Помоги проекту - поделись книгой:
– Все хотели на Луну… – Эрл покачал головой.
– Да ужас, как, – сказал Свайгерт.
– Джек, прием! – донесся вдруг скрипучий голос.
– На связи, – Свайгерт сделал такие большие глаза, что в этот раз Эрл разглядел их сквозь плексиглас.
– Не раздевайся. Ты можешь пробыть «на улице» еще какое-то время? Час, например?
– Если сменю баллоны, хоть четыре. Не проблема. Что случилось?
– Что и следовало ожидать. Этот слабак Джимми сдался.
– Та-ак… – протянул Свайгерт.
– Русские сказали ему, у них на луноходе двадцать килотонн…
– Врут, – вмешался Эрл. – Максимум две!
– Какая разница, майор! – проскрипел Маккейн. – Наши эксперты подтверждают, там действительно ядерный заряд. Даже одной килотонны хватит, чтобы уничтожить ракетные шахты и всю базу заодно. Русские дали президенту час на размышление, и тот выложил карты на стол. Игра проиграна…
– Та-ак… – повторил Свайгерт.
– Джек, ты должен присутствовать при инспекции. Майор Эрл даст команду открыть крышки шахт, а луноход заглянет туда своей камерой. Проклятье… Приказ для майора уже здесь, сейчас его раскодируют. Ну и еще просьба, Джек. Из Вашингтона прислали новое коммюнике взамен того, что мы должны были зачитать. Тут какая-то чушь про нашу мирную научную базу, про будущие совместные исследования с русскими… Это надо озвучить непременно в скафандре и на фоне лунохода… Спасибо, не в обнимку с ним! Джек, давай ты это зачитаешь. Я не смогу. Я молча рядом постою, я не гордый. А?
– Понимаю, Джон, – очень серьезно произнес Свайгерт. – Это работа для астронавта, да.
В гробовом молчании они с Эрлом пристегнули друг другу свежие баллоны и вышли из тамбура обратно на Луну.
Там Эрл сделал странное. Он руками повернул Свайгерта к себе лицом, жестом приказал отключить рацию, а потом уткнулся шлемом в шлем и заговорил. Голос был слышен глухо, но отчетливо.
– Джек, вы старше меня и опытнее, – быстро сказал Эрл. – Но я тут командир. Дайте совет. Как командир базы я еще не получил никаких приказов. О чем говорил конгрессмен Маккейн – вообще не слышал, рация случайно выключилась. Допустим, я убежден, что русские блефуют. Ирвинг садится на экскаватор, цепляет луноход и тащит его как можно дальше от площадки. Экскаватор справится… наверное. А вы с Джоном выходите на площадку и читаете старое коммюнике. Про оружие возмездия и мир во всем мире… А о чем там русские договорились с президентом, это их дела и их проблемы. Вся планета будет слушать вас. Вся планета будет знать – у нас тут ракеты. Теперь скажите, Джек… Что мне делать?
– А если долбанет? Вся планета будет знать, что американцы притащили на Луну атомную бомбу и сами сдуру на ней подорвались?
– Да ничего не долбанет! – заорал Эрл. – Русские такие же обманщики, как и мы! У нас нет ракет на Луне, потому что нет денег, и все через задницу, и весь проект «Горизонт» – через задницу! Один сплошной блеф! А у русских нет бомбы, потому что они всегда брали нас на пушку! И мы всегда пугались! И сейчас испугались! Реактор там на луноходе! Хреновый! Сифонит, как дырявый! И ничего больше!
– Готов проверить? – Эрл видел, как Свайгерт щурит глаза в улыбке. Ехидная улыбка человека, который старше и опытнее и видал такое, что тебе не снилось. И не хочет тебе помогать. Хочет, чтобы ты сам решил.
Потому что есть вещи, которые надо решать самому.
Майор Эрл сделал шаг назад.
А Свайгерт усмехнулся и включил рацию.
