Помоги проекту - поделись книгой:
Здесь примечателен один момент. Исследования М. П. Лесникова применительно к более раннему периоду, XIV–XV вв. (аналогичные подсчеты за XVI в. нам неизвестны), показывают, что европейские купцы по документам имели очень низкий процент прибыли — от 5 до 22 %, но в основном не более 5–6 %[18]. Эта картина никак не стыкуется с тем значением, какое современники придавали балтийской торговле, и с теми богатствами, которые она наглядно приносила (что видно из городского роста тех же Любека, Ревеля, Риги, которое происходило явно не за счет 5 % прибыли). Получается некая загадка — если купцы перепродавали в Любеке товар, купленный в Новгороде, почти по той же цене, то зачем они вообще занимались этой торговлей?
Разгадка кроется как в психологии купечества того времени, так и в особенностях торговых операций. Средневековая этика требовала т. н. «равной цены»: за сколько купил, за столько и продал. Сверхприбыли в 20, 50 и тем более 100 % считались неэтичными. Прилично было получить за свои труды лишь небольшой процент. Однако буквальное соблюдение таких этических принципов делало бы торговлю невыгодной.
Поэтому изобретались различные приемы, как прятать прибыль. Одним из них была дифференциация мер веса, длины и объема. И. Э. Клейненберг показал, что в разных пунктах в одну и ту же меру вкладывалось разное содержание. Например, шиффунт воска в Новгороде содержал 480 фунтов, в Ливонии он превращался уже в 400 фунтов, а в Любеке — в 320![19] Разница в 160 фунтов потом продавалась отдельно и составляла чистую прибыль, при этом купеческая этика как бы соблюдалась, поскольку цена почти не менялась. Аналогичную картину рисует Н. А. Казакова: ласт импортируемой соли в Ревеле ганзейцы определяли в 15 мешков, но в Новгороде он превращался уже в 12[20]. Кроме того, существовала практика так называемых «наддач» (
Этика «справедливой цены» парадоксальным образом сочеталась с допустимостью правила «не обманешь — не продашь». Обмен, обвес, всучивание гнилого товара под видом первоклассного неэтичным не считались, а наоборот, свидетельствовали об искусности купца. Русские источники пестрят обвинениями в адрес и ганзейских, и ливонских купцов в подобных нарушениях. В 1488 г., когда новгородский наместник Ивана III приказал, страшно сказать,
Русский великий князь нашел гениальный ответ — он заявил, что немцам никто не запрещает продавать товар без взвешивания. А вот новгородцам нельзя без взвешивания совершать торговые сделки. Так что если немцы найдут в Новгороде покупателя на товар без взвешивания — то пожалуйста, торгуйте как хотите. А не найдете и будете торговать с новгородцами — то придется соблюдать установленные для них правила…
Недаром с конца XV — начала XVI вв. главными пунктами требований новгородцев при заключении договоров с Ганзой были как раз требования установления четких и однозначных трактовок единиц мер и весов, их унификация между Новгородом и ганзейскими городами. Так же сокращались и регулировались размеры «наддач», «колупания воска» и т. д. Однако Новгородской республике, боявшейся помешать торговле с Ганзой и Ливонией, так и не удалось настоять на своих требованиях. «Колупание» и наддачи были отменены только Москвой, только в 1494 году, и в свойственной Московскому государству крутой манере: никто не запрещал немецким купцам колупать, брать наддачи и т. д. Только вот русский купец, который разрешит делать это с продаваемым им товаром, наказывался штрафом в две гривны или битьем кнутом[23]. То, чего Новгород добивался десятилетиями, оказалось сделано одним росчерком пера великокняжеского наместника…
Военный потенциал Ливонии с трудом поддается исчислению, но он был невелик. В середине XVI в. это примерно 7000 воинов, из них 3000 мог выставить орден, 2000 — Рижское архиепископство и другие епископства и 2000 — города Ревель, Дерпт и Рига. У Ливонии практически отсутствовала система внешней обороны — замки, основанные еще в эпоху осуществления крестоносной миссии в Прибалтике, были предназначены в основном для контроля над местным населением, но не образовывали систему по обороне рубежей. Современники замечали, что, поскольку нападений русских ожидали только в районе Нарвы, только эта ливонская граница и укреплена, хорошо снабжена артиллерией и крепостями[24].
