Вразнос

Мускул за мускулом, напряженные, расправляются и засыпают под моими руками.

* * *

Прокатываю пальцы по мускулам. Словно тромбы растекаются, размягчаются под пальцами.

— Когда ты играешь — они тебя вообще слышат? Я о чем… А они — ну, обычная же закостенелая публика! Подписались — и ходят… От скуки ходят. По привычке ходят. Чтоб себя почувствовать культурными — ходят… Но ты же про другое, да? Вот ты им играешь — и?.. Они же — не ты!

Сашечка раскачивает вопрос, как зуб, он — сейчас скажет мне — правильно. Как надо.

Правильно ответит на мой неправильный вопрос.

— Да, мне надо их — так, — он сжимает ладонь, подтягивает к груди, потом разжимает. — Мне их всех надо — завоевать, повести. Чтоб слушали только — меня… Энергия! Понимаешь?

Он слегка разводит ладони. Вижу его — в концертном зале. Он питает зал — питает своими руками. Руки на клавиши — и по пуповинам струн течет — жизнь.

Но насколько это? Надолго? Музыка — пока слышна музыка? Секс — пока секс?

Сашечка показывает, как он умеет — держать. Питать. Подключаться. На час.

И плевать, куда они опять упадут — уйдут — рассыпятся — когда разбредутся с концерта.

Слегка портит дело, говоря:

— Нет работы трудней! Что вот этот твой делает? Цифирки? Ха! Тут — надо… излучать энергию. Это — работа! Понимаешь? Ра-бо-та!

— Подожди вот, я тебе сыграю… Свое.

Выползает из-под рук, садится к пианино.

В черном коробе музыки ворочаются глухие, несвязные ноты.

— Это я сочинил… Понимаешь… Тогда.

«Тогда» — когда Джейн исчезла. Черное время, про которое говорим — шопотом.

Не музыка — отдельные больные ноты. Одна за другой ложатся умирать в снег. Музыки не получилось. Боль.

Я понимаю. Музыка тебя не поняла, а я — пойму.

Последняя покалеченная нота подсыхает на песке.

— Ну, ладно, — встряхивается, идет к столику. — Еще?

Да, понимаю. Такой вирус несчастья через музыку — не передашь. И — хорошо. Пусть будет — Рахманинов.

Иди сюда. Не дрожи. Давай я помассирую тебе спинку, на которой — черной коростой осело, застряло все: и Джейн, и мокрая ночь за окном, и Рахманинов, и «энергия».

* * *

…Он еще отвечает — но уже уютно падает в сон.

Промежутки между словами становятся все дольше. Слова, как разреженные бусины, свободно катаются влево-вправо…

Мне — оставаться (он нисколько не возражает, напротив, будет рад) — или идти (если надо — то иди).

Уже никогда он САМ не скажет (серьезным тоном, ни намека на секс, только спокойный тон человека, ответственного за безопасность присутствующих): «Так, ну, надо уж или оставаться — или я тебя провожу».

Теперь я сама решаю (пока он потягивается):

— Пожалуй, мне надо идти.

— Хорошо. Я тебя — (зевок) — провожу. Провожу, провожу — (пауза) — потом засну.

— Я уже ушла. Спи.

Мррр — он уютно сворачивается.

За окном сереет день.

И нельзя на день сердиться, что он нас разлучил. Скорее — быть благодарными, что дал предлог наконец расстаться.

31. ДЕВОЧКА-ТОЖЕ

Макс свалил на конференцию. Я могу пригласить гостей в нашу квартиру величиной с аэродром. Квартира нанята в подражание Настеньке, в пику скучным людям предместий — «ну, знаете, эти, которые в город только по субботам выбираются».

Только у Настеньки квартира — в Мэйфеа в Лондоне, а у нас уж — тут, так, по дешевке.

Две большие спальни, две ванных, с балкона — интригующий вид на бесконечную цинковую крышу. И зеленым светится таинственная башня. Обычно некому на вид любоваться — мало с кем мы дружим, редко приглашаем гостей.

А Макс — только выходит на балкон, чтоб проверить — кто из соседей шумит, кто сбрасывает пепел.

— Заходи в гости, — пишу, как будто это просто, как будто это — принято у нас так, как будто я не ждала полгода, пока не освободится берег.

— Жди.

Сашечка прикатил, свежий и веселый, в белой льняной рубашечке (странно видеть его не в черном), и, как всегда, сразу закурил-налил, музыку поставил, полез на балкон… Все сразу.

— У меня нет, наверное, сейчас более близкой женщины, чем ты, — говорит Сашечка, сидя на балконе и стряхивая пепел в блюдечко и мимо. Пепел падает этажом ниже. Макс бы взбеленился.

Соседи тоже открывают балконные двери. Но если обычно любой посторонний звук — угроза, сейчас — все не так. Сейчас наш балкон — самый сильный, самый агрессивный во всем доме. Если кто будет шуметь — это мы!

Я сижу на диване, с первым бокалом. Время течет медленно, время слегка горьковатое, но пусть, пусть тянется. Балкон, пепел, бокал, Сашечка похаживает… Это почти слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Близкая женщина… Близкая! Умеет он сказать такое — и без тени иронии! Это просто фраза. Прекрасно исполненная, с аппетитом и искренностью проговоренная. Хошь верь, хочешь не верь — произнесено, свершилось. Только фраза. Но она запоминается. В нашей среде вообще такое не говорят, тем более так — смачно. Наши люди так не говорят — ну вот у них и одна манечка, если повезло.

Просто фраза, и ее лучше забыть.

Он меняется быстро-быстро: вот веселый и наглый мальчонка, а вот набычился, насупился, напялил на себя ответственность за все, оброс щетиной — неприятный, мелкоголовый, с кадыком… чужой.

Достает мобильник.

— Позову девочку… не возражаешь? Тоже одна, вроде тебя. Ревновать не будешь? Не ревнуй, пожалуйста.

И я стала не ревновать. Совсем не стала. Ни капельки. Просто все переменилось, просто разбился вечер… А что мне ревновать? Не впервой. А может — это еще не такая серьезная девочка? Кто знает.

— У нее день рождения. Нет у тебя… чего-нибудь… подарить?

Снимаю с полки игрушечного зайца — курчавая короткая шерсть, печальные уши, покорное выражение морды. Не какая-нибудь подделка — настоящий английский грустный заяц.

«Девочка-тоже» приходит. Чопорная, как матрешка, китайская девочка. Плоское лицо, красивые растянутые к вискам глаза. Какая-то воздушная лиловая кофточка.

— Привееет!

— Джулия.

— Очень приятно.

Он целует ее в обе щеки.

Ногти — лепестки. Смотрю на свои. Прячу руку.

— С днем рождения! — он протягивает ей игрушку.

Она хватает зайца и прижимает его к груди.

Джулия садится на краешек, говорит мало, вина не пьет. Она не скучает и не злится. Что-то про тысячелетнее терпение.

И только при взгляде на Сашечку у нее проплескивает в глазах живое.

Ухоженная — у нее, верно, даже дырочка в попе лавандой пахнет. Радость для Сашечки: чистая душа.

Он берет ягодку из миски — протягивает ей — она раскрывает свои свежие, тщательно накрашенные губки. Ам!

Всего лишь ягодка. Всего лишь его рука. И ее покорность. И понятно без перевода: они уже переспали. И это был самый нежный секс в ее жизни.

Ну что ему делать с этими бабами, их помани — они уже мокнут!

Он кормит ее ягодками, обнимает, смотрит вбок. Я — как гость в собственной квартире. Только краешком взгляда он говорит мне: «Видишь — опять! Ну что я могу поделать!»

Краешком. Мог бы и не стараться.

Налила девочке-тоже-одной вина, посмотрела, как он кормит девочку-тоже-одну конфетами изо рта в рот — и, даже готова постелить ему и девочке-тоже-одной в свободной комнате — веселитесь, детки, тетя пойдет к себе (а может быть, позовут?).

Может, все еще перевернется и пойдет моим путем — враздрызг?

Нетушки.

Мне говорят спасибо за все-за все — со значением — (нечего тут детей пугать нашими порядочками) — и садятся в такси. Она уходит, прижимая к груди моего зайца.

Я вспоминаю, прикидываю: за все это время Джулия не сказала ничего умного, странного, интересного — ничего. Только поправляла волосы и гладила его руки… Что там, за раскосыми глазками, под гладкими, как стекло, волосами?..

Да что еще тебе нужно? Что ему — еще нужно? Свежие ручки, покорный рот.

А я тем временем надралась как никогда в жизни и не годна ни на что, кроме как рухнуть в одеяло и ни о чем не думать.

И засыпаю, не донеся руку до между ног.

32. ПО РАДУЖНЫМ ХОЛМАМ

Я просыпаюсь у Сашечки, становлюсь на угол треугольника: дом-Сашечкин дом-работа. Рутина.

Все три точки неправильные, везде я не у дел, нигде меня не хвалят. Но так уж заведено, в такой системе — жива.

Сашечка просыпается меня проводить. Между двумя снами он легок и свеж и нежен. Не ко мне нежен, а просто так.

— Ну, пока! — говорит он.

Ухожу легко, как будто он мне завтра позвонит. А может, следующее «завтра» будет — через год.

А что будет через год? Через год — меня уже не достанешь, не восстановишь. Опилки сгниют, я стану не я.

Буду осторожно вылезать из ванны, чтоб не поскользнуться, держась за край. Составлять долгие списки перед магазином. В магазине — отмечать галочкой купленное. И выбирать кофточки с закрытым рукавчиком.

Опилки сгниют. Стрелки погнутся. Постарею — рывком…

Только треугольник сохраняет меня — мной…

Но ухожу так легко, будто позвонит — вечером, — и иначе быть не может.