчас, то начнут разыскивать, и матушка Софьи станет укрывательницей.

Девушка начала складывать дрова в поленницу, чтобы по ней забраться в окно. Смогла достать до подоконника, но подтянуться никак не получалось. От подпрыгивания поленья разлетелись, и она упала в сугроб.

– Мда. Я много чего повидала, но еще не видела, чтобы ночью лезли в полицейский участок, – раздался знакомый резкий голос над ухом. – Зачем вам туда? Думаете, прыгать с ребенком безопаснее, чем поймать его, стоя тут. Не так уж и высоко, право!

– Софья Львовна, как вы меня нашли? – Алевтина смущенно отряхнула цигейковую шубу о снег и заметила за спиной благодетельницы Трезора, отчаянно виляющего хвостом. Софья, однако, взяла все лавры себе:

– Матушка сказала, что ребенок ваш пропал. Логично было бы обратиться в полицию. Но на вашем месте я бы сейчас велела мальчику закрыть окно и подождать до завтра, пока заведение откроется.

– Ой… но они же меня хватятся… – сбивчиво пробормотала незадачливая маман.

– Вас, простите?! В чем же вы успели провиниться?