Военная стратегия Ливонии в принципе не предполагала обороны границы. На рубежах не было ни замков, ни временных укреплений, не стояли гарнизоны. Собственно, русско-ливонскую границу прикрывали всего три крепости — Нарва и Нейшлосс, стоявшие на левом берегу реки Наровы, и Нейгауз, располагавшийся недалеко от границы. Предполагалось, что русские, начав вторжение, обязательно подойдут к этим крепостям и будут несколько дней их осаждать. За это время из глубины Ливонии, из орденских военных центров — замков Вендена и Феллина — подтянутся войска и прогонят русских. Собственно, в локальных новгородско-ливонских и псковско-ливонских конфликтах XIV–XV вв. примерно так и происходило. Но в них цель русских войск была иной: это были демонстрационные рейды, своего рода акции устрашения, а также набеги за добычей. Изначально не предполагалось сколь-либо длительного пребывания новгородских и псковских отрядов на ливонской земле, они проходили рейдами и набегами и уходили. Для демонстрации силы их тоже вполне устраивали кратковременные осады Нейгауза.
Когда в войнах середины XVI в. встал вопрос о завоевании территорий, об обороне страны от войск иноземного супостата, который вовсе не собирается покидать захваченные земли, выяснилось, что система обороны Ливонии никуда не годится. Одинокие и не связанные между собой ни в какую оборонительную линию замки были не в состоянии долго сопротивляться планомерной осаде без помощи извне. А помощь не приходила, потому что ее встречали на полпути другие русские войска. В результате буквально в первые месяцы после русского вторжения 1558 г. вся оборона Ливонии рассыпалась, как карточный домик.
Для войны XVI в. никуда не годились и ливонские замки. Большинство из них было построено еще в Средневековье, для усмирения местных племен эстов, латгалов и т. д. Для этого вполне хватало небольших, двух пятибашенных каменных укреплений, чья площадь редко превышала 13 гектара, с гарнизонами в несколько десятков, максимум сотен человек. Таких замков в Ливонии было большинство. Но они, во-первых, совсем не предполагали осады с помощью артиллерии. Даже полевая русская артиллерия представляла для них угрозу, что же говорить о «тяжелом наряде»? Бастионная система была только у крупных городов — Ревеля, Риги, и они, кстати, во второй половине XVI в. выдержали все осады и так и не были взяты. У остальных не было шансов. Во-вторых, малый масштаб замков, небольшие гарнизоны, скромные огневые возможности не позволяли замкам выдерживать сколь-либо долгие осады и штурмы. Если под стенами крепости появлялся отряд в несколько сотен детей боярских, да еще с полевыми пушками — для замка все кончалось очень плохо и довольно быстро.
С точки зрения уровня развития европейских армий XVI в. ливонская была одной из самых устаревших. Архаичная средневековая схема: «рыцарь — вассалы — кнехты» отжила свое. К тому же рыцарями к XVI в. был полностью утрачен боевой дух, они все больше превращались в землевладельцев, думающих только о богатствах и роскоши. В 1524 г. в грамоте эзельского епископа Иоганна Кивеля говорилось, что без санкции рыцарского ландтага ни одно постановление не имело законной силы. Причем «не на основании права, а по просьбе рыцари участвуют в походах для защиты Лифляндии, но не за пределами ее». В дальних же походах должны сражаться только наемники, но под командованием рыцарских фогтов. 30 октября 1527 г. император Карл V подтвердил эти права викской и эзельской знати. Я. Я. Зутис назвал вышеописанный порядок «дворянской республикой»[25], что вряд ли отражает сущность происходившего — рыцари вовсе не стремились к созданию представительных (республиканских) органов власти, а просто элементарно извлекали выгоду из нестабильности и слабости Ливонии. О судьбах страны и тем более о миссии крестоносцев они давно уже не думали.
Отряды епископов, городские гарнизоны комплектовались за счет наемников, к их услугам все больше прибегал и орден. Наемные отряды имели все плюсы воинов-профессионалов XVI века и все их минусы, главным из которых было нежелание воевать при невыплате денег. Когда в 1558–1560 гг. рухнула власть ордена и ландсгерров, платить стало некому — и наемники часто бросали замки с открытыми настежь воротами и уходили, не оказывая русским никакого сопротивления.
Последний удар по единству ордена в 1520 е гг. нанесла Реформация. В 1524 г. по Ливонии прокатываются погромы католических храмов. Горожане разрушали интерьеры, разбивали украшения и церковную утварь. Защитить соборы получалось только радикальными мерами: так, староста ревельской церкви Св. Николая Генрих Буш спас ее, залив все замки расплавленным свинцом, благодаря чему погромщики не смогли попасть внутрь. Апокалиптические настроения населения подогревали участившиеся случаи бегства из католических обителей монахов и монашек, причем последние, к ужасу набожных дворян, еще и выходили замуж!
В 1525 г. из Ревеля с позором изгнали монахов-доминиканцев, погромы происходили в Дерпте, Вендене, Феллине, Пернове. В Дерпте особую популярность приобрели проповеди скорняка из Швабии Мельхиора Гофмана, который проповедовал скорое наступление Страшного Суда, ненужность церковной организации и право любого человека, не обязательно священника, совершать церковные обряды в качестве священнослужителя. В Риге Иоганн Ломюллер призвал горожан свергнуть власть архиепископа и перейти под покровительство исключительно магистра. В Ревеле были отпечатаны привезенные из Германии копии «12-ти статей» для бунтующего немецкого крестьянства, которые теперь распространялись среди эстонских крестьян. 21 сентября 1525 г. магистр Вальтер фон Плеттенберг выдал Риге грамоту о ее полной религиозной свободе. Рига охотно признала магистра своим единственным господином.
24 октября 1546 г. в Нейрмюлене между Ригой и архиепископом был заключен договор, по которому город присягал Вильгельму как князю Священной Римской империи, а он отказался от духовной юрисдикции над горожанами, признал все их привилегии и обещал не вмешиваться в Реформацию. В январе 1547 г. Вильгельм и магистр фон Брюггеней торжественно въехали в Ригу, и она официально подчинилась двум правителям, хотя тяжбы с горожанами о передаче архиепископии имущества длились до 1551 г.
Особой социальной нестабильностью в эти годы отличалась Северная Эстляндия. То в 1535 г. горожане арестуют и казнят дворянина Иоганна Икскула за… убийство какого-то ничтожного крестьянина! То в 1536 г. турнир в Ревеле выиграет… не рыцарь, а местный купец! Аристократы были столь поражены, что среди зрителей возникла потасовка между ликующими горожанами и оскорбленными дворянами. Пытавшийся усмирить драчунов присутствовавший на турнире магистр фон Брюггеней даже кинул с балкона ратуши в толпу свою шляпу, а затем стал бросать хлеб со стола, за которым только что обедал однако безрезультатно. Городское население уже ни в грош не ставило ни магистра, ни его рыцарей.
Все это сочеталось с растлением нравов, которым сопровождалось вырождение ордена. По словам историка последних дней ордена, Бальтазара Рюссова, «Сатана посеял в рыцарях и священниках… плотскую гордость, негу, высокомерие, роскошь, невоздержанность… своеволие. Как правители, так и простые дворяне не хотели ограничить роскоши в своих одеждах и нарядах. Ибо простые сановники, как командоры и фохты, подобно королям и князьям, хотели щеголять и хвастать золотыми цепями, трубами и драгоценными одеждами в противность всякому приличию»[26]. В стране запустели школы, не было ни одного университета, так как корыстные вельможи не хотели тратиться на просвещение. Даже проповеди читались от случая к случаю.
Обалдевшие от безделья магистры и рыцари, по Рюссову, все больше погружались в пучину порока: «Некоторые орденские магистры… из праздности впали в такой разврат, что стыдно о том и вспомнить. О их наложницах нечего и говорить, так как это не считалось у них стыдом: подержавши у себя наложницу некоторое время, они выдавали ее замуж, а себе брали новую. Точно так же бывало у епископов и каноников». «Этих женщин все называли не непотребными женщинами, а хозяйками и «женщинами, внушающими мужество»». Единственное, кому подобный грех мог причинить некоторые неприятности — это братья-служители. Среди них заводить наложниц по-прежнему было не принято, поэтому «развратника» под трубы и барабаны возили по замку и близлежащему городу и в одежде бросали в колодец. После этого купания фогт служителей отпускал грехи провинившемуся брату.