– Признаться, я скорее рад, – сказал он. – Понимаешь, это может прозвучать не очень патриотично… Но будь все по-нашему, мне бы пришлось сегодня лгать в глаза всему человечеству. И потом остаток своих дней прожить во лжи. И Маккейну. И Президенту. И тебе. Мы все были бы обязаны постоянно врать людям. Кто-то скажет, это ложь во спасение. Коммунистическая угроза и так далее… Мир во всем мире… Национальный престиж опять-таки… Но мне кажется – может, я неправ? – что национальный престиж не покупается враньем. Рано или поздно нас разоблачат. И это будет такой удар по самолюбию нашей нации, которого она, ей-Богу, не заслужила. А ты как думаешь?
Эрл пожал плечами. В скафандре это было незаметно, но Свайгерт вроде бы понял.
Они медленно зашагали к луноходу.
Тот приподнял телекамеру и уставился на них.
И то ли он это сделал мягче, спокойнее, чем раньше, то ли просто ушло нервное напряжение, но жест лунохода показался Эрлу дружелюбным.
– А ракеты – да черт с ними, – сказал Свайгерт. – Зато теперь все точно знают, что американцы были на Луне.
И помахал луноходу.
Спереди у того были два больших объектива, словно глаза. В одном из них, наверное, шевельнулась пылинка или проскочил солнечный блик, но Свайгерту вдруг показалось, что луноход ему подмигнул.
Анна Ветлугина, Дмитрий Максименко
Бомба мира
Август 1880 года выдался в Петербурге на редкость холодным, и старожилы видели в этом плохое предзнаменование. В один из таких на редкость промозглых вечеров юная особа в сером капоре нервно прогуливалась взад-вперед по набережной Мойки. Коричневое платье немодного покроя выдавало в ней провинциалку, подол его, забрызганный крупной грязью, намекал о недавней долгой дороге, а загорелое голубоглазое лицо, обрамленное выцветшими прядями, – о крестьянском образе жизни. Вот только телосложение для крестьянки она имела слишком хрупкое.
За ее тонким силуэтом на пустынной набережной следили двое, стоявшие неподалеку у моста. Мальчик лет шести с черными испуганными глазами и кудлатый пес, вызывавший в памяти поросшие репейником пустыри. Барышня между тем размышляла о вещах крайне неприятных, отчего взгляд ее, обращенный на воду, выражал отчаяние.
…Она звалась Алевтиной и была дочерью покойного Николая Степановича Задонского, богатого крестьянина. Дед ее получил вольную после принятия конституции 1826 года и удачно разводил овец, из шерсти которых потом придумали валять валенки. Мать умерла в родах, отец же любил единственное дитя так сильно, что твердо решил дать ей образование не хуже, чем у детей потомственных дворян. С этой целью позвали одного месье, и спустя какое-то время нежная дружба его с тринадцатилетней ученицей зашла слишком далеко. Когда потрясенный отец выгнал мерзавца, последствия общения были заметны уже всем. Алевтина родила мальчика и назвала его на французский манер Грегуаром, хотя окрестили его, конечно, Григорием. Николай Степанович, будучи широкой души, решился признать внука и даже смог простить блудную дочь, но что-то надломилось в нем с тех пор. Убежденный трезвенник, начал он пить горькую и через три года умер, попав под лошадь.
…Пес и мальчик продолжали неотрывно следить за барышней, а она мучительно думала. Куда пристроить этих двоих, в первую очередь, конечно, сынишку? Этот черноглазый, не похожий на нее ребенок, как ни странно, приходился ей сыном. Она, впрочем, тоже не напоминала его мать, поскольку сама выглядела, как девчонка.
Волновал ее еще один вопрос, совсем нерадостный: удастся ли быстро и легко утонуть в реке, ведь покойный батюшка в свое время обучил ее недурно плавать.
