Помоги проекту - поделись книгой:
Этот интерес по-разному воплощается в романтизме. Он приводит, например, к появлению аналитического романа (преимущественно во французском романтизме). Исключительный герой, которого так долго называли в качестве отличительной особенности романтизма, есть опять-таки частный случай героя характерного. В самом деле, можно ли назвать по-настоящему исключительными персонажей Вордсворта? Вообще, пафос обыденности известен романтизму ничуть не меньше, чем пафос исключительности (особенно в английском романтизме – у того же Вордсворта, у Скотта, Лэма). Другое дело, что в этой обыденности романтики находили (ограничимся вопросом о герое) не исключительных людей, но именно характеры. Герой эксцентрический – еще одна форма осмысления характера как проявления уникальности человеческой личности.
Вообще, наверное, именно ощущение уникальности человеческой личности лежит в основе романтического интереса к характеру. Разрыв с Античностью (несмотря на эллинофильство многих романтиков) имел большее значение, чем мы привыкли думать. Он означал выбор между античным понятием природы и христианским понятием личности.
Именно романтическая концепция характера и привела в конечном счете к возникновению психологизма реалистического типа.
В то же время любое литературное направление либо должно определенным образом обновляться (в том числе влияя на новые направления), либо обречено на вульгаризацию. Вульгаризация же героя существует в двух видах: во-первых, тип героя, сформированный высокой литературой, переходит в беллетристику; во-вторых, в произведениях эпигонов того или иного направления герой превращается в некое подобие пародии на самого себя. Однако оба эти вида вульгаризации важны по одной причине: они обнажают какие-то самые общие, основные принципы построения образа.
Из всех видов романтических героев в беллетристику и эпигонскую литературу перешли два уже названных нами выше героя: исключительный и эксцентрический. В каком направлении в дальнейшем менялись такие герои? В направлении все большего овнешнения. Аналитизм, присутствовавший в романтической литературе в период ее расцвета, исчезает из литературы упрощенно-романтической. Овнешнение героя может протекать по-разному.
1. Самый примитивный способ: герой в значительной мере сводится к своей внешности в буквальном смысле слова и к своим внешним проявлениям, причем автор вольно или невольно создает стандартный образ, подгоняя его под некий образец. Этот процесс показан В.М. Жирмунским в работе «Байрон и Пушкин», и это, разумеется, путь эпигонов.
2. Но автор может создать и оригинальный образ, оставаясь в рамках пресловутого овнешнения. В этом случае он, конечно, не будет подгонять своего персонажа под тот или иной стандарт. Овнешненность такого героя может проявляться а) в описании внешности в собственном смысле слова; б) в описании поступков героя; в) в его самораскрытии посредством монологов и диалогов. При этом описания поступков сводятся к двум основным типам: это, во-первых, описание
Эти три способа изображения героя могут присутствовать в комплексе; могут использоваться некоторые из них, но дальше этого романтический или постромантический беллетрист не пойдет. Мы не найдем у такого рода писателей ни психологизма (который в романтизме присутствовал, но неуместен в той литературе, о которой идет речь), ни изучения связей между героем и средой (которого в романтизме и не было). Подчеркнем, что таким способом писатель может создать действительно удачные, живые образы; именно к этому типу героев относятся капитан Влад, Шерлок Холмс, Элрик Мелнибонэйский, Остап Бендер (несмотря на, казалось бы, отсутствие прямой связи между творчеством Ильфа и Петрова и романтизмом), Морис Джеральд, д’Артаньян, Дюпен (последние двое – с оговорками) и многие другие.
Почему герои Дюма и По относятся к интересующему нас типу персонажей с оговорками? Дело в том, что именно в постромантической беллетристике интересующие нас принципы построения образа проявились наиболее четко. А творчество По и даже Дюма непосредственно относится к романтизму и поэтому характеризуется большей углубленностью образов; процесс овнешнения персонажа не является здесь единственным. В трилогии о мушкетерах д’Артаньян меняется, и автор знакомит нас с его внутренним миром, оставляя в своих романах место для ненавязчивого, но все же психологизма. Образ Дюпена полностью строится как овнешненный; но в «Убийстве на улице Морг» степень авторского интереса к герою настолько велика, повествование настолько сконцентрировано на нем (лишь немногим меньше, чем на детективной загадке), что создается впечатление определенной глубины. Другое дело – «Похищенное письмо». Мы уже знакомы с Дюпеном, и здесь По (видимо, неосознанно) доводит овнешнение героя до конца. Образ Дюпена теперь в основном проявляется в качестве определенного набора внешних черт, типичных поступков и привычек: зеленые очки, любовь к темноте, легкое ироническое высокомерие, эрудиция. Если сравнить Дюпена из третьей новеллы с Дюпеном из первой, легко будет увидеть, что образ приобрел некоторую эскизность. Герой все время перед нами, он нам интересен, мы его любим, и в то же время в сравнении с героями «высокой» литературы он не более чем эскиз. И это одно из его больших достоинств.
Обратимся к такому герою постромантической беллетристики, как Фандорин. Образ его заслуживает глубокого восхищения не только потому, что это первый «живой», запоминающийся образ сыщика в русском детективе, но и потому, что создан он в некотором роде минималистски. Самораскрытие героя используется Акуниным достаточно редко и скупо (за исключением неудачного романа «Весь мир – театр», где присутствует даже погружение в психологию героя), хотя всегда имеет принципиальный характер (вспомним диалог Фандорина с княжной Ксенией в «Коронации»). Минимализм средств в создании образа Фандорина, лаконичность в описании внешности и привычек (заикание, нефритовые четки, седые виски) усиливаются еще и сдержанностью героя.
Эмблематичность изображения героя легко может быть истолкована как его «сделанность» и «картонность», как использование автором уже известных расхожих штампов. Однако непосредственное читательское восприятие протестует против такой его оценки. И дело здесь в том, что герои постромантической беллетристики хотя и создаются по одним «рецептам», все же производят на нас разное впечатление; мы можем по-разному к ним относиться, отдавать предпочтение тем или иным из них, хотя построены они по одной схеме. Талант писателя позволяет сделать эту схему незаметной, оживить персонаж, созданный по своего рода неосознаваемому канону.
Это блестяще продемонстрировал Конан Дойль в повести «Этюд в багровых тонах», где заставил Холмса критиковать Дюпена и Лекока как сыщиков. У нас при чтении соответствующего эпизода не возникает ни малейшего чувства несогласия: да, пусть этот герой выскажет замечания в адрес тех двух. Но представим, что байроновский Лара иронически отозвался бы о байроновском же Гяуре. Это сразу же вызвало бы у читателя улыбку, потому что однотипность этих двух героев очевидна. Дюпен, Лекок и Холмс (особенно последние два) также однотипны, построены по одним и тем же принципам; но талант По, Габорио и Конан Дойля не позволяет нам заметить внутреннее родство этих героев.