Ливонский хронист не лучше характеризует повседневную жизнь ливонской знати: «в те времена вся жизнь их проходила… в травле и охоте, в игре в кости и других играх, в катанье верхом и разъездах с одного пира на другой, с одних знатных крестин на другие… с одной ярмарки на другую. И очень мало можно было найти людей, годных для службы где-либо вне Ливонии… или на войне». У ливонской аристократии была своя система ценностей: «кто мог лучше пить и бражничать, драться, колоть и бороться», петь непристойные песни на пирах; «кто оставался последним за столом и перепивал всех остальных, того на другой день провозглашали храбрым героем и его почитали и славили, будто он покорил какую землю». «Во всех землях в то время лучшей похвалой ливонцев было то, что они — славные пьяницы». Пьянство распространялось и на молодежь, 12-14-летних мальчиков. В Ливонии, по словам Рюссова, «среди некоторых разумных» ходила поговорка: «Да спасет нас Господь от феллинского ганца, от витгенштейнского пьянства и от везенбергской чести» (знаком последней считался шрам на щеке, полученный в драке — так называемый «везенбергский коготь»). Все это, по мнению хрониста, происходило оттого, что «своя воля у каждого, исключая бедняков, стояла превыше всего».
При этом боевой дух рыцарей иссяк полностью, любимой поговоркой было: «Сохрани нас Господь от немецкой войны, русские же нам не страшны». То есть вторжения иноземных врагов рыцари не опасались, зато боялись быть отправленными на какой-нибудь театр военных действий, которые вела бы Германия. Угроза нападения соседних держав и особенно России не беспокоила ливонцев — одной из популярных тем на пирушках были разговоры, как доблестные рыцари и горожане разобьют этих ничтожных русских. Ливонский хронист Рюссов рассказывал о некоей свадьбе в Ревеле в январе 1558 г.: «там многие дерзко похвалялись и один перед другим целыми и половинными мерами пили против русских, так как в пьянстве они были сильные бойцы. Когда же свадьба окончилась и дело дошло до боя, тогда многие из них бежали не только от русских, но от сосен и кустов, коих они издали принимали за русских. Слово и крик: «Назад! Назад!»… были сначала в большом употреблении у них, над этим словом русские очень издевались»[27].
На основе всех этих свидетельств историками, начиная с Е. Романовского, делался вывод о полном вырождении ливонского рыцарства к началу нового времени и его объективном сходе с исторической арены[28]. Конечно, во всех этих обвинениях Рюссова, протестантского пастора церкви Св. Духа в Ревеле, нетрудно увидеть тенденциозность — протестант Рюссов ненавидел католический орден и епископов и винил их во всех бедах Ливонии. Вряд ли их можно считать объективными, но кое-какие упаднические общественные настроения, прежде всего среди ливонских горожан, не любивших рыцарский орден, эти рассказы отразили.
Таким образом, к середине XVI века Ливония, как говорится, созрела для гибели. Налило был все углубляющийся и расширяющийся социально-политический кризис ордена, закат католической церкви, потесненной протестантами, рост сепаратизма городов, моральный упадок населения и утрата боевого духа вооруженных сил. Возможно, страна и смогла бы «переболеть» и преодолеть кризис, но история не отпустила Ливонии времени для этого. Слишком много соседних держав смотрело на нее как на лакомый кусок, и слишком слабой была эта маленькая прибалтийская страна, чтобы защитить себя самой.
Возникновение Ливонского вопроса
В 1525 г. прекратил существование Тевтонский орден. Его правитель, Альбрехт Гогенцоллерн, на центральной площади Кракова у стен Сукенниц преклонил колени перед польским королем Сигизмундом I Старым и принес ему присягу вассала на верность. Тевтонский орден превратился в вассальное Прусское герцогство, зависимое от Королевства Польского.
Данные события вызвали перекраивание политической карты Прибалтики. Ливония нервно отнеслась к переходу Пруссии под власть Полыни. Магистр Вальтер фон Плеттенберг обратился в Ватикан с просьбой защитить Ливонский орден, если притязания Сигизмунда распространятся и на него. Но папе в 1525 году, в самый разгар борьбы с лютеранством, было явно не до Ливонии. Одно время Плеттенберг даже рассматривал возможность нападения на Пруссию с целью ее освобождения от поляков. Но его остановило то соображение, что тевтонцы сдались добровольно, и поэтому все попытки вернуть их в лоно рыцарских орденов означали бы гражданскую войну. Правда, по мнению В. Урбана, подобная мягкая позиция повредила репутации самого Плеттенберга, поскольку современники видели в его бездействии признак того, что магистр хочет сам секуляризировать Ливонский орден и стать его первым наследственным правителем, основав собственную династию. Это было неправдой, но в дискредитации власти магистра эти слухи сыграли свою роль[29].
Идея аннексии Ливонии начинает активно муссироваться в прусском эстеблишменте уже при формировании принципов внешней политики нового герцогства, то есть в 1525 году. По указанию И. Олевника, в письме Акации Це мы к Альбрехту от 21 июня 1525 г. содержится рекомендация: «не ограничиваться секуляризацией Прусского ордена, но то же сделать и с Ливонией, иначе она станет добычей Москвы»[30]. Ряд историков считает, что позиция Пруссии была вызвана мечтой об огромном
Эти идеи прусских политиков органично совпадали с давними планами Короны. По В. Станцелису, первые идеи о целесообразности аннексии Ливонии были высказаны в Королевстве Польском еще в 1422 году[33]. Причем этот вопрос изначально связывался с разделом сфер влияния с Русским государством. Э. Тиберг и А. Л. Хорошкевич обратили внимание, что в 1494 г. литовскому посольству в Московию была дана инструкция: Литва готова признать принадлежность России Новгорода, если при этом Ливония будет в договоре официально записана «в стороне» Ягеллонов[34].
Альбрехт хотел быстрее перейти от слов к делу. Но реальными военными силами для аннексии Ливонии Пруссия не располагала. Тогда было решено действовать путем интриг. Оставалось выбрать направление этих интриг. В Ливонии существовало три политических силы: орден, церковь и города. Было очевидно, что орден свои позиции добровольно не сдаст. Охваченные Реформацией города решали свои проблемы и были далеки от проблем прусского герцога. А вот за сферу влияния в церковной среде можно было побороться, тем более что здесь была возможной поддержка короля-католика Сигизмунда.
Альбрехт с помощью Сигизмунда сумел добиться назначения коадъютором (то есть вторым лицом в церковной иерархии) рижского архиепископа своего младшего брата, Вильгельма Бранденбургского, сына Софии Ягеллонки, сестры Сигизмунда I Старого. Мотивы дальнейших действий Вильгельма довольно четко определил историк Г. Форстен: «…стремления Вильгельма, очевидно, клонились к достижению архиепископства и к секуляризации всех орденских земель, с тем, чтобы обратить их в светское герцогство и владеть им в ленной зависимости от Польши. Будущее слияние ливонского герцогства с прусским было лишь вопросом времени. Миссия Вильгельма в Ливонии была такой же, какою миссия его брата в Пруссии…»[35].
Удобный случай вскоре подвернулся. В 1530 г. умер Эзельский епископ Георг фон Тизенгаузен, и капитул избрал его преемником Рейнгольда фон Буксгевдена. Но он своевременно не успел получить папской конфирмации. Тогда Вильгельм добился у капитула утверждения своей кандидатуры на пост эзельского епископа. В ноябре 1532 г. викское дворянство присягнуло Вильгельму, а эзельское осталось верным Рейнгольду. В ордене наконец-то вспыхнула настоящая гражданская война: отряды Вильгельма выжгли города и села на о. Даго, а рыцари Рейнгольда напали на Викскую землю. Итак, в 1532 г. на землях ордена начались боевые действия.
1 апреля 1533 г. Вильгельм и магистр Плеттенберг заключили Венденский союз о взаимной поддержке и непротиводействии Реформации. Это только вовлекло в конфликт новые силы: рыцарство Ливонии требует отставки престарелого правителя ордена под предлогом его связей со смутьяном Вильгельмом. Тем более что в том же 1533 г. Альбрехт Гогенцоллерн вступил в переписку с Вильно, обсуждая вопрос об отправке в Ливонию на помощь Вильгельму вооруженных сил Великого княжества Литовского, то есть, по сути дела, по косвенной вине Вильгельма могла начаться интервенция. В феврале 1534 г. Феллинский ландтаг утвердил права Рейнгольда на Эзельское епископство. Вильгельм отказался освобождать свой пост, и война в Ливонии продолжалась. Не помогло и прямое обращение ливонцев к Сигизмунду с просьбой сместить Вильгельма по обвинению в финансовых злоупотреблениях[36]. Не остановила смуту и смерть Плеттенберга 28 февраля 1535 г.
Кратковременную победу над Эзельским епископом удалось удержать только следующему магистру, Герману фон Брюггеней генанту Газенкампу. Вильгельм отказался от претензий на Эзель, хотя и сохранил должность рижского коадъютора. Многие его сторонники подверглись репрессиям. Но фон Брюггеней стал вдобавок бороться с Реформацией, что тут же привело к новому серьезному конфликту ордена и городов.
11 августа 1539 г. скончался рижский архиепископ Томас Шеннинг, и коадъютор Вильгельм стал его преемником. Это сразу породило несколько очагов конфликтов. Рига отказалась признавать полномочия Вильгельма и 19 ноября 1539 г. вступила в Шмалькальденский союз, тем самым обретая большую независимость и от ордена, и от архиепископа. Бывший коадъютор стал готовится к войне, причем ему был готов оказать военную помощь его брат, бывший прусский магистр Альбрехт. А поскольку Альбрехт — вассал польского короля Сигизмунда, то возникла интересная коллизия. Теперь Сигизмунд получил законный повод для вмешательства во внутренние дела Ливонии под предлогом защиты Вильгельма, родственника своего вассала, Альбрехта, да и своего родственника тоже[37].
Сигизмунд I колебался. Сама идея ему нравилась, но ее реализация таила в себе массу сложностей. Тевтонский орден издревле воевал с Польшей, последняя война была как раз накануне его секуляризации и покорения Короне, в 1518–1521 гг.[38] Поэтому победа Польши над тевтонцами в 1525 г. никого не удивила, Польша была, что называется, в своем моральном праве. Ливонская ветвь Немецкого ордена давно уже не вела самостоятельных войн с Великим княжеством Литовским. Исключая пограничные стычки и конфликты, последнее масштабное участие ливонских войск в войнах Тевтонского ордена, Польши, Литвы было в 1435 г. С тех пор военно-политическая роль Ливонии была сугубо региональной и незначительной.
Поэтому, чтобы напасть на Ливонию или иным способом принудить ливонского магистра стать вассалом Польши так же, как им в 1525 г. стал Альбрехт, требовались серьезные основания. Об этом прямо говорилось в переписке того времени: «Если начинают какую-либо войну, все христианские короли должны уважать прежде всего то, что они справедливый повод к этому имеют, им не должно ставиться в вину пролитие христианской крови и желание захватить чужие блага»[39].
Не то чтобы Корона боялась обвинений в агрессии или не хотела выглядеть неблагородно. Надлежит помнить, что в начале XVI в. Ливония была официально включена в состав Священной Римской империи. То есть конфликта с императором и папой было бы не избежать. Понятно, что императору, пытавшемуся как-то потушить полыхавший пожар Реформации, было немного не до Ливонии, но все-таки польский король не мог не считаться с империей (тем более что отношения Габсбургов и Ягеллонов и так были непростыми). И надо было тысячу раз подумать, стоит ли рисковать и ввязываться в спор из-за Прибалтики.
Тем не менее соблазн был слишком велик, а Ливония оказывалась чересчур соблазнительным кусочком. Чтобы нейтрализовать империю, была разыграна карга «русской угрозы». Данный прием был для ливонских ландсгерров традиционным: во время новгородско-ганзейского кризиса 1494 года, который наложился на датско-шведский и русско-литовский конфликты, основной темой переписки магистра Плеттенберга с Европой была именно «русская угроза» — муссирование слухов, что Россия строит флот, строит дороги, «по которым в ряд могут пройти 12 лошадей», хочет напасть и т. д. Ссылаясь на нарастание «русской угрозы», орден просил у Европы денег, оружия, солдат и другую помощь[40]. Сторонники инкорпорации, прежде всего Альбрехт и Вильгельм, на переговорах с Сигизмундом II упирали на то, что если Ливонию не захватит Польша — ее захватит Россия. По указанию И. Олевника, уже в письме Акации Цемы к Альбрехту от 21 июня 1525 г. содержится рекомендация: «не ограничиваться секуляризацией Прусского ордена, но то же сделать и с Ливонией, иначе она станет добычей Москвы»[41].
Поделиться книгой: