Вразнос

— Ты — его битч.

— В точку! Я — его битч.

— Он тебя использует!

— Верно! Он — меня использует!

Я — «его» (Сашечкина) битч — и еще и ниггерская битч. Ты наших легенд не знаешь, так молчи!

Черный Алекс, распаренный, лежит в постели, зовет обратно. Голый. И торчит. Черный.

— Давай, давай, иди сюда, не отлынивай! — манит он.

— Опять?

* * *

На следующее утро — выходим из клуба — земля растворяется под нашими ногами. Гораздо проще летать, чем ходить. Деревья цвета вереска, вокруг них обвивается лента заката. Шелковая лента, почти слышу ее шорох. Зрачки растоплены. Мы перетекаем друг в друга, но все-таки помним, кто с кем… Секс и укутаться. И укутаться и секс. Чем больше мы хотим секса — тем дольше растягиваем прогулку. Идем через лондонские парки, усталые, медлительные, внимательные ко всему… Ко всему, что странно, воздушно, растянуто… Как мы.

Навстречу нам бегут физкультурники — белые маечки и трусы, трусят сосредоточенно, бегут для здоровья и еще в борьбе за что-то. Физкультурники довольно жирненькие и смешные. Мы — поджарые, веселые и вечные. Для них — это начала дня, для нас — конец ночи. Мы беремся за руки — вызов дурацкой борьбе за здоровый образ жизни.

— Как вы сохраняете такую красоту, молодость и жизнелюбие? — спрашиваю я Настеньку тоном назойливого журналиста.

— Да, знаете ли… Танцы до утра, наркотики и секс, — скромно говорит она своим лучшим тоном дивы, кутаясь в шарфик.

(Ах, я не знаю еще, не знаю, КАК мы подрываем здоровье! Я не знаю еще всей изнанки, я не знаю предательства, я не знаю, что черное — может быть черным!.. Я не знаю, как меня вычеркнули не только из «физкультурников», но и из «клубящихся»! Пока еще — мы просто шалим.)

Потом она мне шепчет: «Ты знаешь, пока ты спала, Алекс держал твою голову на коленях. Сторожил, баюкал. Он — замечательный!» — Она рада за меня, что я нашла себе кого-то. И, конечно, он должен быть «замечательный»!

24. КУЛЕЧЕК

Снова началась рутина — папки, компьютер, фальшивые улыбки, стеллажи. Снова — офис — и надежды на звонок и скука, или — все тело болит и крутит после бессонной ночи. И никому не говори, не жалуйся — сама на себя все навлекаешь. …Но надо, надо все это упаковать — в нормальный офисный день, не выбиться, не сбиться.

Босс притащил на работу ребенка. Тонкий, седой, с мелкими чертами лица, с таким же мягким, бабьим выражением лица, как у Пола Маккартни. Пол трогает маленький сопливый кулечек — свою донюшку — смотрит на нас с радостью новообращенного наркомана, который открыл, что апельсин — оранжевый, а узоры на ковре смешно шевелятся, а все мы — вечные и не умрем.

Это — его первый ребенок. Родилась в день, когда ему исполнилось пятьдесят. Не первый раз ее вижу. До того — каждый день — у Пола на скринсейвере. Зоя, дочка, нежное солнышко.

Рядом с коляской стоит жена, Варечка. Варечке под сорок, чуть старше меня. Пол у нее второй муж. Зоя — второй ребенок. Варечка бодра. Для сохранения сил, небось, прыгает через скакалку и обливается, как ее бабушка в 1920 году. А мы тут, дуры: амфетамины, химия…

Пол наконец насмотрелся, укладывает тючок в колясочку, подталкивает Варечку — «ну, идите уж». И взор его гаснет. Мягкость уходит. Остается железная решимость… Я опять ухожу биться головой о железные стеллажи. Я — мелкая сошка, мелкая, развратная, не спящая ночами сошка, и за свои копейки я должна быть предана фирме, толкать колесики, нажимать кнопочки, видимо не скучать, улыбаться… А конечный продукт фирмы, после всех налогов на чувства — это колясочка для Зои.

…Дети — радость, дети — счастье… Какие-то другие дети? Дети от неизвестных пап и мам, не от Сашечки?.. Странно, что люди еще соглашаются их рожать.

Им все равно, отчего я не сплю ночами. Бессонница, вечеринки, любовники. Им все равно. Это мое дело. Никому не говори, не жалуйся — сама хотела. Колесики должны крутиться. Тик-тик.

* * *

…Нежная моя Настенька, мякнущая, теряющая там, в Лондоне, сначала гласные, потом согласные, покрывающаяся галькой — как тогда, в Турции, галька лежала на ее животике, на море! — нежная моя подруга звонит и говорит:

— Оля, неужели ты — никогда?! Подумай! Ведь так было бы славно! Почему бы тебе не завести ребенка. Неужели ты никогда не заведешь ребенка. Подумай, как было бы прекрасно!

Прелестная картинка — мы, с ворохами свежих кружев, под осенними деревьями, слегка закинутые, но чуть-чуть, чтоб только листья кружились веселее, и наши хиппарские (но купающиеся во всем необходимом) дети кружатся вокруг. У твоего такие же губы «чупочка, чапочка», внимательные бровки, маленькие ручки, моя девочка — черноглазая, и ресницы смялись, и глазки умные… Где-то я видела такие глазки.

— Нет. И ты — не думай! У тебя же порушится весь лайф-стайл! Ты с ума сошла! Мечтать — мечтай, но… ты же не всерьез?

— А ты?.. Подуумай!

Я подумаю. Почему бы не подумать? Посмотри на Макса в магазине, как он каменеет, когда дорогу ему подрезает какой-нибудь беспечный карапуз! Для Макса дети — летающие головешки, ракеты, издающие непрерывный вой.

— Ну, это он просто пугает! А вот увидит своего!..

— Хорошо, — не спорю. — Конечно-конечно! Когда-нибудь!.. Только пока ничего не делай!

Как будто я могу среди ночи, хлопнув дверью, побежать в ночной магазин — и принести, запыхавшись, сопливый кулечек с Максовыми сонными и умными глазками! И с Макса в одно мгновенье счистится скорлупа, он выйдет новенький, с этим мягким, бабьим, лучистым взглядом, как Пол!

…Уж если б я принесла кулечек среди ночи — чьи б у него были глазки? Угадай, чьи?

25. ПИРОГИ НА СОДЕ

Сегодня готовит строгая Джейн, Сашечкина Джейн. Карие глазки и упрямый носик. Она ходит, как ежик, пофыркивает — то того не найти, то сего — но справляется на славу. Скоро пирог будет готов! Между кухней и гостиной ходят туда-сюда, в ожидании — Вася, Петя, Сашечка. Ну и и тетю Олю пригласили — да что там, она сама, как кошка, напросилась.

Сашечку прорывает: он, как Огневушка-Поскакушка, охватывает все искрами, опоясывает огнем. Его девочка готовит! На него любо посмотреть. Он цап кусочек у нее из-под руки… А она на него полотенцем — да поди ты! Не готово! А он под руку ей: Не готово? Правда, что ли? — и в глазки ей насмешливо заглядывает.

Но она строга. У нее, опытной 22-летней девочки, он уже третий! Третий! Ему смешно. Сотни женщин всех мастей научили его и как воровать пироги из-под руки.

Придвигаю пирог, вздыхаю: ох, надо есть, Джейн готовила. Сашечкина Джейн. Просто серая мышка. И еще с претензиями! Но — его выбор!.. Ну и какие у них тут пироги-то? Все на соде, нет чтоб наш — пухлый, дрожжевой, с корочкой!

Сашечка за всех целует хозяюшку… и в правую щеку… и в левую. И вот уже у хозяюшки и щеки разгорелись, глазки затуманились! От вина или от Сашечкиных поцелуев? Сашечка ее приобнимает, вертит, крутит ее, притопывает — эх, эх, жги, жги! Задирает рубашку и скачет козлом — раскачался, ах, зачем!

Эх, загорелось, зажглось, она пьяна и весела, — серой уточкой плывет налево, белой лебедушкой направо!

Плывет по этому полу, отполированному моей спиной, — мимо дивана, на котором смотрели смешную старомодную порнуху с невероятными усами и густыми лобками, — мимо зеркала, в которое, изогнувшись, мы смотрелись, вздрагивая спиной, и мокрые волосы падают на глаза, — мимо стола, на котором обычно — не пироги, а простая честная бутылка виски и пара яблок.

Плывет лебедушкой, красным закрашивает все наши вторники да пятницы. Разгорелась. Пироги поспели.

Приятно, ах, приятно наблюдать мастера за работой!

26. ГЛЕЙД

Рыча и огрызаясь и мечась по хозяйству — складываю чемодан. Сложить чемодан для себя — но главное — сдать фронт работ.

— Ты еще ничего не собрала! — заходит грозно в мою комнату.

— Ни фига себе фига! Я с утра для себя шуршу! Ну ладно, начну тогда собирать! Прямо сейчас!

Вот это платье. И это. И это. И джинсы. И кеды… Нет, все не так.

И вот знаю же, что на фестивале буду укрываться листиками и спать на земельке — и любая маечка в ход пойдет! Но — в который раз складываю и перекладываю. Не подходи — мысль собьешь.

— А носки где? Ты посуду мыла? Где ложечки? Шампунь опять к себе утащила?

— Нет! Это немыслимо! Ты же сам сказал — собираться! А теперь сам мешаешь! — Бросаю все, что держала в руках, в чемодан. — Сил моих нет! Ты хочешь, чтобы я собралась, или нет?

— Не ори на меня!

— Но я собираюсь!

— Ну и собирайся, ради бога!

— Как же собирайся, когда все брось и ищи тебе ложки!

— Ты скандала хочешь? Фиг ты поедешь!

— Фиг я не поеду!

— Ну конечно, что ты мне сделаешь!

Перед глазами плывет красный туман, с наслаждением представляю, что именно можно сделать: компьютер — в окно, окна — разбить, бутылки вина — об стену…. Оооо! Как много можно сделать! Какое сладкое чувство непоправимости можно — выпустить в мир!

— Многое можно сделать! — говорю.

Туман понемногу рассеивается.

— Ладно, вот твоя ложечка! — вылавливаю в раковине из жижи. — Доволен? Счастлив? Можно мне собираться?

— Да я и не мешал!

Ругаясь и фырча, вылетаю из дверей пулей.

— Вот точно что-то важное забыла! Точно!!!

Настроение опять испоганено, зачем и ехать!

И все же я еду, и почти насильно наплывают новые пейзажи, и мир становится другой, и перетаскивает меня на новый квадрат: ну что, опять нагородила себе препятствий.

Вот они где все: шшшу! — ветер сдул, пусто.

27. ЕЖИК

Обратно — тащу чемодан по грязи, трава набивается в пазы колес. Я устала прозрачной усталостью, когда на улыбке, слабыми шагами, переступая неслышно — можно и полпланеты обойти.

С высоты автобусного трона смотрю на всех этих загорелых, тонких, царственных людей в красивых пыльных тряпках-парче-веревочках-племенной одежде. Почему я не познакомилась ни с кем, ни к кому не подошла за эти три дня? Вот же — один красивее другого… Мое племя. Кричи… Не подошла. Но нет сожалений — смотрю сверху — и радуюсь. Из лагеря доносится музыка, медленно колышутся флаги.

Не беспокойтесь обо мне — я возвращаюсь домой! После Глейда! Все перевернулось с ног на голову, перекрутилось, дошло до атомов — и атомы почистило и переменило — и опять вышло обратно, к людям и городам… Но теперь все должно быть другое — атомы-то другие, новенькие. Ты так не ходил, я так не ходила, ты морок не наводил, я за тобой не бегала. И нет никакого «понимаешь»… все набело. Внутри искрится, и мне неловко за предыдущую тяжесть. Но есть оправдание: я тогда была усталая, атомы — проржавели, шлюзы в крови поднимались со скрежетом… Теперь все помыли, обновили, теперь я — поборюсь!

Кажется, тут жил какой-то Сашечка… Смешно. Что-то опять навыдумывала, накрутила. Все же легко! Ну, забежать… чмокнуть в носик… Все весело.

Время, как всегда, когда возвращаешься — вязкое и медленное (но легкое внутри). Опоздала на поезд, еду на другом. Платформа посередине нигде, и на ней — наше поселение, маленький временный городок: красивые люди сидят на рюкзаках, щурятся на солнце, каждый — нашел себе новую родню. Даже холмы вдали — солнечные, дружелюбные, и кажется, что и остающиеся здесь люди — красивые… Жаль уезжать. Но ничего не жаль. Плыву. СМС домой: торможу, но еду, еду. Весело-весело. И легко.

И вдруг — спокойненькое, как ни в чем не бывало, СМС от Сашечки: «Ты свободна? А у нас как раз барбекью».

Вот это да! Он как знал, как угадал! Он определенно чувствует!

Слышишь, Настенька! Он ловит флюиды! И не надо фыркать. Ловит!

Знает, что сейчас я — радужная, сильная, что от меня можно подпитаться! Ну и как после этого отрицать, что — чувствует?… Забежать, забежать, пока пыльца не облетела!.. Повертеться, посмеяться, чмокнуть в нос. А только потом, так уж и быть — домой!

Так, если прибываю в 10… полчасика еще можно… ну, часик… если быстро на такси. Если все время писать «еще еду, задерживаемся»… Почти невозможно — смешно — в таком состоянии рассчитывать время. Смешно — невозможно — долго — но мы проломим. Выкроим этот час. Ничего, подождет.

Ну опаздывает же поезд — что я могу сделать!

Наконец, поезд упирается в платформу лбом. Притопывая, стою в очереди на такси. Быстрее! И вот — вваливаюсь в заднюю калитку Сашечкиного садика, грязная и загорелая, толкаю чемодан.

— Не беспокойтесь, я к вам не жить! — улыбаюсь расхлябанно.

Все в сборе. Весь цирк, весь двор. Джейн смотрит строгонько.

— Тарелку ей! Тебе какого вина?

И большую, большую мне тарелку, и кормите, кормите меня. Это я же — путешественница, это у меня же — красные плечи и черные ноги, и глаза — не для предъявления приличным людям. Смотрите, учитесь! Не все достается тяжелым трудом, что-то — падает в руки, если ты доверчив к миру!

Вся походная и поджарая, смотрю на Джейн. Ей — меня вежливо расспрашивать. Ей — играть хозяюшку. Терпи уж. Она не была там, где живут Вусмерть Уставшие и Не Задающие Вопросов. Она из него бойфренда лепит. Которого можно к родителям пригласить. Она его на английский переводит. Ну-ну.