Но этим связь между детективом и романтизмом не исчерпывается. Эпоха романтизма ознаменовалась не только расцветом литературы, но и определенным конфликтом между литературой и философией. С одной стороны, литература претендует на философичность. Хрестоматийными стали высказывания на эту тему Пушкина: «Он [Баратынский] у нас оригинален, ибо мыслит»[23]; «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат. Стихи дело другое (впрочем, в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно водится. С воспоминаниями о прошедшей юности литература наша далеко вперед не подвинется)»[24]. С другой стороны, в эпоху романтизма «философия еще соглашалась признавать относительную неподсудность отвлеченному мышлению произведений скульптуры, живописи, музыки, даже поэзии. Но что касалось прозы… то она должна раствориться в философии, ибо сфера мыслей есть сфера философии, а чтобы мысль была и это и в то же время что-то другое – невероятно»[25].
Разумеется, обобщение, сделанное Гачевым, страдает упрощением. Гегель, например, считал литературу в некоторых отношениях высшей формой искусства, но все же полагал, что «подобно тому как искусство имеет в лице природы и конечных областей жизни предшествующую ему ступень, так оно имеет и последующую ступень, то есть сферу, которая, в свою очередь, выходит за пределы его способа понимания и изображения абсолютного. Ибо искусство в самом себе имеет ограничивающий его предел и переходит поэтому в высшие формы сознания. Это ограничение определяет также и место, которое мы привыкли теперь отводить искусству в нашей современной жизни»[26]. Как видим, несмотря на оговорки, мысль о превосходстве философии над литературой выражена у Гегеля предельно четко.
Еще более жестко критиковал литературу Томас Лав Пикок, причем критика эта также включала противопоставление литературы и философии:
Философский ум, бесстрастно взирающий на все, что его окружает, накапливающий разнородные представления, устанавливающий их относительную ценность, распределяющий их в соответствии с их истинным местом и, руководствуясь полученными, оцененными и выведенными таким образом полезными знаниями, формулирующий свои собственные, новые представления, смысл и польза которых продиктованы самой жизнью, диаметрально противоположен тому мышлению, какое вдохновляется поэзией или творит ее[27].
Детектив можно рассматривать как ответ литературы на это противопоставление. В самом деле, если литература станет чистой мыслью, она как раз и растворится в философии, то есть докажет свою несамостоятельность. Должна была обнаружиться какая-то форма, которая окажется философической и художественной одновременно. Детектив стал такой формой; неслучайно же По называет вновь созданный жанр
Итак, если реалистический детектив практически невозможен, то связь с романтизмом детектив сохраняет до наших дней.
Однако есть еще одно литературное направление, отозвавшееся в детективе, хотя и не сразу. Как ни странно, это классицизм.
Детектив и классицизм
В чем заключается классицистичность детектива? Каковы ее истоки? Почему она вообще имеет место? Когда детектив «классицизируется»?
Начнем с ответа на первый вопрос. Он отчасти был дан Ханной Чейни в ее монографии «Детективный роман нравов»[28] и Мэри Уэгонер в ее книге об Агате Кристи. Чейни показывает, что сама узость круга действующих лиц превращает систему персонажей в аналог общества в целом, а ограничение места действия побуждает к исследованию этого микрообщества. Уэгонер отметила, что второстепенные персонажи детективов Кристи (все, кроме Пуаро и Гастингса) созданы по образцу героев нравоописательных романов Фильдинга, Остен и др. Хотя М. Уэгонер и не упоминает об этом, речь идет в основном о классицистическом романе:
Такие пары персонажей делают еще более явной связь произведений Агаты Кристи с традицией «романов нравов», но писательнице приходится усиливать комические черты характера, которые и без того, как правило, подчеркиваются в персонажах нравоописательных романов.
Хотя другие писатели присоединялись, быть может, поспешно, к авторитетному мнению Э.М. Форстера по поводу объемных и плоских героев и в целом принимали точку зрения, согласно которой плоские персонажи не представляют интереса, Кристи специализировалась на создании героев, сущность которых можно легко определить по их манерам и социальным или личным особенностям, героев, принадлежащих великой английской литературной традиции XVIII и XIX вв., традиции Фильдинга, Смоллетта, Остен и Диккенса. Кристи населяла свои детективы персонажами, чьи манеры, одежда и речь побуждают читателя отнести их к определенной категории в соответствии с их социальной идентичностью и личными особенностями. Эти персонажи редко (возможно, никогда не) открывают новые измерения человеческой природы. Вместо этого они дают понять, что постижение индивидуума, к какому бы социальному микрокосму он ни принадлежал, является только способом распознать, какой тип людей он представляет.
Почему Кристи вдруг понадобилась в детективе классицистическая нравоописательность? Отбросив возможную ссылку на личные вкусы и бессознательное следование традиции, отметим две причины, имеющие непосредственное отношение к поэтике детектива.
Во-первых, нравоописательность позволяет уйти от психологизма реалистического типа. Даже романтические характеры, появившись в чрезмерном количестве, могли бы повредить детективу: интерес произведения заключался бы уже не в распутывании загадки, а в столкновении характеров. Между тем, как справедливо отметил УХ. Райт (С.С. Ван Дайн),
персонажи детективных романов не могут быть как чересчур нейтральными и бесцветными, так и излишне полно и с чувством очерченными. Они должны всего лишь быть достоверными, дабы их действия не выглядели полностью продиктованными заранее составленным планом автора. Любое глубокое погружение в анализ характера, необоснованная остановка на особенностях темперамента только забьют описательную часть машины. Ходульность дешевого детективного триллера уменьшает желание читателя копаться в сюжетной путанице, но тонко очерченные герои «литературного» детективного романа начинают отвлекать аналитические способности читателя посторонними соображениями. Обратитесь ко всем хорошим детективным романам, прочитанным вами, и попытайтесь вспомнить хотя бы одного героя (кроме детектива). Тем не менее во время чтения эти персонажи были достаточно ярки и выпуклы, чтобы вызывать у вас эмоции и интерес к их проблемам[29].
Нравоописательность предоставляет возможность дать герою краткую характеристику, не создавая при этом «объемный» образ, который будет притягивать к себе излишнее внимание. Как видим, в данном случае нравоописательность
Во-вторых, нравоописательность классицистического типа
Применительно к роману «Эмма» эту потенциальную детективность отметила баронесса Ф.Д. Джеймс в книге «Разговор о детективе»[30]: «Здесь главная пружина сюжета – неизвестные отношения между ограниченным числом персонажей. Действие происходит в замкнутом сельском обществе, что тоже стало характерным для многих классических детективов, и Джейн Остен ловко вводит нас в заблуждение обманчивыми намеками (восемь приходят на память сразу), из которых часть основана на действиях, часть – на внешне незначительных разговорах, часть – на ее авторском голосе. В конце, когда загадки разъясняются и герои обретают своих суженых, мы недоумеваем, как же не догадались раньше»[31]. В вину уважаемой баронессе можно поставить то, что она прямо называет «Эмму» детективом, размывая таким образом границы жанра; но в данном случае мы имеем дело с частным примером, иллюстрирующим мощный и давний процесс, который начался еще в 1930-е годы[32]. Что же касается самого наблюдения Джеймс, оно, как мы уже отметили, в высшей степени метко.
В-третьих, можно назвать ряд детективистов, которые заставляют своих героев говорить о знании ими человеческой природы; заметим: не характеров, не среды, не бессознательного, а именно природы. Если у Остен чисто классицистический подход к человеку приводит к тому, что ее романы
Примеров можно было бы привести множество; часто говорят на эту тему, скажем, и герои Патриции Вентворт:
– Знаете, Фрэнк, – начал он [старший инспектор Лэм], – человеческая натура это… Вряд ли мне хватит слов, чтобы описать ее, – я ведь не обладаю преимуществами вашего образования[36].
Человеческая натура, должно быть, для вас – раскрытая книга[37].
– Я не знаю, насколько хорошо вы знакомы с мисс Адрианой Форд, но человек, внимательно изучающий человеческую натуру, такой, как вы, не может не заметить, что мисс Адриана – женщина импульсивная, но и решительная[38].
Мисс Силвер с легким упреком заметила, что человеческая натура одинакова везде, но согласилась с тем, что сельские жители все-таки гораздо больше знают о своих соседях («Проклятие для леди»).
Можно сказать, что в детективе сыщик действительно изучает человеческую природу, но сам ни в коей мере не служит объектом такого изучения, поскольку, будучи персонажем, созданным по романтическим рецептам, представляет собой исключение из правил, уникальный характер, а не проявление общечеловеческой натуры.
Итак, первая классицистическая особенность детектива – нравоописательность. Первая, но не единственная. Назовем еще несколько.
Детектив имеет четкую жанровую природу. Это парадоксальным образом позволяет противопоставить его романтическому контексту, в котором он возник. Впрочем, парадоксальность этого факта относительна: По создавал новый жанр, причем написал достаточно небольшое количество детективов. Но оказалось, что сам этот жанр, взятый как таковой, каноничен. Другими словами, он в этом отношении несомненно ближе к классицистической эстетике, чем к романтической. Детектив подразумевает умение творить в рамках строго определенных правил, которое так высоко ставили классицисты. О каноничности этого жанра говорилось многократно (впрочем, и отрицать ее пытались часто). Ограничимся еще одной ссылкой на Ф.Д. Джеймс:
Хотя детектив в лучших своих проявлениях тоже затрагивает опасные крайности, он отличается и от литературного мейнстрима, и от криминального романа своей высокоорганизованной структурой и следованием определенному канону. Мы ждем, что в нем будет загадочное преступление (как правило, убийство), узкий круг подозреваемых, у каждого из которых были мотив, средства и возможность это преступление совершить, сыщик – любитель или профессионал, являющийся, как ангел-мститель, покарать виновных, а в конце – разгадка, причем читатель должен иметь возможность прийти к ней самостоятельно по намекам, честно рассыпанным в тексте, хотя и замаскированным под нечто совершенно невинное. Вот определение, к которому я обычно прибегала, говоря о своей работе. Правда, при всей своей правильности оно теперь представляется чересчур суженным и относящимся больше к так называемому золотому веку между двумя мировыми войнами, чем к сегодняшнему дню. Не всегда убийца входит в узкую группу очевидных подозреваемых, детективу может противостоять один известный или неизвестный противник, которого он в конце концов побеждает с помощью логической дедукции и, разумеется, непременных героических добродетелей: ума, отваги и неутомимости.
Определение детектива у Джеймс, как видим, представляет собой, скорее, перечисление конкретных примет жанра, чем общую формулу, но каноничность его отмечена четко, причем писательница (в данном пассаже, по крайней мере) отказывает боевику в праве называться детективом именно по причине несоответствия требованиям канона.
Кроме того, детектив – жанр в высшей степени рационалистический. Эмоциональная захваченность читателя при чтении детектива минимальна; именно в этом смысл запрета на любовную историю, сформулированного С.С. Ван Дайном в качестве третьего правила детектива: «В романе не должно быть любовной линии. Речь ведь идет о том, чтобы отдать преступника в руки правосудия, а не о том, чтобы соединить узами Гименея тоскующих влюбленных»[40].
Наконец, именно рационалистичность классицизма привела, на наш взгляд, к тем сдвигам в сюжетостроении, которые мы находим в классицистическом романе. Важнейшей фигурой здесь является Фильдинг. В классицистической природе «Джозефа Эндрюса» и «Тома Джонса» легко убедиться, непредвзято прочитав как сами романы, так и предисловия к ним. Что же касается сюжетной конструкции, то, видимо, можно говорить о настоящей революции в сюжетостроении, произведенной писателем. До Фильдинга роман так или иначе тяготел к тому типу сюжета, который Г.Н. Поспелов называл «хроникальным»: хроникальность не исключает занимательности, но плохо сочетается с интригой. Кажется, именно Фильдинг стал строить сюжеты своих романов, используя принцип чеховского ружья (да простится нам этот анахронизм).
Уместно привести ряд высказываний А. Елистратовой о писателе:
Фильдинг любит озадачить читателя, ставя его перед фактами, казалось бы, совершенно непреложными, лишенными всякой двусмысленности, допускающими лишь одно толкование, а затем с помощью неожиданного оборота событий показывая эти факты в ином свете[41].
Действительно, строя развязки своих романов по известному классическому рецепту,
Легко убедиться, что Остен является последовательницей Фильдинга не только в изображении человека (о чем заявляла сама писательница), но и в построении сюжета. Она, как уже указывалось, тоже любит заставить читателя увидеть в новом свете то, что ему уже казалось очевидным и непреложным. Единственное ее отличие от Фильдинга в этом отношении – психологизация сюжета; изменяется взгляд читателя не столько на события, сколько на людей и их отношения.
Интересно, что Дороти Сэйерс – пусть в полушутливой форме – утверждает, что первым теоретиком детектива был Аристотель (бессмысленно лишний раз напоминать о том авторитете, которым Аристотель обладал именно в глазах классицистов); в своей лекции «Аристотель о детективе» она подробно сопоставляет поэтику детектива с правилами построения повествовательного произведения, изложенными греческим мыслителем, и доказывает их полное соответствие друг другу[43].
Почему же детектив не возник в искусстве классицизма?
Первая причина – отсутствие детектива в античной литературе. Классицисты могли спорить о статусе романа, но не позволяли себе изобретать новые жанры.
Вторая причина – отсутствие в их эстетической системе чисто развлекательных жанров. Между тем при написании детектива задача развлечь читателя стоит на первом месте.
Третья причина – эксцентричность детектива. Он, с одной стороны, должен поражать воображение читателя необычной сюжетной ситуацией, что плохо согласуется с подражанием природе. С другой стороны, детектив должен поражать тем, как радикально может измениться освещение одних и тех же событий. Как мы видели, такое изменение взгляда на происходящее возможно и в классицистическом романе. Однако там оно все же не самоцель. Остен, предлагая сначала ложное, а потом истинное объяснение отношений между героями, решает определенные антропологические и нравственные задачи. Ей ни разу не пришло в голову использовать тот же принцип в более отвлеченном виде, то есть создать сюжет, заведомо невозможный в реальности.
Вторая и третья причины взаимосвязаны. Детектив с самого начала ставит перед собой развлекательную задачу. Сама загадка служит знаком этого; автор словно говорит: мы должны эту загадку решить, и ничего, кроме решения загадки, вам предложено не будет. Это и усложняет задачу писателя. Принцип двойного освещения событий оставляет некоторые лазейки: читатель заранее не предупрежден о том, что будет обманут, он более расслаблен и не задумывается об альтернативном объяснении того, что происходит между героями. Детективист предупреждает читателя об обмане в момент формулирования загадки. Джейн Остен – это друг, который разыгрывает нас в тот момент, когда мы этого не ждем. Детективист – это фокусник, который специально приглашает нас для того, чтобы разыграть, и оговаривает все условия, которые обязуется соблюдать. Смысл «честной игры», о которой так много говорили в период расцвета детектива и которую так усердно замалчивали мнимые реформаторы жанра, именно в этом: автор намеренно усложняет себе жизнь, загоняя себя в рамки двух, казалось бы, равно справедливых тезисов, противоречащих друг другу.
Судьба детектива на западе
Итак, вот каковы основные источники детективной поэтики, вот каким путем должен следовать (и следует – возможно, бессознательно) всякий настоящий детективист. «Но, позвольте, – могут возразить нам, – можно ли здесь говорить о должном? Разве нормативная поэтика не осталась в далеком прошлом? Разве мы теперь не ориентируемся на практику жанра, пытаясь обобщить все известные нам случаи обращения к нему и вывести некий общий вектор его, жанра, развития?» Да, именно так мы часто и поступаем; однако трудно найти менее плодотворный путь изучения жанра (да и любого другого явления). Не вдаваясь в доказательство этого последнего тезиса, покажем, что случилось с детективом, когда он попытался быть реалистическим.
С прискорбием приходится заявить, что семена зла были посеяны в ту эпоху, которую принято называть «золотым веком» детектива. Именно авторы, признанные классиками жанра (и действительно написавшие хотя бы один или несколько хороших или просто приличных детективов), начали разрушать жанр. Чем это было вызвано, сказать сложно. Самые очевидные предположения: комплекс неполноценности перед «серьезной» литературой, отсутствие (с определенного момента) собственных детективных идей (при необходимости что-то писать) или просто усталость от жанра. Так или иначе, по меньшей мере два детективиста начали разрушать жанр изнутри.
Энтони Беркли выступил с декларацией реалистического детектива; декларация эта, содержащаяся в предисловии к роману «Второй выстрел» (1930), столь же примечательна, сколь и прискорбна:
Как мне кажется, старые криминальные истории в чистом виде, построенные только на перипетиях сюжета и не имеющие прочих художественных достоинств, таких, как живость характеров, выразительность стиля и даже юмор, уже отжили свое или, по крайней мере, близки к этому. Детектив постепенно превращается в полноценный роман с криминальной завязкой, удерживающий внимание читателя не логическими, а психологическими деталями. Элемент загадки, безусловно, останется, но это будет уже загадка характера, а не времени, места, мотива и возможности. Вопрос будет ставиться по-новому: не «кто убил старика в ванной?», а «что заставило X убить старика в ванной?» Я вовсе не имею в виду, что читатель должен сразу догадаться, кто такой этот пресловутый X, еще до того, как прочтет большую часть произведения (интерес к самому процессу раскрытия преступления будет существовать всегда), но книга не будет заканчиваться традиционным монологом сыщика, обличающего преступника в последней главе. То, что ключ к решению загадки найден, послужит лишь прелюдией к смене приоритетов; мы захотим узнать во всех подробностях, какое стечение обстоятельств толкнуло X – и именно его – к мысли, что только убийство способно решить его проблему. Другими словами, детектив должен стать более интеллектуальным. В реальной жизни за самым заурядным преступлением стоит богатый и сложный мир эмоций, драматических событий, психологических нюансов и авантюрных приключений. Традиционный детективный рассказ полностью игнорирует эти детали, упуская прекрасную возможность использовать их в своих целях[44].
Другим классиком детектива, который уже не ограничился теоретическими заявлениями, была, как уже указано выше, Сэйерс. Ее последние романы о лорде Питере хороши, хотя имеют косвенное отношение к детективу. Однако эти два романа («Вечер выпускников» и «Медовый месяц в улье»[45]), видимо, повлияли на ряд более поздних авторов. При этом использование тех приемов Сэйерс, которые разрушают детективную поэтику, опять-таки сопровождалось их вульгаризацией. Особенно часто современными псевдодетективистами используются элементы «семейной саги», восходящие как раз к Сэйерс. Ведь писательница придумала лорду Питеру не только постоянных спутников в расследованиях – слугу Бантера и инспектора Паркера, – но и спутницу жизни – писательницу Гарриет Вейн (о ней уже шла речь в связи с романом «Вечер выпускников»). И если в романах «Сильный яд» («Смертельный яд») и «Где будет труп» («Найти мертвеца», «Опасная бритва»), а также в новелле «Полицейский и призрак» отношения героев являются фоном, на котором развивается детективная интрига (а в «Сильном яде» – поводом для этой интриги), то в «Вечере выпускников» и «Медовом месяце», а также в рассказе (уже не в новелле) «Толбойз» эти отношения выходят на первый план. Примечательно, что «Медовый месяц» сама Сэйерс назвала «любовным романом с детективными отступлениями». Тем самым Сэйерс – остающаяся благодаря своим ранним произведениям в рядах детективистов – заложила основы традиции, по которой пошли полчища «фальшивомонетчиков», выдающих за детектив именно психологические романы.
Образцами такого рода псевдодетективов являются произведения Энн Грэнджер, Элизабет Джордж, Луиз Пенни, Энн Перри, Рут Ренделл и многих других.
Возможно, наиболее показательным симптомом процесса подмены детектива псевдодетективом является динамика творчества уже упомянутой нами Филлис Дороти Джеймс. Ее романы 60-70-х годов («Лицо ее закройте», «Неподходящее занятие для женщины», «Неестественные причины», «Изощренное убийство», «Тайна Найтингейла»), безусловно, относятся к детективному жанру, причем среди них найдется даже один или два очень недурных (как минимум, «Неестественные причины»). Мало что в этих книгах предвещает беду, хотя некоторые недочеты все же наблюдаются. В раннем творчестве Джеймс наименее удачны – и наиболее реалистичны – образы главных героев. Вместо постромантических отца Брауна, Пуаро и других подобных героев писательница предлагает нам образы Адама Дэлглиша и Корделии Грей. Дэлглиш – полицейский-поэт, тяжело переживающий смерть жены и ребенка (произошедшую еще до начала первого романа цикла). Корделия Грей – партнер частного детектива, покончившего с собой; она занимается сыском отчасти от безысходности (надо же где-то работать), отчасти из упрямства. Такой герой (или героиня) уместен в романе, где описывается его собственная история; в противном случае его образ будет либо утяжелять сюжет, либо, напротив, окажется несколько бледным. Пока что Джеймс делает правильный выбор: Дэлглиш и Корделия в первых романах как образы уступают многим «великим сыщикам», но, по крайней мере, не подминают под себя сюжет. Однако удержаться на этом уровне Джеймс удавалось относительно недолго.
Приблизительно с конца 70-х – начала 80-х годов Джеймс стала открывать свои романы экспозицией, в которой постепенно выводила на сцену всех будущих подозреваемых. Сам по себе такой подход не содержит ничего дурного; но Джеймс насыщает первые сто (иногда и больше) страниц своих поздних романов реалистическими картинами жизни и психологическими портретами своих героев, которые зачастую практически не имеют отношения к сюжету. Нам не раз случалось убеждаться в том, что читатель (и мы имеем в виду отнюдь не себя), который откроет позднюю Джеймс в расчете на детектив, просто не осилит ее. У Джеймс сюжет вытесняется обилием внесюжетных подробностей. Любопытно, что, если «серьезный» писатель на протяжении своей жизни часто эволюционирует, то детективисты, от которых требуется в первую очередь сюжетная изобретательность, выдумка, столь же часто создают свои самые интересные произведения на первых этапах своего творческого пути. Так, поздние произведения Буало-Нарсежака и даже Агаты Кристи не идут ни в какое сравнение с их ранним творчеством; в творчестве Сэйерс явный отход от детектива тоже прослеживается именно в последних произведениях о лорде Питере. Видна такая динамика и в творчестве Джеймс.
Миф о реализме как о «передовом» направлении, видимо, посеявший смуту в душах Беркли и Сэйерс, оказал влияние и на Джеймс. Как иначе объяснить, что, по мнению писательницы, «большинство почитателей Дороти Сэйерс наивысшим ее достижением назовут “Вечер выпускников”»? При этом обосновывается незаслуженно высокая оценка следующим образом: «Для меня “Вечер выпускников” – образец удачного соединения детективной головоломки с серьезным романом, затрагивающим больные проблемы общества. На его примере я, как писательница, вижу, что достоверную и увлекательную интригу можно успешно сочетать с психологической глубиной»[46].
Учитывая это заблуждение Джеймс, реалистичность ее позднего творчества можно объяснить не только (а может быть, и не столько) упадком детективного таланта, но и желанием стать «великой писательницей земли английской», занять место не рядом с Сэйерс, а рядом с Гаскелл и Элиот.
Впрочем, раннее творчество Джеймс все же остается достойным внимания, чего нельзя сказать о Рут Ренделл. Судя по новелле «Источник зла», она была в состоянии написать детектив (пусть и не первосортный), но пользовалась этим умением крайне редко. Достаточно типичным для ее раннего творчества является роман «Коль скоро жертва мертва», который, в сущности, можно было бы смело отнести к жанру полицейского романа, если бы не явная попытка Ренделл выдать его именно за детектив. Но в этом случае перед нами «нулевая степень» детектива: роман, в котором есть и труп, и расследование, и ложные версии… но нет настоящей загадки. Зато большую роль играют мучения провинциального полицейского, приехавшего в Лондон и переживающего из-за того, что племянник (тоже полицейский) и подчиненные племянника не принимают его всерьез в профессиональном плане. Как и у Джеймс, у Ренделл изображение второстепенных персонажей представляет собой не картину нравов, а портрет среды. Как и у Джеймс, реалистическим является образ сыщика. Как и Джеймс, Ренделл не может удержаться от того, чтобы распространить реалистичность своего стиля и на способ построения сюжета.
Особенно сильно это проявляется, как и у Джеймс, в поздних произведениях. В романе «Чада в лесу», например, прекрасно видно, как недостатки, свойственные уже первым книгам Ренделл, выходят на первый план. Подлинно детективная загадка здесь тоже отсутствует, но сама по себе интрига (поиск пропавших детей) могла быть занимательной, если бы образ Вексфорда не стал еще более реалистическим, не врос еще больше в среду, другими словами, если бы Ренделл не сделала всего того, чего ни в коем случае не должен делать детективный писатель. Описание семейных проблем сыщика занимает, наверное, не меньше места, чем история расследования; новые факты, важные для следствия, поступают в распоряжение героев и читателя гомеопатическими дозами; все, вместе взятое, (сюжет, темп, образы героев, изображение социального фона) демонстрирует верность Ренделл реалистической манере – и ее полную несостоятельность как детективистки.
Мы не хотим сказать, что детектив в современных западных литературах отсутствует напрочь. Отдельные авторы, работающие в этом жанре, появляются. Однако чем «детективнее» их произведения, тем меньше в них реализма. И наоборот, что касается основной массы книг, издающихся под именем детектива, они демонстрируют полный упадок детектива при столь же полном торжестве реализма.
В скобках заметим, что реалистическая манера используется не только в современных псевдодетективах, но и в полицейских романах и триллерах. Рассмотрение произведений этих жанров выходит за рамки нашей работы, но, насколько мы можем судить, им это также не идет на пользу: серия романов об умном полицейском вырождается в многотомную сагу о разведенном алкоголике и его случайных связях; характерно, что в таких произведениях достаточно банален и тип сюжета (зачастую он связан с поисками очередного маньяка).
II. Религиозные истоки детектива
… возможно, не является совпадением тот факт, что некоторые ведущие практики жанра – Честертон, Дороти Сэйерс, Кристи, Нокс и другие – были верующими.
Формулировка, предложенная Джеймсом Хичкоком и вынесенная нами в эпиграф, безусловно, несет печать разумной осторожности: именно
Тем не менее наблюдение Дж. Хичкока представляется нам верным: существует определенная связь между детективом и христианством. Сам Дж. Хичкок считал, что эта связь объясняется обращением детективистов к теме преступления, ссылаясь, в частности, на Честертона, который «предназначил детективные рассказы для проникновения в природу зла… часто, говоря его собственными словами, оно представляется своего рода злом “страны эльфов”, неизвестным большинству людей». Кроме того, Дж. Хичкок высоко оценивает точку зрения Уистена Хью Одена, считавшего, что детектив требует «приличного общества в состоянии невинности, то есть такого, которое не нуждается во вмешательстве закона и в котором убийство – вещь, из ряда вон выходящая и вызывающая кризис. После него все оказываются в поле зрения закона до тех пор, пока не будет выявлен падший член общества. Его арест восстанавливает состояние невинности, и закон опять удаляется»[47]. Наконец, в эссе «Идеальный детектив» Честертон говорит о смирении, которое воспитывается детективом в читателе, не сумевшем разгадать загадку и получившем от этого удовольствие.
Безусловно, в том случае, когда автор детективов был верующим, он регулярно обращался к нравственному аспекту преступления (не только Честертон, но и те же Кристи и Сэйерс). Однако нам представляется, что связь между детективом и христианством имеет более глубокий характер, чем полагали Оден и Дж. Хичкок. Размышления Честертона в «Идеальном детективе» безусловно верны и остроумны, но существует еще один аспект проблемы, который Честертон не затрагивает, а другие два автора не замечают. В самом деле, существует ряд детективов, где преступление отсутствует; согласно логике Одена и Дж. Хичкока, в таких случаях интерес к жанру со стороны верующих невозможен. Между тем такие «некриминальные» детективы принадлежат перу – опять-таки – Кристи (многие детективы о Паркере Пайне), Честертона (цикл «Клуб удивительных промыслов», многие новеллы об отце Брауне, особенно из сборника «Позор отца Брауна» – «Проклятая книга» и ряд других). Можно, конечно, объяснить это случайным совпадением; но нам кажется, что такие произведения не менее ярко обнажают связь детектива с христианством. Ибо корень этой связи – в самой сущности жанра: в детективной загадке.
В чем главная причина нашего интереса к детективу? Отнюдь не в исследовании природы зла – с этой целью мы будем читать Диккенса и Достоевского; тем более не в отождествлении себя с преступником (при чтении детектива это просто невозможно). Главный интерес, разумеется, в загадке. Но почему загадка нам интересна? Долгое время это объяснялось удовольствием читателя от решения загадки. Однако еще автор анонимного предисловия к четырехтомнику Честертона, выпущенному в издательстве «Бук чембэр интернэшнл», заметил: «Часто слышишь, что умные люди отдыхают, решая логическую загадку детектива, но видишь это реже». Объяснение этого факта предложил еще сам Честертон в упомянутом эссе «Идеальный детектив»: «Детектив отличается от всех прочих повествований тем, что читающий только радуется, когда чувствует себя дураком». После этого утверждения Честертон переходит к размышлениям о детективе и смирении просто потому, что для него было совершенно очевидно, от чего именно читатель детектива получает удовольствие. На научном уровне это было показано Н.Н. Вольским в его статье «Доктор Ватсон и проблема идеального читателя». Исследователь, в частности, говорит:
Для него [читателя. –
Итак, главное удовольствие при чтении детектива возникает от того, что мы видим красоту и – в идеале – простоту загадки и разгадки. Резонно задать вопрос: почему лишь в середине XIX в. появился жанр, доставляющий читателю удовольствие такого рода? Ответ будет очевиден: ранее существовали другие жанры, выполнявшие аналогичную функцию. Один из них – жанр собственно загадки. Самая общая эрудиция в истории культуры показывает, что отношение аудитории к загадке в древности и Средневековье разительно отличалось от современного.
Велика роль загадок в народной культуре – не только как самостоятельного жанра, но и как частотного сказочного мотива или, например, как части свадебного обряда. «Во многих традициях существует так называемая шееспасительная загадка (das Halslösungsrätsel), ответ на которую определяет выбор между жизнью и смертью вопрошаемого»[49]. (Самый известный пример: Сфинкс загадывает путникам загадки, цена которых – жизнь и смерть прохожего и самой Сфинкс.) «Царица Савская, услышав о славе Соломона во имя Господа, пришла испытать его загадками» (3 Цар. 10:1). В литературе конца Античности и раннего Средневековья появляются целые сборники загадок – Татвина, Альдгельма и др., причем в Средние века эти сборники пишутся на латыни (что говорит об отнесении загадки к подлинной литературе), а сами загадки зачастую составляются в стихах. (Интересно, что соответствие формы содержанию часто доходит до использования акро- и телестихов: сама загадка заставляет нас увидеть привычные вещи в непривычном освещении; акростих или телестих – это стихотворение, которое тоже требует «двойного видения».) Алкуин, перебравшийся из родной Англии ко двору Карла Великого, помимо всего прочего, популяризирует среди франков загадку. Большую популярность в Средние века имеют произведения типа диалогов Соломона и Сатурна, где герои, подобно царице Савской, испытывают оппонента загадками, причем победа в состязании может – как в случае Соломона и Сатурна – означать превосходство той религии, которую представляет победитель. В древнерусской литературе мы находим, например, «Повесть о Петре и Февронии Муромских» Ермолая-Еразма, где используется фольклорный образ мудрой девицы, отгадывающей загадки, – образ, появляющийся впоследствии в сказках Лескова и Толстого. Кстати, «эхо» такого отношения к загадке в литературной сказке слышно не только у русских писателей XIX в., но и у английского писателя XX в.: напомним, что в «Хоббите» ценой загадок снова – как и во времена Эдипа – становится жизнь. (Между прочим, Голлум обнаруживает прекрасное понимание специфики жанра: когда Бильбо, задумавшись, спрашивает сам себя: «Что это у меня в кармане?» – Голлум обиженно возражает: «Это не загадка, а вопрос!»)
Таким образом, загадка в древности и Средние века была тестом на мудрость. Это позволяет сблизить жанр загадки с жанром мудрых изречений, также весьма распространенным в литературе Древнего мира. Может показаться, что такое сближение натянуто, однако, как замечает Е.М. Мелетинский, «внешняя форма пословиц, не говоря уже о загадках, имеет причудливый, парадоксальный оттенок, содержит известные контрасты. Например, в простейшей пословице “мал золотник, да дорог” весьма банальные и рациональные суждения о независимости ценности от величины облечены в контрастный образ, в котором малая величина как бы противопоставляется большой ценности, с тем чтоб эту противоположность тут же снять, преодолеть»[50].
Жанры загадки и пословицы подготавливают появление новеллы, причем для «зародышевых форм» новеллы характерно «исключительное значение категории мудрости»[51].
Особая роль загадки и пословицы, особое значение категории мудрости характерны, видимо, для всех культур. Точно так же, видимо, можно утверждать, что во всех или, по крайней мере, во многих литературах независимо друг от друга зарождается жанр новеллы. Однако лишь в западном мире новелла порождает детектив. Разумеется, любой ответ на вопрос «почему?» будет более или менее гипотетическим. Гипотеза, которую я предлагаю, основывается на одной параллели.
Только в западной культуре возник детектив, генетически восходящий к жанру загадки и основывающийся на уважении к мудрости. И только в западной же культуре – но многими веками раньше – уважение к мудрости обернулось чем-то гораздо большим.
«Современные… археологические находки привели к обнаружению и литературных памятников древней восточной мудрости»[52]. «То, что указание на мудрость Египта уместно, сегодня подтверждено документально огромным богатством руководств и приказов (заповедей), которые подтверждают репутацию Египта в этой литературной области»[53]. Такие сборники изречений в Египте, Вавилоне и Ассирии имели светский характер. Однако в древнем Израиле этот жанр претерпевает радикальные изменения:
Придворные хакамим [мудрецы. –
Преображение жанра изречений в так называемых учительных библейских книгах отразилось прежде всего в новом значении, которое получило слово «премудрость». По словам С.С. Аверинцева, библейское мировоззрение
систематически рассматривает ценности, которые мы назвали бы интеллектуальными, как нечто несравнимо большее. Тонкость ума, имея своим началом и корнем «страх Божий» (Притч. 1:7; 9:10, ср. 15:33 и сл., также Иов. 28:28 и проч.), представляет собой прежде всего иного особую чуткость к постижению воли Божьей и особую способность к ее исполнению. Самый прозаичный здравый смысл, ограждающий человека от глупостей и безумств в каждодневной жизни, имеет высшей задачей оградить от греха. Премудрость проявляется в точном следовании Торе и на шкале ценностей почти совпадает с Торой[55].
От легендарных времен Соломона, царя писцов и мудрецов, при котором общие для цивилизованных земель Ближнего Востока культурные стандарты, в том числе навыки мысли и поведения сословия писцов, нашли себе путь в жизнь народа Божьего, и до эпохи эллинизма, породившей девтероканонический эпилог «сапиенциальной» литературы, константой традиции, о которой мы говорим, остается нерасторжимое единство сакрального интеллектуализма, предполагающего, что праведность – непременное условие тонкости ума, но и тонкость ума – непременное условие полноценной праведности[56].
Общее для всего Древнего мира (еще раз вспомним хотя бы миф об Эдипе) почтение к мудрости усиливается в иудаизме пониманием ее, Премудрости, сакральной природы. С точки зрения христианства, как известно, Премудрость уже не просто проявление Бога, а второе Лицо Троицы. Жанр загадки в христианском мире, на наш взгляд, имеет религиозную природу независимо от того, чему посвящены конкретные загадки: популярность этого жанра объясняется особым отношением к мудрости.
Но выше мы заметили, что жанр детектива выступает преемником жанра загадки. И, на наш взгляд, христианская природа этого жанра выражается не только в мировоззрении Кристи или Нокса (равно как не отменяется она имморализмом Беркли), но в первую очередь в самой любви к загадке, отражающей понимание того, что есть Премудрость и какую роль она играет в мироздании. Возможный имморализм того или иного детективиста – его личное дело; связь детектива с уважением к мудрости близка к тому, что Бахтин называл «памятью жанра».
Возможно, неслучайно, что детектив возникает в западной литературе (и, напомню, только в ней) именно тогда, когда последний импульс к развитию жанра загадки (заданный, по-видимому, барочной литературой) был утерян.
Не менее интересно, что отмеченная нами взаимосвязь детектива и христианства наиболее четко прослеживается не только у Честертона, выражавшего христианское мировоззрение предельно ярко, но и у Агаты Кристи (хотя она гораздо более сдержанный проповедник христианских идей). У королевы детектива эта взаимосвязь, на наш взгляд, воплощена в образе ее, как ни крути, центрального героя Эркюля Пуаро. Как и подобает постромантическому герою, Пуаро «сделан» всего из нескольких черточек: добродушное самодовольство, усы, французский акцент, любовь к порядку и т. п. Однако важно, что в образе Пуаро существенную роль играет еще и набор максим, в разных комбинациях повторяющихся во всех произведениях о нем. Такие максимы, в отличие от черт характера, – далеко не обязательная особенность образа героя-сыщика. Наиболее известно (точнее, по-настоящему известно) только одно высказывание Пуаро: его похвала «серым клеточкам». Однако другие его идеи не менее важны. Это: 1) определение своей профессии как исследования человеческой природы; 2) определение себя как «bon catholique»; 3) фраза «я не одобряю убийства». Взятые каждое в отдельности, эти высказывания кажутся банальностями: да, сыщик и должен восхвалять интеллектуальную деятельность; да, ничто не препятствует Пуаро быть католиком (тем более что родился он в Бельгии, а не в протестантской Англии); да, разумеется, герой детектива не одобряет убийства. Однако в том-то и дело, что все эти идеи высказываются
Поэтому из всех многочисленных афоризмов отца Брауна наиболее важными в данном аспекте остаются слова, которые он произнес при первом своем появлении – в новелле «Сапфировый крест»: «Вы нападали на разум. Это дурное богословие».
III. Детективный роман как замаскированная новелла
Джулиан Симонс, автор третьесортных криминальных романов и крайне сомнительный «исследователь» детективного жанра, в качестве одного из этапов истории детектива выделил следующий: «Переход от новеллы к роману, продиктованный коммерческими соображениями, а также появление авторов-женщин, чьи герои-сыщики действовали по методу Холмса и в произведениях которых подчеркивалась важность сохранения социального статус-кво (было бы любопытно проследить связь между незыблемостью правил детективного жанра с этой насущнейшей социальной задачей)»[57].
В этом средней величины предложении свалено в кучу все – и появление детективистов-женщин, и сохранение социального статус-кво, и правила жанра. Однако – уникальный случай в «теоретических» текстах Симонса – наблюдение о коммерческой природе превращения детективной новеллы в роман нужно признать истинным.
Действительно, детективный жанр зародился в форме новеллы. Первый детективный роман (то есть такой роман, который можно назвать детективом без натяжек) вышел через 27 лет после первой детективной новеллы – это, конечно же, был «Лунный камень». Именно в форме новеллы детектив пережил свое второе рождение в творчестве Конан Дойля (мы, разумеется, не отрицаем гениальности «Собаки Баскервилей» и не игнорируем вполне приличную «Долину ужаса»). И приблизительно до 1910-х, а скорее, даже до 1920-х, годов детективная новелла вполне успешно конкурирует с детективным романом. Лишь авторы «золотого века» окончательно передали пальму первенства роману, хотя даже и они, что характерно, не порывали с новеллой, а Честертон в эссе «О детективных романах» настаивал на том, что детектив «должен в основе своей строиться по модели новеллы, а не романа».