Впереди изгибалась линия мрачных домов, уходящая к горизонту, над ней тускло поблескивал купол огромного собора. Какое в этом городе все большое… Алевтина и так с детства была малорослой и худощавой, а тут вообще мышкой себя почувствовала. Вот городище-то, этот Петербург. Вроде и столицей быть перестал, а поди ж ты! Раньше родное село казалось ей значительным по сравнению с соседней крошечной деревенькой. А тут такое обилие улиц, переулков и окон, за которыми прячутся незнакомые жизни… Толпы людей, куча повозок, снуют туда-сюда, того гляди раздавят. И все какие-то угрюмые, хоть и одеты многие щеголями. Зато река убрана чудо как красиво – таких набережных девушка даже представить себе не могла.
Сегодня утром, когда они, наконец, добрались до города, Алевтина чуть не заплакала от ужаса и беспомощности перед этим каменным муравейником. Только слезли путешественники на землю с попутной телеги, как тут же их облепили коробейники, а потом и попрошайки, говорящие на ломаном русском, – ни шагу ступить! Насилу отбились. Хорошо, еще Трезор зарычал вовремя. Но нельзя было праздновать труса, и она решительно распахнула перед голодным сыном дверь в какой-то трактир. Трезору велела ждать снаружи, пока не вынесет косточек.
И вот чудо: вдалеке, в гуще табачного дыма мелькнуло знакомое лицо, благородно обрамленное черными кудрями!
– Пьер! – закричала она что есть силы. Обедающие обернулись, но пропускать не спешили. Споткнувшись о чьи-то протянутые в проход ноги, Алевтина упала, а когда поднялась – увидела его почти рядом, он пробирался к выходу.
– Пьер… – выдохнула она, схватив его за рукав.
– Не имею чести знать вас, сударыня, – ответил он с ужасным акцентом и выскользнул за дверь. Тут же с улицы донесся лай Трезора.
Она хотела выбежать следом, но удержалась и все-таки купила два пирожка. Один дала сыну, а другим подманила убежавшего пса. Потом они все вместе случайно оказались на набережной, и там Алевтине пришла мысль утопиться. Но сначала нужно было обеспечить будущее этих двоих… Как она ни сдерживалась, слезы все-таки покатились по щекам. Трезор, несмотря на запрет, подошел и виновато вилял хвостом, а Грегуар мялся чуть поодаль. Шмыгнув носом, она отвернулась от них и чуть не наступила на ногу какой-то немолодой даме.
– Поосторожней, девонька, – голос звучал ласково, – чего плачешь?
Девушка хотела объяснить, но вместо этого вдруг зарыдала.
– Смотри-ка, красивая какая! – продолжала дама – А одета плохо. Пойдем со мной, на платье заработаешь, плакать больше не будешь.
Всхлипывая, Алевтина поманила рукой сына и приготовилась уже идти с незнакомкой, как вдруг раздался крик:
– Оставь ее в покое! Не терпится заработать, греховодница старая?
Через дорогу подбегала молодая женщина в белом платке, из-под которого выбились длинные косы. Глаза яростно сверкали из-под низко посаженных бровей.
Трезор залаял и начал принюхиваться, а пожилая госпожа резко отступила к парапету:
– Да мы просто разговариваем. Бедное дитя нуждается в утешении.
– Ты уже многих в своем заведении утешила! Смотри, городового позову!
После этих слов добрая дама поспешно удалилась, а женщина с косами сердито объяснила:
– Совсем стыд потеряли. Видят, девушка в горестных чувствах, и сразу как коршуны налетают!
Что с вами, сударыня? Может, и впрямь помощь нужна?
Алевтина с отчаяньем посмотрела на незнакомку:
– Мне некуда идти, понимаете… Я думала отыскать одного господина, но обозналась, кажется…
…Господин этот и был Пьер, тот самый месье. Когда он убегал от батюшкиного гнева, то успел только сказать возлюбленной, что едет в Петербург и, если обустроится там, непременно заберет ее к себе. Она терпеливо ждала, пока жизнь не стала невыносимой.
Вскоре после похорон отца в его богатом доме поселилась двоюродная тетушка с мужем и многочисленными детьми. Приехала она «следить за позорницей единственно из сострадания к несчастному братцу». Правда, этот благой порыв, кажется, нес в себе немало выгод для доброй родственницы, которая до того ютилась со всеми отпрысками в крохотной избенке. Алевтина терпеливо сносила тетушкино сострадание, утешаясь воспитанием сына. А родственница год от году все больше чувствовала себя хозяйкой. Постоянно попрекая сироту (и, к тому же, главную наследницу) куском хлеба, она к двадцатилетию Алевтины вместо подарка поколотила именинницу за разбитую чашку. Та молча собрала скромный узелок, взяла сына и пса Трезора, которого выкормила еще маленьким щенком, и пошла искать любимого.
– И теперь я совсем не знаю, что делать… – закончив рассказ, Алевтина опять всхлипнула. – А может, я просто подурнела, и он меня не узнал?
Женщина в платке хмыкнула недовольно:
– Вздор! Прекратите плакать. Мы сейчас же пойдем к нам в дом. К тому же я тороплюсь. Вас как зовут-то?
– Алевтина Задонская. Я, право, не могу с вами – со мной мой сын и Трезор еще, да и нам надо где-то остановиться. Благодарю вас покорно.
– Я не могу вас здесь оставить – вы непременно попадете в беду, да еще с ребенком. Мы идем к моей матери, на Среднюю Подьяческую, там можно пожить.
Незнакомка тряхнула косами и зашагала по набережной, не заботясь, успеют ли за ней. Волоча уставшего Грегуара за руку, Алевтина теперь мучилась новым вопросом: как начать беседу со случайной благодетельницей, если имя ее так и осталось неизвестным?
– Полагаю, все беды, приключившиеся с вами, имеют одну причину. – Алевтина едва не врезалась во внезапно сбавившую шаг спутницу. – Вы говорите, ваш покойный батюшка желал дать вам достойное образование. Очень хорошо. Но зачем он пригласил для этого француза? Ничего путного, как вижу, не вышло, и недаром: русским людям необходимо вернуться к истокам, а не пытаться жить на западный манер. Понимаете?
– Да… – Алевтина ничего не понимала, но не решилась прерывать столь ладную речь. Тут Грегуар начал тихо бормотать: «Хочу спатеньки», – а Трезор тоненько заскулил.
– Вы, верно, устали, – сказала незнакомка и ускорила шаг. – Ничего – повернем во второй переулок и будем дома. Вы же не станете спорить, что у России великое прошлое? Так вот, наше прозябание сейчас – вина тех, кто в двадцать пятом году совершил пагубную ошибку. Под видом гуманизма народ оторвали от земли и лишили истории.
Бедная девушка старательно кивала. Она окончательно потерялась в этом лабиринте улиц и домов с колоннами, полностью доверившись внезапной компаньонке.
– Смотрите, мы живем здесь. С собакой нельзя, у нас кошка. Пойдемте внутрь, там все и решим.
Алевтина привычно кивнула, но тут до нее дошел смысл слов, и она тихо ойкнула:
– Как?! Трезора нельзя здесь оставить, он же потеряется.
Благодетельница раздраженно поджала губы:
– В таком случае, сударыня, извольте ждать здесь сами. И с псом вам все равно придется попрощаться, если будете у моей матушки…
– Отчего же? – раздался приятный мужской голос за спиной Алевтины. – Какой красавчик! Больно лохматый только…
Сказавший это незнакомец имел отросшие волосы и бороду, как у попа, и лицо благородное и молодое.
Губы женщины с косами непроизвольно расплылись в улыбке, но тут же она опять собрала их в упрямую нитку:
– Вот именно: лохматый. Там блохи, Андрюша. И потом, Котофей Патрикеич. Ты хочешь, чтобы его хватил удар?
– Сонюшка, величие и философский склад души Котофея Патрикеича всегда будут ему защитой. К тому же, зачем пса именно в дом, вон, у дворника пустует будка. Давай я поговорю с дворником, а ты – с Варварой Степановной, я полагаю, ей еще не доложили о гостях?
– Ты прав. Кстати, – благодетельница бросила строгий взгляд на Алевтину, – я, кажется, не успела представиться. Софья Желябова, урожденная Перовская. А это мой муж Андрей. Он тоже из крестьян, как и вы. Идемте в дом, думаю, моя матушка не откажет приютить бедную девушку с ребенком.
…Варвара Степановна Перовская занимала в доме второй этаж. При всем благородстве происхождения, жила она небогато, изредка даже посылала служанку продавать английский фарфор на толкучке. Целыми днями вязала, поминутно роняя разноцветные клубки. Огромный белый Котофей Патрикеич провожал их глазами прирожденного хищника, но ни разу не соизволил сойти со спинки дивана.
Отца Софьи Алевтина ни разу не видела, только слышала от служанки, что тот большой начальник. Только странным казалось, что дочь его при этом давала уроки, а жена нуждалась. Впрочем, наверное, не уж так сильно, раз поселила у себя нахлебников и куском не попрекала, хотя и особенной любезности не выказывала.
Впрочем, Грегуара матушка Софьи даже полюбила, видимо, мечтала о внуке. И сказки ему рассказывала, и грамоте учила. С ним вместе пыталась постигнуть «Биржевые ведомости», которые зачем-то выписывала ее дочь.
А вот Алевтине не повезло. Не единожды говорилось ей, как нужно беречь честь смолоду. Да что там. Стоило в окно засмотреться, как Варвара Степановна бурчала:
– Опять за свое? Прошлого не воротишь, милая, полно. Когда уже за ум возьмешься?
Девушка и правда продолжала искать Пьера, в надежде, что он не узнал ее тогда в трактире, – но тщетно. Месье больше не встречался. Да и понятно – как найдешь человека без адреса в таком большом городе? Но она упорно каждый день бродила, всматриваясь в лица прохожих, заглядывая через мутноватые стекла витрин в лавки, гордо носившие слегка потрепанные вывески. Любила проходить мимо английского ювелирного салон Brindley Jewelry. Там на деревянных крючочках покачивались нежные тонкие витые колечки и сережки с голубыми прозрачными камушками. Они завораживали, заставляя остановиться. «Вот бы купить, – думала она и тут же осаживала себя. – Какие еще бирюльки, сына воспитать надо…»
…По ночам орали пьяные – не так, как в деревне, когда песню горланят, а как-то особо надсадно и безнадежно. Однажды под утро Алевтина проснулась от дальнего многоголосого шума – что-то грохотало, визжали женщины, потом звуки переместились ближе, по Средней Подьяческой пронесся топот и затих где-то в подворотнях.
Когда рассвело, Алевтина вышла осмотреться. В конце улицы стучали молотки – редкий звук для города, переставшего быть столицей. Из любопытства она отправилась на звук – рабочие починяли вход в ее любимый ювелирный салон. Богатую входную дверь с медной табличкой «Brindley Jewelry» кто-то разнес в щепки, витрина тоже была разбита.
– Погром-с, сударыня, обыкновенное дело. – Один из рабочих обратил внимание на девушку. – Кто их пойметь, чего они хочут… вроде ж бы за землю нашу родную, а зарплату платить вовремя никак… – Он вытер кулаком нос, раздосадовано махнул рукой и принялся прилаживать дверь.
Алевтина потопталась у салона, пожалев, что нельзя посмотреть колечки с сережками, и побрела на работу. Завтракать дома она избегала, по утрам Варвара Степановна обыкновенно пребывала в особенно дурном настроении.
Бурчание квартирной хозяйки угнетало бедную сироту. Она изо всех сил старалась быть полезной, но своим рвением в хозяйственных делах только вызвала недовольство служанки, которая начала опасаться за свое место.
Алевтина осмелилась немного пожаловаться Софье, когда та в очередной раз навестила мать.
– Вздор все эти ваши страдания! – ответила Желябова в своей обычной резкой манере. – Матушка столько денег отнесла пьяным мошенникам на паперть, пусть теперь делает настоящее доброе дело, кормит обездоленных. Впрочем… – она задумалась. – Вы же читаете с матушкой «Ведомости»?
Девушка робко кивнула.
– И вас не убивает это… это наше пресмыкание перед Западом?
Поделиться книгой: