I

Иоэль снял с полки безделушку и, приблизив к глазам, стал пристально разглядывать ее. Глаза у него болели. Маклер подумал, что Иоэль не расслышал вопроса, и повторил: «Пойдем взглянем на двор позади дома?» И хотя Иоэль уже принял решение, он медлил с ответом. Это вошло у него в привычку — не спешить с ответом на вопросы, даже самые простые: «Как поживаешь?» или «Что передавали в сводке новостей?» Как будто слова — это личное достояние, с которым нельзя легко расставаться.

Маклер ждал. Комнату обволакивало молчание. Она, эта комната, была обставлена с роскошью. Темно-синий ковер, большой и пушистый, поглощал звук шагов. Кресла, диван, кофейный столик красного дерева — все в английском стиле. Заграничный телевизор. Вазон с огромным филодендроном занимал угол, казалось изначально предназначенный именно для него. Камин из красного кирпича, и в нем — полдюжины поленьев, уложенных одно на другое так, что было ясно: все это устроено для красоты, а не для огня. У окошка для подачи блюд стоял черный обеденный стол и шесть черных стульев с высокими спинками. Только картины сняли — на стенах остались светлые прямоугольники. Через отворенную дверь была видна кухня — скандинавская, заполненная новейшими электроприборами. Да и четыре спальни, которые он осмотрел раньше, ему вполне подходили…

Глазами и пальцами исследовал Иоэль безделушку, которую снял с полки. Это была работа любителя — маленькая статуэтка, изображающая хищника из семейства кошачьих. Вырезанная из коричневого оливкового дерева и покрытая несколькими слоями лака. В разинутой пасти зверя поблескивали зубы. Две передние лапы распростерты в великолепном броске, правая задняя — тоже в воздухе, мускулы еще сжаты в живом усилии прыжка. И только одна лапа не давала животному окончательно оторваться от земли, удерживая его на стальной подставке. Тело, взметнувшееся под углом в сорок пять градусов, было полно такого напряжения и мощи, что Иоэль почти физически ощутил боль прикованной к подставке лапы и отчаянность силой остановленного рывка. Ему показалось, что в статуэтке есть нечто неестественное, даже невозможное, хотя художнику и удалось подчинить себе материал, точно передать изумительную кошачью пластику. Нет, это вовсе не было любительской поделкой. Челюсти, когтистые лапы, напряженный изгиб хребта, пружинящие мускулы, втянутый живот, грудная клетка, распираемая мощным дыханием, даже уши зверя, оттянутые назад и почти вплотную прижатые к голове, — за тщательной проработкой и четкой выразительностью каждой детали ощущалась некая тайна, вызов, смело брошенный ограниченным возможностям материала. Менее пристальный взгляд не нашел бы в этой вырезанной из дерева статуэтке никакого изъяна: казалось, вырвавшись из древесного плена, она обрела подлинную жизнь, в ней ощущались и беспощадность, и энергия, и едва ли не сексуальность. И тем не менее что-то было не так. Что-то вводило в обман, было преувеличенным — то ли слишком законченным, то ли не вполне завершенным. В чем таился просчет, Иоэлю уловить не удавалось. Глаза у него болели. Вновь проснулось подозрение, что перед ним работа любителя. Но в чем же изъян? Легкое раздражение, ощутимое физически, вскипало в нем. И вместе с тем на миг возникло желание встать на цыпочки и потянуться… Быть может, дело было в том, что статуэтка, в которой таился некий подспудный порок явно нарушала законы гравитации: взвешиваемая в руке, фигурка хищника казалась тяжелее подставки, от которой он стремился оторваться и к которой был прикован в той единственной точке, где задняя лапа соприкасалась с тонкой стальной пластиной. Именно на этой точке сосредоточил теперь Иоэль свой взгляд. Он обнаружил, что лапа как бы погружена в миллиметровое углубление, высеченное в стальной поверхности. Вот только как это сделано?

Волна глухого гнева начала подниматься в нем, когда, перевернув статуэтку, он не нашел на обратной стороне ни малейшего признака винтовой нарезки, которой, по его предположению, обязательно полагалась там быть — иначе как же лапа крепится к подставке? Он снова и снова переворачивал статуэтку: но и в дереве, между когтями задней лапы, не было даже намека на винт. Так что же останавливает полет, что удерживает взметнувшегося в прыжке хищника? Без сомнения, это не клей. Вес фигурки не позволил бы ни одному из знакомых Иоэлю материалов надолго приковать зверя к плоскости: слишком незначительна была площадь соединения, притом что корпус резко выдавался вперед под острым углом.

…Может, пришло время сдаться и завести очки для чтения? Сорокасемилетний вдовец, досрочно вышедший на пенсию, человек, свободный едва ли не во всех отношениях, он устал — к чему упорствовать и отрицать очевидную истину? Он заслужил право на отдых и нуждается в нем. Иногда ощущает резь в глазах, порой буквы расплываются, как в тумане, особенно ночью, при свете настольной лампы…

И все-таки главные вопросы остались без ответа: если хищник тяжелее подставки и в рывке почти целиком оказывается за ее пределами, то следовало бы ожидать, что вся конструкция перевернется. Крепление на клею давно бы уже рассохлось. В чем заключается неуловимый изъян столь совершенного зверя? И откуда это ощущение, что изъян существует? И если скрыт здесь некий хитроумный прием, то в чем же хитрость?

Наконец с глухим раздражением — Иоэля, считавшего себя человеком сдержанным и хладнокровным, раздражала и собственная подверженность гневу, — он схватил хищника за шею и попытался, не прикладывая силы, разрушить чары, освободить великолепного зверя от мук таинственного притяжения. Может быть, тогда исчезнет и этот непостижимый изъян?

— Оставьте, — сказал маклер. — Жалко. Ведь вы его чуть-чуть не сломали. Давайте пойдем и посмотрим сарай для садовых инструментов. Садик выглядит несколько запущенным, но его запросто можно привести в порядок за полдня.

Осторожно, медленно, почти ласково обвел Иоэль мизинцем вокруг места, где неведомым образом живое скреплялось с неживым. Нет, все-таки статуэтка не работа любителя — она произведение мастера, наделенного и хитроумием, и творческой потенцией. Смутное воспоминание о византийском рисунке, изображающем Распятие, на мгновение возникло перед его мысленным взором. В том рисунке тоже было нечто непостижимое, что разум отказывался принять, и это причиняло боль. Он дважды кивнул, словно соглашаясь с самим собой после внутреннего спора. Дунул, удаляя со статуэтки невидимую пылинку, а может, следы своих пальцев, и с грустью вернул ее на полку, туда, где она стояла среди других безделушек, между вазой из синего стекла и медной чашей.

— Ладно, — сказал он. — Я беру.

— Простите?

— Я решил взять.

— Что «взять»? — смущенно переспросил маклер, с некоторым подозрением глядя на клиента.

Человек казался ему сосредоточенным, глубоко окопавшимся в своем внутреннем мире, суровым и упрямым, но одновременно и несколько рассеянным. Он продолжал стоять не двигаясь перед полкой, спиной к маклеру.

— Эту квартиру, — произнес Иоэль спокойно.

— Прямо так? Не осмотрев садик? И сарай?

— Я же сказал: беру.

— И согласны платить девятьсот долларов в месяц? За полгода вперед. Расходы по эксплуатации за ваш счет, а также и все налоги…

— Идет.

— Если бы все мои клиенты были такими, как вы, — рассмеялся маклер, — я бы целый день проводил на море. Мое хобби — парусный спорт. Но прежде не проверите ли вы стиральную машину и газовую плиту?

— Положусь на вас. Если возникнут проблемы, мы найдем друг друга. Давайте отправимся в ваш офис и покончим с бумагами.

II

В машине, на пути из пригородного поселка Рамат-Лотан в офис, расположенный в центре Тель-Авива, на улице Ибн-Габироль, говорил только маклер. Он толковал о положении дел на рынке квартир, о катастрофическом падении акций на бирже, о новой экономической политике, казавшейся ему полным бредом, и о нынешнем правительстве, которое надо послать — сами знаете куда. Объяснил Иоэлю, что владелец квартиры, его знакомый, Иоси Крамер, начальник отдела израильской авиакомпании «Эль-Аль», неожиданно получил назначение в Нью-Йорк сроком на три года, причем на сборы ему дали меньше двух недель. Вот он и умчался, сорвав с места жену и детей, чтобы успеть перехватить квартиру другого израильтянина, которого перевели из Нью-Йорка в Майами.

Человек, сидевший в машине справа от него, был не из тех, кто способен в последний момент отказаться от принятого решения. Клиент, который в течение полутора часов осмотрел две квартиры, а третью решил взять, не торгуясь, через двадцать минут после того, как переступил порог, уж не сорвется с крючка. И все же маклер считал, что из чувства профессионального долга обязан убедить молчуна, сидящего рядом, что сделку тот заключил отличную. А еще ему очень уж хотелось узнать хоть что-нибудь о незнакомце, человек этот всем своим обликом будил любопытство: движения его были странно медлительны, в густой сетке резких морщинок у глаз, казалось, застыла легкая насмешливость, но по тонким губам ни разу не пробежала даже тень улыбки.

И маклер перечислял достоинства квартиры: дом рассчитан на две семьи, построен в престижном пригороде всего восемь—девять лет назад, и построен по всем правилам искусства — он даже произнес это по-английски: state of the art. А соседи за стенкой — американцы, брат и сестра, люди солидные, приехавшие из Детройта и, похоже, представляющие какой-то благотворительный фонд. Во всяком случае, тишина и покой гарантированы. Вся улица — это ухоженные виллы. Для автомашин устроены крытые стоянки. Торговый центр и школа всего в двухстах метрах от дома. Море — в двадцати минутах ходьбы. И до города рукой подать. А сама квартира — вы же видели — обустроена и обставлена perfect, — по высшему разряду, потому что Крамеры (те, что сдают квартиру) знают толк в отличных вещах, да и вообще, когда речь идет о доме одного из руководителей авиакомпании «Эль-Аль», можно не сомневаться, что все там куплено за границей, все — первый класс, включая оборудование и всяческие приспособления (он опять произнес это по-английски: fittings and gadgets). «А у вас глаз острый, это сразу видно, и решения вы умеете принимать быстро. Если бы все мои клиенты походили на вас… впрочем, это я уже говорил. А могу ли я узнать, чем вы занимаетесь?»

Иоэль обдумывал ответ, словно пинцетом выбирал каждое слово. Наконец обронил:

— Государственный служащий. — И опять ушел в себя.

…Снова и снова прикасался он кончиками пальцев к крышке маленького отсека для документов, расположенного на приборной панели автомобиля и оказавшегося сейчас прямо перед ним. Задерживал на мгновение пальцы на темно-голубой пластмассовой поверхности, а затем отрывал — то резко, то мягко, то с каким-то неосознанным лукавством. И прикасался вновь… Но толчки движущегося автомобиля мешали ему прийти к какому-либо выводу. И в сущности, он не знал — в чем заключается вопрос. У Распятого на том византийском рисунке девичье лицо, несмотря на бороду…

— А жена ваша? Она работает?

— Умерла.

— Примите мои соболезнования, — произнес маклер вежливо. И, чтобы загладить неловкость, добавил: — У моей жены тоже проблемы. Страшнейшие головные боли, а врачи не знают от чего. А дети ваши? Какого они возраста?

И вновь возникло ощущение, что Иоэль мысленно выверяет каждый факт и каждую формулировку, прежде чем дать ответ:

— У меня только одна дочь. Ей шестнадцать с половиной.

Маклер усмехнулся и сказал с оттенком интимности, стремясь преодолеть отчужденность, заложить основы мужского братства:

— Нелегкий возраст, а? Ухажеры, кризисы, денежки на наряды и все такое… — И добавил: — Позволено ли мне будет спросить, зачем же в таком случае четыре спальни?

Иоэль не отвечал. Маклер извинился: разумеется, это не его дело, он спросил просто так, как говорится, из любопытства. У него у самого два сына, девятнадцати и двадцати лет. Всего-то и разница между ними — год с четвертью. Представляете? Оба в армии, в боевых частях; счастье еще, что уже закончилась эта дурацкая заваруха в Ливане, если она и вправду закончилась. Жаль, конечно, что все завершилось такой вздрючкой… Говоря так, он лично весьма далек от того, чтобы поддерживать леваков или кого-то в этом роде… А что вы думаете по этому поводу?

— С нами будут жить две пожилые женщины, — своим низким, ровным голосом ответил Иоэль на предыдущий вопрос. — Бабушки. — И как бы завершая беседу, закрыл глаза. Именно в них сконцентрировалась вся его усталость. Про себя он почему-то повторял слова, которые только что употребил маклер: ухажеры, кризисы, море, до города — рукой подать.

Маклер не умолкал:

— Давайте как-нибудь познакомим вашу дочь с моими ребятами? Может, кому-то из них выпадет козырная карта?.. Я нарочно въезжаю в город этой дорогой, а не той, по которой обычно ездят все. Небольшой крюк, зато на четыре, а то и на пять проклятых светофоров меньше. Кстати, я сам тоже живу в Рамат-Лотане. Недалеко от вас. То есть недалеко от той квартиры, которая вам приглянулась. Я оставлю вам свой домашний телефон, можете позвонить, если возникнут какие-либо проблемы. Но проблем не будет. Просто позвоните, когда захотите. Я рад буду поездить с вами по окрестностям и показать, где что находится. А главное, запомните: если вы отправляетесь в город в часы пик, надо въезжать только отсюда. Когда я служил в армии, в артиллерии, у нас командовал батальоном Джимми Галь, одного уха у него не было — может, слышали? Так вот он, бывало, говаривал: «Между двумя точками можно провести только одну прямую, но на этой прямой полно ослов». Вам это знакомо?

Иоэль сказал:

— Благодарю вас.

Маклер продолжал болтать что-то про армию в прежние времена и теперешнюю, потом, сдавшись, включил радио, как раз посреди дурацкой рекламы. И вдруг, словно коснулось его наконец-то дуновение печали, исходившей от человека, что сидел справа, он переключил радио на программу классической музыки.

Дальше ехали молча.

Летний Тель-Авив в половине пятого дня, был жарок и влажен, Иоэлю казалось, что город истекает раздражением и потом. Иерусалим, напротив, представлялся ему городом зимним, окутанным дождевыми облаками, погруженным в сероватые сумерки.

По радио передавали музыку эпохи барокко. Иоэль сжал пальцы и спрятал руки между коленями, словно пытаясь согреть их. Внезапно он почувствовал облегчение, как будто нашел искомое. У хищника не было глаз. Все-таки скульптор не более чем любитель — забыл вырезать глаза. Или все-таки глаза были, только не там, где положено? Или они разной величины? Необходимо это проверить. Во всяком случае, отчаиваться рано.

III

Иврия умерла шестнадцатого февраля. В тот день в Иерусалиме шел проливной дождь. В половине девятого утра, когда сидела она с чашкой кофе за маленьким письменным столом у окна своей комнатки, внезапно отключилось электричество. Около двух лет назад Иоэль купил для нее эту комнатку у соседа, жившего за стеной, и присоединил к их квартире, в престижном иерусалимском районе Тальбие. В задней стене кухни был пробит проход и установлена массивная коричневая дверь, которую Иврия обычно запирала, когда работала. И когда спала — тоже. Дверной проем, прежде соединявший комнатку с гостиной соседа, был заложен бетонными блоками, заштукатурен и дважды побелен, но и по сей день его контуры все еще различались на стене, за кроватью, на которой спала Иврия. Свою новую обитель — она называла ее «студией» — Иврия обставила с монашеским аскетизмом. Кроме узкой железной койки были там платяной шкаф и глубокое, грубо сколоченное кресло, принадлежавшее ее покойному отцу, который родился, жил и умер в Метуле, самом северном городке страны. Иврия тоже родилась и выросла в Метуле.

Между креслом и кроватью стоял у нее медный, украшенный гравировкой светильник. На стене, отделяющей «студию» от кухни, повесила Иврия карту графства Йоркшир. Пол в комнатке оставался голым. И были там металлический письменный стол, — какие попадаются в конторах, два таких же стула и книжные полки, тоже металлические. Над столом прикрепила она три небольшие черно-белые фотографии — руины монастырей, выстроенных в романском стиле и относящихся примерно к десятому веку. На письменном столе стоял вставленный в рамку портрет ее отца; Шалтиэль Люблин, грузный человек с усами, как у моржа, был снят в форме офицера британской полиции…

Именно здесь решила она укрыться от повседневных домашних забот, чтобы завершить наконец свою работу по английской литературе на соискание второй университетской степени. Называлась эта работа «Позор в мансарде: взаимоотношения полов, любовь и деньги в творчестве сестер Бронте». Каждое утро, когда Нета уходила в школу, Иврия ставила на проигрыватель пластинку; тихо звучал джаз или регтайм. Она надевала квадратные очки без оправы — такие носили когда-то семейные доктора, педантичные и внимательные, — включала настольную лампу, ставила перед собой чашку кофе и погружалась в книги и записи. С детства привыкла она писать обыкновенной ученической ручкой, которую то и дело, примерно через каждые десять слов, приходилось обмакивать в чернильницу…

Была она худенькой, хрупкой, с тонкой, как рисовая бумага, кожей. Светлые глаза с длинными ресницами. Светлые, уже сильно тронутые сединой волосы падали на плечи. Почти всегда была она одета в гладкую белую блузку и белые брюки. Не имела обыкновения подкрашиваться и не носила никаких украшений, если не считать обручального кольца, надетого почему-то на мизинец правой руки. Ее детские пальчики всегда были холодными, летом и зимой, и Иоэль любил их прохладное прикосновение к его обнаженной спине. Любил прятать эти пальчики в своих широких грубоватых ладонях — словно отогревал замерзших птенцов. Порой ему казалось, что слух улавливает шелест бумаг через пространство трех разделявших их комнат, за тремя закрытыми дверями. Иногда она вставала, на какое-то время замирая у окна, из которого была видна лишь запущенная лужайка позади дома да высокий забор из иерусалимского камня. Вечерами она обычно сидела, затворясь за своим столом, зачеркивала и переписывала заново сделанное утром, рылась в словарях, выясняя, чтО значило то или иное английское слово столетие назад.

Иоэль большую часть времени отсутствовал. Когда же выпадало ему ночевать дома, было у них заведено встречаться на кухне и пить вдвоем чай со льдом летом или какао зимой — перед тем как они отправят спать, каждый в свою комнату. Между Иврией и ним, так же как между нею и Нетой, существовал негласный уговор: в ее комнату не заходят без крайней необходимости. Здесь, по другую сторону кухни, в восточных «отрогах» их квартиры лежала ее территория. Всегда защищенная массивной коричневой дверью.

Спальню — с широкой двуспальной кроватью, комодом и двумя зеркалами — унаследовала Нета. Она развесила на стенах портреты любимых ею израильских поэтов: Альтермана, Леи Гольдберг, Штайнберга и Амира Гильбоа. На тумбочках по обеим сторонам кровати, на которой прежде спали ее родители, встали две вазы с высушенными колючками, собранными в конце лета на пустынном горном склоне рядом с больницей, до наших дней сохранившей название «Дом прокаженных». На полке у Неты лежали партитуры — она любила их читать. Хотя ни на каком музыкальном инструменте не играла.

Что же до Иоэля, то он обосновался в комнате, где провела детство его дочь. Там было маленькое окно; из него открывался вид на городской квартал, за которым издавна закрепилось имя Мошава Германит — Немецкая слобода, и на известную с евангельских времен гору Дурного Совета. Он не дал себе труда что-нибудь изменить в комнате. Тем более что подолгу бывал в отъезде. Около десятка кукол разных размеров стерегли его сон, когда ночевал он дома. Да еще большой цветной плакат, на котором спящий котенок прильнул к огромной, похожей на волка собаке; на морде пса застыло выражение величайшей ответственности, какое бывает обыкновенно у пожилых банкиров. Единственное новшество, введенное Иоэлем, состояло в том, что, вскрыв в углу комнаты плиточный пол и убрав восемь плиток, он установил там свой сейф и наглухо закрепил, залив бетоном. В этом сейфе держал он два пистолета разных систем, коллекцию подробных карт столиц и провинциальных городков, шесть заграничных паспортов и пять водительских удостоверений, пожелтевшую от времени английскую брошюру «Бангкок ночью», небольшую сумку с лекарствами первой необходимости, два парика, несколько комплектов туалетных и бритвенных принадлежностей, которыми он пользовался в поездках, разные головные уборы, складной зонт и плащ-дождевик, две пары накладных усов, писчую бумагу и фирменные конверты различных отелей и учреждений, калькулятор, маленький будильник, расписания самолетов и поездов, записные книжки с номерами телефонов, три последние цифры которых были проставлены в обратном порядке.

С тех пор как в доме были введены все эти новации, кухня стала местом общения для всех троих. Здесь происходили «встречи на высшем уровне». Главным образом по субботам. Гостиная, которую Иврия обставила мебелью спокойных тонов — в соответствии с иерусалимской модой начала шестидесятых годов, — служила в основном местом, где они смотрели телевизор. Когда Иоэль бывал дома, случалось, что в девять часов вечера все трое выходили из своих комнат, чтобы посмотреть программу новостей «Взгляд», а иногда еще и английскую драму из серии «Театральное кресло».

И только когда в гости приходили бабушки — а приходили они всегда вдвоем, — гостиная выступала в изначально предназначенной ей роли. Подавали чай, блюдо с фруктами, ели пирог, принесенный бабушками. Раз в несколько недель Иврия и Иоэль устраивали ужин в честь тещи и свекрови. Вкладом Иоэля обычно бывал салат с богатым набором овощей, нарезанных безукоризненно тонко и приправленных специями, — готовить его Иоэль научился еще в дни юности, в кибуце. Обсуждались новости, беседовали на разные темы. Излюбленной темой бабушек были литература и искусство. О делах семейных обычно не говорили.

Авигайль, мать Иврии, и Лиза, мать Иоэля, обе были женщинами стройными, элегантными, с прическами, вызывавшими в памяти японское искусство икебаны. С годами они все больше становились похожи друг на друга; по крайней мере, так казалось с первого взгляда. Лиза носила изящные серьги и тонкое серебряное ожерелье, макияж ее был едва заметен. Авигайль имела обыкновение по-молодежному повязывать вокруг шеи шелковые косынки, которые оживляли ее серые костюмы, подобно цветочным клумбам, разбитым вдоль обочины бетонной дороги. Ее излюбленным украшением была маленькая брошь из слоновой кости, формой напоминавшая перевернутую вазу. Более внимательный взгляд замечал первые признаки того, что Авигайль, по-славянски румяная, склонна к полноте тогда как Лиза в будущем, скорее всего, съежится и как бы усохнет. Вот уже шесть лет жили они вместе в двухкомнатной квартире Лизы на улице Радак, в респектабельном иерусалимском квартале Рехавия. Лиза была активисткой организации, призванной помогать солдатам Армии обороны Израиля, Авигайль — членом комитета помощи детям, попавшим в беду.

Другие гости бывали в доме крайне редко. У Неты, в силу обстоятельств, не имелось близких подруг. В свободное от школы время она ходила в городскую библиотеку. Или лежала в своей комнате и читала. До самой полуночи лежала и читала. Иногда она ходила с матерью в кино или театр. Бабушки брали ее с собой на концерты. Случалось, она в одиночестве шла собирать колючки на поляну за «Домом прокаженных». Или посещала вечера поэзии, литературные диспуты.

Иврия редко выходила из дому. Работа двигалась к концу и поглощала все ее время. Иоэль устроил так, что раз в неделю являлась женщина убрать квартиру, и этого было достаточно — в доме всегда царили чистота и порядок. Дважды в неделю Иврия отправлялась на автомобиле за покупками. Одежду они приобретали редко. Иоэль не имел обыкновения привозить из поездок набитые чемоданы, но дни рождения не забывал никогда, так же как и годовщину свадьбы, которая выпадала на первое марта. У него был наметанный глаз на качественные и недорогие вещи, благодаря чему — будь то в Париже, Нью-Йорке или Стокгольме — ему удавалось выбрать себе прекрасные свитера по вполне приемлемой цене, изысканные блузки — для дочки, белые брюки — для жены, шарф, пояс, косынку — для тещи или матери.

Случалось, после полудня знакомая Иврии заходила выпить чашечку кофе и побеседовать вполголоса. Иногда заглядывал сосед Итамар Виткин — «убедиться, есть ли тут признаки жизни» или «проверить, как поживает моя бывшая комната, где вечно царил беспорядок». И оставался, чтобы поговорить с Иврией о временах, когда Палестина была подмандатной территорией Великобритании. Вот уже несколько лет в доме не раздавалось громкого голоса. И отец, и мать, и дочь — все были достаточно чуткими, чтобы не мешать друг другу. Если уж разговаривали, то мягко и вежливо. И не вторгались на «чужую территорию». Собираясь по субботам на кухне, обсуждали предметы отвлеченные, интересующие всех троих: существует ли разумная жизнь на других планетах, возможно ли сохранение экологического равновесия без отказа от преимуществ технического прогресса. Подобные проблемы возбуждали в них живой интерес, но никогда они не перебивали друг друга. Порой коротко обговаривались и практические вопросы: покупка новой обуви к зиме, ремонт посудомоечной машины, стоимость разных систем отопления квартиры или замена аптечки на более современную. О музыке говорили редко — по причине расхождения вкусов. Политика, состояние Неты, работа, которую должна была завершить Иврия, так же как и дела Иоэля, никогда не упоминались.

Иоэль исчезал надолго, однако с педантичной точностью — насколько позволяли обстоятельства — извещал о времени своего возвращения. Подробностей никогда не сообщал, ограничиваясь упоминанием «заграницы». Исключая субботние трапезы, каждый член семьи ел отдельно, в удобное ему время. Соседи в квартале Тальбие, основываясь на каких-то слухах, пришли к выводу, что Иоэль связан по работе с иностранными инвесторами, и это объясняло все: чемодан и переброшенное через руку зимнее пальто в разгар лета, отъезды и возвращения под утро из аэропорта на такси. Его теща и мать верили — или делали вид, что верят, — будто Иоэль выполняет государственное задание, совершает за границей оборонные закупки. Обе они редко интересовались тем, где это он так простыл или откуда вернулся загорелым, поскольку давно усвоили: ответы будут уклончивыми, вроде: «В Европе» или «На солнце». Иврия знала, но подробности не вызывали в ней любопытства. Что понимала или о чем догадывалась Нета, сказать трудно.

В доме было три стереоустановки: в студии у Иврии, в «кукольной комнате» у Иоэля и в изголовье двуспальной кровати Неты. Поэтому двери почти всегда оставались закрытыми и мелодии — в каждой комнате своя — звучали приглушенно. Здесь неизменно считались друг с другом. И старались друг другу не мешать. Может быть, только в гостиной звуки иногда странным образом переплетались. Но она пустовала. Вот уже несколько лет она стояла прибранной, чистой и безлюдной. И только ради визита бабушек, каждый покидал из свою комнату, и все собирались в гостиной.

IV

Несчастье случилось так…

…Осень пришла и миновала. За ней наступила зима. И на балконе в кухне обнаружилась окоченевшая птица. Нета взяла ее в свою комнату и попыталась отогреть. Отпаивала кукурузным отваром, впрыскивая его пульверизатором прямо в клюв. К вечеру птица отошла, стала летать по комнате, отчаянно щебеча. Нета открыла окно, и птица выпорхнула. Утром на ветках деревьев, уже давно — со времени осеннего листопада — голых, расселись пернатые гости. Может, была среди них и та птица. Как знать?..

Когда утром, в половине девятого, прекратилась подача электричества, Нета была в школе, а Иоэль — в другой стране. Видимо, Иврия сочла, что в «студии» темно. В Иерусалиме было сумеречно из-за низких туч и тумана. Она вышла и спустилась к автомобилю, припаркованному между бетонными опорами, на которых стоял их дом. Скорее всего, намеревалась взять из багажника мощный электрический фонарь, который Иоэль привез из Рима. Спускаясь, она заметила на заборе свою ночную рубашку, слетевшую с веревки на балконе, и направилась к ней. Тут и наткнулась на порванный ветром электропровод. По всей вероятности, приняла его за бельевую веревку. А может, и поняла, что это такое, но решила, вполне резонно, что провод обесточен, раз электроэнергия не подается. Она протянула руку, чтобы приподнять провод и пройти под ним. Или просто оступилась и наткнулась на него? Теперь не узнаешь… Но подача электроэнергии не прекращалась: короткое замыкание произошло в самом доме. Провод был под током. Из-за того что вокруг все пропиталось влагой, электрический разряд, по-видимому, прошил ее молниеносно, и она не успела ничего почувствовать.

Была и вторая жертва — Итамар Виткин, сосед, живший за стеной. Тот самый, у которого Иоэль два года тому назад купил комнату. Было ему около шестидесяти, он владел грузовиком-рефрижератором. Вот уже несколько лет жил один. Дети выросли и отдалились, жена оставила Иерусалим, а заодно и его (потому-то и отказался он от комнаты, продав ее Иоэлю). Должно быть Итамар Виткин увидел из своего окна, что стряслось, и поспешил вниз на помощь. Их обнаружили лежащими в луже, едва ли не в объятиях друг друга. Мужчина еще был жив. Поначалу его пытались откачать — делали искусственное дыхание, хлопали по щекам. Он отдал богу душу в машине скорой помощи по дороге в медицинский центр «Хадасса».

Среди соседей по дому распространилась иная версия происшедшего, но Иоэля это не интересовало.

Соседи считали Виткина человеком странным. С наступлением сумерек он, случалось, забирался в кабину своего грузовика и, неуклюже — едва ли не наполовину — высунувшись из окошка, почти четверть часа играл перед прохожими на гитаре. Прохожих было немного, благо улица располагалась в стороне от магистралей. Люди останавливались послушать, но спустя минуты три-четыре, пожав плечами, продолжали свой путь. Он всегда, зимой и летом, работал по ночам, развозя молочные изделия по магазинам. Возвращался домой к семи утра. Из-за разделявшей квартиры общей стены доносились порой увещевания, с которыми он, прервав игру, обращался к своей гитаре. Голос его звучал мягко, словно уговаривал он стыдливую женщину. Был он грузным и вялым. Ходил почти всегда в майке и широченных штанах цвета хаки. Двигался так, словно постоянно опасался сделать неверный шаг и совершить что-либо непоправимо ужасное. Позавтракав или пообедав, он обычно выходил на балкон и рассыпал хлебные крошки птицам. Птиц он тоже увещевал ласковыми словами. Иногда летними вечерами Виткин, в своей серой майке, усаживался на балконе в плетеное кресло и наигрывал щемящие сердце русские мелодии, предназначенные, скорее всего, для балалайки, а не для гитары.

Несмотря на все странности, соседи находили его симпатичным. Не пожелав быть избранным в домовой комитет, он тем не менее добровольно принял на себя обязанности постоянного дежурного по подъезду и даже установил за свой счет два горшка герани по обеим сторонам от входной двери. Если с ним заговаривали или просто спрашивали, который час, лицу его разливался восторг, как у ребенка, неожиданно получившего замечательный подарок.

У Иоэля все это не вызывало ничего, кроме легкого раздражения.

Когда Виткин умер, объявились три его взрослых сына с женами и адвокатами. Все эти годы они не утруждали себя визитами к отцу. Теперь же прибыли, по-видимому, для того, чтобы поделить имущество и выполнить формальности, необходимые для продажи квартиры. Не успели они вернуться с похорон, как разразился скандал. Двое из женщин кричали так, что было слышно соседям. Потом еще два или три раза наведывались адвокаты в сопровождении профессионального оценщика недвижимости. Но и спустя четыре месяца после несчастья, когда Иоэль уже готовился к переезду из Иерусалима, квартира соседа все еще стояла пустой, со спущенными жалюзи, запертой на все замки. Однажды ночью Нете послышалась из-за стены приглушенная музыка. Но, по ее словам, не гитара, а виолончель. Утром она рассказала об этом Иоэлю. Он предпочел промолчать. Довольно часто обходил он молчанием то, о чем рассказывала ему дочь.

В подъезде, над почтовыми ящиками, висело пожелтевшее, подписанное домовым комитетом траурное извещение. Несколько раз собирался Иоэль снять его, но так и не собрался. Извещение содержало ошибки: в нем сообщалось, что жильцы потрясены трагической, безвременной кончиной дорогих соседей госпожи Иврии Равив и господина Эвиатара Виткина и выражают соболезнование семьям покойных. Равив была фамилия, которую выбрал Иоэль, чтобы пользоваться ею в повседневной жизни. Снимая квартиру в Рамат-Лотане, он предпочел назваться Равидом, хотя инее имел для этого никаких видимых оснований. За день до несчастья он зарегистрировался в одном из отелей Хельсинки под именем Лайонела Харта. Нету всегда называли Нетой Равив, исключая тот единственный год, когда она была совсем маленькой и семья жила в Лондоне: тогда, в силу возложенной на Иоэля миссии, им дали совсем другую фамилию. Мать его носила имя Лиза Рабинович. Иврия все годы учебы в университете, продолжавшейся — с перерывами — пятнадцать лет, сохраняла свою девичью фамилию, Люблин. Что же до пожилого соседа, любителя гитары, нашедшего свою смерть во дворе, под дождем, в объятиях «госпожи Равив», что дало повод для всяческих пересудов, он звался Итамар Виткин. Итамар, а не Эвиатар, как было напечатано в траурном извещении. Но Нета сказала, что имя Эвиатар ей лично нравится. Впрочем, какая разница, что это меняет?..

V

Разочарованный и усталый, вернулся он на такси в отель «Европа» в половине одиннадцатого вечера. Шестнадцатого февраля. Прежде чем подняться к себе в номер, он намеревался выпить в баре джина с тоником и мысленно проанализировать встречу. Инженер из Туниса, ради которого он прибыл в Хельсинки и с которым встретился в буфете на железнодорожном вокзале, казался ему мелкой рыбешкой: запрашивал невесть что, а предлагал залежалый товар. В частности, материал, переданный на этот раз, оказался довольно банальным. Хотя во время беседы он всеми способами пытался создать впечатление, что к следующей встрече, если таковая состоится, доставит все сокровища «Тысячи и одной ночи». Причем как раз из той сферы, которая была предметом давних устремлений Иоэля.

Однако взамен просил он не денег. Напрасно Иоэль повторял слово «бонус», пытаясь таким образом сыграть на корыстолюбии. В этом пункте — и только в нем — тунисец не выглядел человеком «с гнильцой»; он стоял на своем: деньги ему не нужны. Речь шла о вознаграждении отнюдь не материального свойства. И в глубине души Иоэль совсем не был уверен в реальности подобного вознаграждения. Тем более без соответствующих указаний сверху. Даже если выяснится, что человек располагает первоклассным материалом, в чем Иоэль весьма сомневался. На том он и кончил с тунисским инженером, пообещав позвонить на следующий день, чтобы установить порядок контактов.

Этим вечером собирался он лечь спать пораньше. Глаза его устали до такой степени, что было больно смотреть. Калека в инвалидном кресле, увиденный им на улице, то и дело встревал в мысли, поскольку казался знакомым. Не то чтобы действительно знакомым, но, и не совсем чужим. Каким-то образом был он связан с кем-то, кого очень даже стоит вспомнить.

Однако вспомнить не удавалось.

Портье настиг его у входа в бар: «Простите, сэр! В последние несколько часов четыре или пять раз звонила дама, назвавшаяся госпожой Шиллер. Оставила срочное сообщение господину Харту — просьбу позвонить его брату сразу же по возвращении в гостиницу».

Иоэль поблагодарил. Отказался от намерения посетить бар. Он все еще был в зимнем пальто и потому сразу же повернулся и вышел на заснеженную улицу, где в столь поздний час не попадалось прохожих, да и машины почти не проезжали. Он стал спускаться вниз по улице, поглядывая через плечо назад, но видел лишь лужицы желтого света на белом снегу. Решил было свернуть направо, но раздумал и свернул налево. Протопал по мягкому снегу целых два квартала, пока не нашел наконец телефонную будку. Вновь осмотрелся вокруг: ни души. Снег то голубел, то розовел в струящемся от фонарей свете, словно кожа, пораженная какой-то болезнью. Он позвонил в Израиль, в свое ведомство. «Братом» — при необходимости экстренной связи — назывался сам Патрон. В Израиле было около полуночи. Патрон приказал ему немедленно вернуться домой. Он ничего не пояснил, а Иоэль ни о чем не спрашивал. В час ночи он уже летел из Хельсинки в Вену, где семь часов ожидал рейса на Израиль. Утром в аэропорт прибыл человек из отделения в Вене — выпить с ним чашечку кофе в зале для отъезжающих. Он ничего не мог рассказать о случившемся. Может быть, и знал, в чем дело, но получил приказ молчать. Они немного поговорили об общих заботах. Затем об экономике…

Под вечер в аэропорту имени Бен-Гуриона его ждал сам Патрон. Без каких бы то ни было предисловий он сообщил, что Иврия погибла вчера от удара током. На ту пару вопросов, что задал Иоэль, ответил предельно точно, не используя никаких смягчающих слов. Взял из рук небольшой чемодан, вывел Иоэля через боковой выход к машине и сказал, что лично отвезет его в Иерусалим. Если не считать нескольких фраз об инженере из Туниса, всю дорогу они провели в молчании. Дождь, зарядивший еще со вчерашнего дня, шел не переставая, только стал мелким и колючим. В свете фар встречных машин казалось, что дождь не падает, а вырастает из земли. У обочины дороги, круто поднимавшейся вверх к Иерусалиму, лежал перевернутый грузовик — его колеса все еще быстро вращались в воздухе. Это почему-то вновь напомнило о калеке из Хельсинки: Иоэль по-прежнему ощущал, что есть тут какая-то тайна, нечто противоречащее логике, не вписывающееся в рамки привычного. Но что это такое уловить не мог. На подъеме Кастель (здесь некогда стоял замок крестоносцев), когда уже показался Иерусалим, Иоэль вынул из чемоданчика маленькую электробритву на батарейках и побрился в темноте, не глядя в зеркало, по привычке: не хотел появляться дома заросшим щетиной.

На следующее утро, в десять часов, двинулись две похоронные процессии. Под проливным дождем. Иврию похоронили в Сангедрии, а соседа отвезли на другое кладбище.

Старший брат Иврии Накдимон Люблин, крепко скроенный крестьянин из Метулы, запинаясь и путаясь в незнакомых арамейских словах, прочел заупокойную молитву, Кадиш. А потом Накдимон и четверо его сыновей, сменяя друг друга, поддерживали обессилевшую Авигайль.

Когда покидали кладбище, Иоэль шагал рядом со своей матерью. Шли они очень близко, но не касались один другого. За исключением того единственного момента, когда проходили через ворота: в тесноте их прижало друг к другу, и два черных зонта перепутало ветром…

Вдруг он вспомнил, что оставил в номере хельсинкской гостиницы книгу, «Мисс Дэллоуэй», а шерстяной шарф, купленный ему женой, забыл в зале для отъезжающих в Вене. Ну, с этими потерями можно примириться… Но как это он никогда не замечал, до чего его теща и мать стали похожи, с тех пор как поселились вместе. Станет ли отныне более заметным сходство между ним и дочерью?..

Он ощущал резь в глазах. Вспомнил, что обещал сегодня позвонить инженеру из Туниса. Но слова не сдержал. И теперь уже не сдержит. Он по-прежнему не видел, как это обещание могло быть связано с калекой, хотя чувствовал, что связь есть. И это его слегка беспокоило.

VI

Нета на похороны не пошла. Патрон тоже. И не потому, что был занят, а потому, что в самую последнюю минуту по обыкновению изменил намерения — решил остаться в квартире, чтобы вместе с Нетой дожидаться возвращения скорбящих с кладбища. И когда родственники и присоединившиеся к ним соседи вернулись с похорон, то застали его и Нету в гостиной — они играли в шашки. В глазах Накдимона Люблина и некоторых других это выглядело почти неприличным, но, учитывая состояние Неты, к ней отнеслись снисходительно. И предпочли промолчать. Иоэлю это было безразлично. Пока все отсутствовали, Патрон научил Нету готовить очень крепкий кофе с коньяком, и она подала всем именно такой кофе. Патрон оставался в их доме почти до вечера. В сумерки поднялся и отбыл. Знакомые и родственники разошлись. Накдимон Люблин с сыновьями отправился ночевать в какой-то другой дом в Иерусалиме, пообещав вернуться утром. Иоэль остался с женщинами. Когда на улице стало совсем темно, Авигайль разразилась на кухне рыданиями. Высокие, прерывистые всхлипы походили на тяжелую икоту. Лиза дала ей выпить валерьяновых капель. Это несколько старомодное снадобье через какое-то время подействовало. Две пожилые женщины сидели на кухне. Рука Лизы лежала на плече Авигайль. Они кутались в одну серую шерстяную шаль, которую Лиза, видимо, нашла в одном из шкафов. Временами шаль сползала, и тогда Лиза наклонялась и вновь набрасывала ее на плечи, будто простирала над ними крыло летучей мыши. После валерьяновых капель всхлипывания Авигайль стали тише и монотоннее. Как плач ребенка во сне. Внезапно с улицы донеслось мяуканье распаленных страстью котов, странное, злое, пронзительное, по временам напоминающее лай.

Иоэль с дочерью сидели в гостиной за низким столиком, купленным Иврией в Яффо лет десять назад. На столике была разложена шахматная доска, вокруг которой валялись фигуры и стояло несколько пустых кофейных чашечек. Нета спросила, не приготовить ли яичницу и салат. Иоэль отговорился тем, что не голоден. И она сказала: «Я тоже не голодна». В половине девятого зазвонил телефон, но когда он поднял трубку, то ничего не услышал. По выработавшейся профессиональной привычке он спросил себя: кому понадобилось узнавать, дома ли он? Но никаких предположений у него не было. Затем Нета поднялась, опустила жалюзи, закрыла окна, задернула занавеси. В девять она сказала: «Я бы, пожалуй, посмотрела программу новостей». Иоэль ответил: «Ладно». Но оба остались сидеть. Никто не встал и не подошел к телевизору. В силу профессиональной привычки он помнил наизусть номер телефона в Хельсинки, и на мгновение у него появилась мысль позвонить инженеру из Туниса. В итоге он решил этого не делать, так как не знал, что сказать.

После десяти он встал и приготовил для всех бутерброды с голландским сыром и колбасой, найденными в холодильнике. Колбаса была острой, приправленной черным перцем — именно такую любила Иврия. Вскипел чайник, и Иоэль разлил по стаканам чай. Мать его сказала: «Предоставь это мне». Он ответил: «Ничего. Все в порядке». Они пили чай с лимоном, но к бутербродам никто не притронулся.

Около часу ночи Лиза убедила Авигайль проглотить две таблетки валиума и уложила ее, прямо в одежде, на двуспальную кровать в комнате Неты. Она и сама прилегла рядом, не выключая ночника в изголовье. В четверть третьего Иоэль заглянул к ним в комнату и увидел, что обе спят. Трижды просыпалась Авигайль. И плакала. И успокаивалась. И снова воцарялась тишина.

В три Нета предложила Иоэлю сыграть в шашки, чтобы убить время. Он согласился. Но внезапно его одолела усталость. Глаза горели. И он пошел в «кукольную комнату», чтобы немного вздремнуть на своей кровати. Нета проводила его до двери. Остановившись на пороге и расстегивая пуговицы рубашки, он сказал, что намерен воспользоваться своим правом досрочно выйти на пенсию. Еще на этой неделе он подаст рапорт об отставке, не станет дожидаться замены. «А с окончанием учебного года мы уедем из Иерусалима». Нета проговорила: «По мне, так…» И не добавила больше ни слова.

Он не закрыл дверей и лежал на кровати, закинув руки за голову, уставив в потолок воспаленные глаза.

Иврия Люблин была его единственной любовью, но все с этим связанное осталось в далеком прошлом. Остро, до мельчайших подробностей, помнил он, как много лет тому назад однажды — после тяжелой ссоры — занимались они любовью. От первого нежного прикосновения до последнего содрогания рыдали оба, он и она. А потом долгие часы лежали обнявшись, не как мужчина и женщина, а как два человека, замерзающих ночью в поле, где застигла их метель. И оставался он в ее лоне до конца той ночи, даже когда страсть улеглась. Вместе с памятью в нем проснулось желание, жажда ее тела. Широкой грубоватой ладонью осторожно прикрыл он свое мужское естество, словно успокаивая, стараясь, чтобы не двигались ни оно, ни ладонь.

Поскольку дверь была открыта, он протянул другую руку и погасил свет. Как только свет померк, Иоэль осознал, что тело, которого он так страстно жаждет, зарыто нынче в землю и пребудет там вечно. И детские коленками, и, левая грудь, особая округлость которой делала ее красивей правой, и коричневая родинка, иногда проглядывавшая среди волос на лобке. И тут он увидел себя, заключенного в четырех стенах, в полной темноте. И увидел ее, нагую под прямоугольной бетонной плитой, что придавила насыпанный над нею холмик земли. Под проливным дождем, во тьме кромешной. И вспомнил, как ужасно боялась она замкнутых пространств. И поправил себя: мертвых не хоронят обнаженными. И снова протянув руку, в панике зажег свет. Охватившее его желание прошло. Он закрыл глаза. Лежал на спине и ждал, когда наконец придут слезы. Но слезы не приходили, и сна не было, и рука его стала искать ощупью на тумбочке у кровати книгу. Ту, что осталась в Хельсинском отеле.

Под аккомпанемент ветра и дождя он издали, через открытую дверь, наблюдал, как его дочь, некрасивая, скованная в движениях, собирала и ставила на поднос пустые кофейные чашки и чайные стаканы. Все это она отнесла на кухню и не спеша вымыла. Тарелку с бутербродами обернула полиэтиленовой пленкой и осторожно поставила в холодильник. Погасила почти везде свет и проверила, заперта ли входная дверь. Затем дважды постучала в дверь маминой «студии», прежде чем открыть и войти…

На письменном столе лежала ученическая ручка, принадлежавшая Иврии, и стояла чернильница, так и оставшаяся открытой. Нета закрыла чернильницу, надела на ручку колпачок. Взяла со стола квадратные очки без оправы, какие носили в прежние времена педантично внимательные семейные доктора. Нета взяла очки, собираясь примерить их. Но раздумала, слегка протерла линзы полой блузки, сложила очки и спрятала в коричневый футляр, найденный среди бумаг. Забрав чашку с кофе, которую Иврия оставила на столе, когда спустилась за фонарем, Нета вышла и закрыла за собой дверь. Вымыв и эту чашку, она вернулась в гостиную и уселась в одиночестве перед шахматной доской. За стеной снова плакала Авигайль, и Лиза утешала ее шепотом.

Тишина, охватившая дом, была столь пронзительной, что даже сквозь закрытые окна и опущенные жалюзи проникали далекое пение петухов и лай собак. Затем пробился глуховатый и протяжный голос муэдзина, созывающий на утренний намаз. «Что же будет теперь?» — спрашивал себя Иоэль. Смешным, раздражающе лишним показалось ему теперь бритье в машине Патрона по дороге из аэропорта в Иерусалим. Калека в инвалидной коляске там, в Хельсинки, был молод, белобрыс. Иоэлю представилось, что у него женственное, тонкое лицо. И ни рук, ни ног. От рождения? Несчастный случай?

Всю ночь лил дождь в Иерусалиме.

…А электропроводку починили менее чем через час после того, как случилось несчастье.