Интересным свидетельством новеллистичности детектива служит следующее обстоятельство. В детективе часто присутствует «великий сыщик». И, как великому, ему полагается разгадывать загадки в два счета. В классических образцах жанра – новеллах По, Конан Дойля, Честертона – так оно и происходит. Но стоит детективисту начать произведение большого объема, как он сталкивается с проблемой: как увеличить объем детектива, не уронив при этом авторитет героя? Классическим способом выйти из положения можно считать «Собаку Баскервилей», где Холмс отсутствует на протяжении значительной части книги. В самом деле, загадка разгадывается тогда, когда он появляется в Баскервиль-холле. Чем раньше он выйдет на авансцену, тем раньше закончится книга. Интересно, что к этому способу прибегали и другие авторы. Так, Чарльз Барри в романе «Смерть в темноте» вводит в роман своего сыщика Лоуренса Гилмартина только перед развязкой; большую часть романа расследование пытается вести очередной «Лестрейд» и, разумеется, терпит неудачу. Так же поступают и Джордж и Маргарет Коул в одной из лучших своих книг «Братья Сэквилл», где второстепенные персонажи делают черновую работу, а Генри Уилсон появляется специально для того, чтобы объяснить, как же все было на самом деле. Энтони Гилберт прибегает к этому приему не в порядке исключения, а взяв его за правило: Скотт Эджертон и Артур Крук появляются на протяжении романов с их участием настолько редко, насколько это возможно для главных героев. Причина, очевидно, та же, о которой мы уже упомянули.
Есть и другой способ сберечь реноме героя: в этом случае сыщик догадывается обо всем «со скоростью Холмса», но по каким-то причинам лишен возможности поделиться своими догадками. Так, в романе С.С. Ван Дайна «Дело Бенсона» между Фило Вансом и его «Лестрейдом» – прокурором Маркхэмом – происходит следующий примечательный обмен репликами:
– Я все знаю о человеке, который это сделал.
– В самом деле? И когда вы сделали это открытие? – издевательски осведомился Маркхэм.
– О, не больше чем через пять минут после того, как в то утро я вошел в комнату, где находился убитый, – ответил Ванс.
– Черт возьми! Почему же вы не сказали мне этого сразу, а заставили заниматься разными ненужными делами?
– Это совершенно невозможно, – весело сказал Ванс. – Вы были совсем не готовы к тому, чтобы принять мои неопровержимые доказательства. Прежде всего было необходимо взять вас за руку и вывести из дебрей ваших заблуждений и трясины ненужных улик. У вас, знаете ли, дьявольски неразвитое воображение[58].
Молчание сыщика может мотивироваться и иначе:
– Ну, сержант, что вы думаете об этом деле?
– Думать о нем? Пустая трата времени, вот что это такое. Этим вечером у нас должен был состояться матч в дартс, – добавил он с сожалением.
– Но мы должны найти убийцу, – напомнил я ему.
– Разве я вам не говорил, что знаю, кто это? – произнес он, становясь вишнево-красным от раздражения. – Это же ясно как день, – добавил он.
– Тогда почему вы не арестовываете этого мужчину или женщину без всяких задержек?
– Почему нет? Потому что эти частные детективы не могут заниматься своими делами. Сунули свой нос в Скотланд-Ярд! Когда я составил свой отчет, мне приказали подождать, пока не выскажутся они. Ну, я и жду Только мне хотелось бы, чтобы они поторопились. С этими их пасынками и колоколами, с этими «откуда раздались крики»… Да ведь они просто
Можно было бы привести еще ряд аналогичных примеров. Сути дела это не меняет: даже герой детектива – это герой новеллы. Ему не нужно слишком объемное произведение – там «великому сыщику» будет нечем заняться.
Однако, констатировав новеллистичность детектива, мы сталкиваемся с противоречием: произведения одного жанра строятся по одним законам. Разумеется, главным признаком детектива является наличие (и центральное положение) особой загадки. Но ведь произведения объемом 20 и 200 страниц должны чем-то и различаться? В чем же структурная разница между детективной новеллой и детективным романом? Как вообще удалось детективистам совершить этот переход к роману? Казалось бы, это должно означать либо утрату детективом своей новеллистической природы, либо отсутствие глубинной связи между детективом и новеллой. Между тем связь эта очевидна и иной раз даже приводила к тому, что некоторые новеллы ошибочно принимались за детективы. Подобно новелле, детектив приводит нас к внезапному и полному изменению взгляда на происходящее; различие лишь в том, что в новелле это изменение является неожиданным, в то время как детектив начинается с предупреждения о наличии загадки, а следовательно, о том, что в финале нам придется пересмотреть свои представления о случившемся.
Таким образом, новеллистичность детектива неуничтожима. А это, в свою очередь, означает, что, и будучи увеличенным до размеров романа, детектив «в душе» остается новеллой. Практически каждый детективный роман можно было бы переписать так, что из него получилась бы новелла. Наглядное тому подтверждение – ряд произведений Агаты Кристи и Энтони Беркли. Кристи трижды осуществляла переработку новелл в произведения крупной формы: «Экспресс на Плимут» превратился в «Тайну Голубого поезда», «Лекарство для мисс Марпл» – в «Ночную тьму», а новелла «Свидетель обвинения» – в одноименную пьесу. При этом первые две переделки нельзя признать абсолютно удачными; «Тайну Голубого поезда» Кристи называла самым неудачным своим романом (возможно, она преувеличивала, но новелла действительно лучше). Что же до «Ночной тьмы», то она написана в то время, когда писательница явно начала выдыхаться – и, видимо, поэтому обратилась к сюжету из «старых запасов». Но сюжет «Лекарства для мисс Марпл» – это именно сюжет для новеллы, и сюжет этот – для Кристи – не слишком оригинальный, так что сама мисс Марпл спрашивает: «Ну и где же здесь загадка?». В результате, чтобы замаскировать малую пригодность этой загадки для романа, писательница в «Ночной тьме» просто-напросто пошла на обман читателя. Даже замечательная пьеса «Свидетель обвинения» все же небезупречна: начинается она слишком недраматично, нетеатрально, актерам там просто нечего играть (неслучайно Билли Уайлдеру при экранизации этой пьесы пришлось радикальным образом переделать именно первые сцены).
Беркли переделал новеллу «Случай-мститель» в роман «Дело об отравленных шоколадках» – и опять-таки некоторые читатели считают более удачной именно новеллу.
Но как детективисты это делают? К каким приемам прибегает детективист, когда ему в голову приходит удачная загадка, которую он хочет воплотить в романном объеме? Какие из этих приемов удачны, а какие лишь портят хороший замысел? Ответам на эти вопросы и будет посвящена настоящая глава.
Наиболее простым и наименее удачным способом увеличения объема детектива можно считать любовную линию. Классики жанра и его теоретики неоднократно предостерегали от этого детективистов. Начиная читать детектив, мы ожидаем рассказа о действиях и предположениях сыщика. Если вместо этого нам подсунут историю любви «Ватсона» или кого-то из подозреваемых, ощущение обмана испытает, наверное, каждый второй любитель жанра.
Поделиться книгой: