Первый комендант

Летом 1932 года Молчанов защитил диплом. Хотел было съездить в село, повидаться с роднёй, да получил срочное предписание — его назначили прорабом на реконструкции здания Центрального военного универмага. Большая ответственность свалилась на его плечи. Более двухсот человек в подчинении. Люди разных возрастов, разных возможностей, в основном такие же, как и он, выходцы из деревни. Их нужно было всех знать, помнить, понимать. Но в первую голову — находить общий язык с десятниками, бригадирами.

На стройке Молчанов пропадал с утра до вечера, все неясные для себя вопросы тщательно заносил в небольшую книжечку. Два опытных десятника поначалу с недоверием отнеслись к новоиспечённому прорабу. Сперва вообще не признавали его приказов, затем стали задавать разные каверзные вопросы: как рассчитать толщину балок под перекрытие или какой пустить диаметр колонн на втором этаже? Молчанов неторопливо доставал логарифмическую линейку, свой неизменный блокнотик и через две минуты давал подробный ответ. И постепенно авторитет его креп, сам он становился увереннее, разговорчивее. Люди стали ценить его доброту, рассудительность, крепкие знания.

Осенью Иван всё же съездил домой. Встреча была не такая, как мечталось: вызвали на похороны матери. Отца не узнать — заговаривается, детей малых обнимает, плачет.

— Выдюжим, отец, не печалься. Я теперь хорошо зарабатываю, подымем ребят на ноги, всех в люди выведем, — утешал Иван отца, когда они вдвоём остались на тихом сиротливом кладбище.

— Как ты там живёшь, сынок? Как учёбу осилил? Тяжко, поди, было?

Иван задумался, тряхнул густым чубом.

— Знаешь, отец, память у меня хорошая, есть склонность к технике, к математике. Люблю я это. Очень много времени отдал я главному предмету — строительному искусству. Тут столько интересного! Веками ведь люди строили, сколько опыта ценного накоплено. Раньше как было — бедные строили для богатых, а сами в подвалах жили. Теперь мы хозяева, наша власть. Сегодня нам нужны новые красивые дома, удобные, светлые. Для себя строим, для своего брата — рабочего. Трудно ли мне руководить? Трудно. На два миллиона рублей в год у меня объём строительных работ. Это очень много. Суди сам: гвозди, доски — всё копейки стоит. Много дела… Хорошо, что прошёл все ступеньки. Сначала десятник, потом старший техник, помощник прораба, сейчас я старший прораб. Доверили мне, конечно, большое дело, и ты знаешь, отец, хочу делать всё как можно лучше. Хочу такой дом построить, чтоб был, как дворец, чтоб у людей, которые жить в нём будут, душа пела. Ведь что мы имеем на сегодняшний день? В каждой старой квартире пять-шесть семей. Хочу такой дом сделать, что меня не будет, а он бы стоял. Сто, двести лет! Стоял и не старел, не казался бы со временем маленьким, старомодным. Могут сказать, что мы, строители, работаем по чертежу, выполняем всего-навсего волю архитектора. Нет, от нас многое зависит! Прежде всего добротность. Я хочу строить так, чтоб никогда не стыдно было, никогда чтоб совесть не мучила. Жить надо с гордо поднятой головой…

И Иван жил какой-то неистовой жизнью — только работа, работа, работа. Редко ходил в кино, совсем не бывал в парке, куда любили бегать с девушками его друзья, зато много читал — ночами, по воскресным дням. Поставил перед собой цель: прочитать книги всех великих писателей. С каждой получки покупал три-четыре книги. Постепенно накопилась большая полка. Тут были книги по строительству, по архитектуре, книги русских классиков. Ребята в общежитии посмеивались, намекали, что давно пора Ивану новый костюм завести, как-никак большое начальство теперь. Иван и сам понимал, что надо бы новые туфли купить, пару рубашек, а уж костюм действительно годился только для стройки. Рассчитывал на премию. К Октябрьским праздникам в торжественной обстановке на собрании премировали Молчанова полным месячным окладом — 450 рублей. Это были большие деньги, но Иван всё до копейки послал отцу.

Ивана привлекал театр, культпоходы нравились, нравилось, что можно было тут же, возвращаясь в общежитие, обсудить спектакль. Иван больше слушал, сам вступал в разговор редко, боялся, что не получится так складно, как у других, как, скажем, у этой черноволосой быстроглазой девушки со звучным именем Сильва. Однажды встретил её в тресте на совещании, узнал, что она техник-строитель. Потом снова оказались вместе в театре. Однажды Сильва вытащила Ивана на заснеженные Воробьёвы горы — кататься на лыжах. Потом вместе были они на демонстрации в честь открытия семнадцатого партийного съезда, вместе их выбрали делегатами на встречу со знаменитыми полярными лётчиками, спасшими челюскинцев.

Вскоре они поженились. Вся комсомолия общежития гуляла на их свадьбе. В 1934 году у них родился сын, назвали они его Валентином. Радостный был год — работа спорилась, прораба Молчанова постоянно отмечали на совещаниях, в приказах. Одно омрачало — тесная комнатка общежития, без всяких удобств. Вдвоём-то ничего, а вот маленькому надо и воду согреть, и кашу сварить. Сильва стала уговаривать Ивана пойти к начальству и попросить лучшее жильё. Вот тогда он первый и последний раз прикрикнул на неё:

— Замолчи! Сколько людей живут в худших условиях. Просить не пойду, запомни. Живём на виду, люди не слепые, видят. Подойдёт черёд — дадут…

Так они и жили до самой войны в тесной, сыроватой комнатке.

Каждый день приносил какие-либо новости. Вот открылся Московский метрополитен, начал работу десятый съезд комсомола, вот беспримерные перелёты Чкалова, наконец, героическая экспедиция на Северный полюс под руководством Папанина. Иван, убегая на работу, покупал в киоске газеты, вчитывался в сообщения об отважных зимовщиках, дрейфующих на льдине. А через два года судьба свела его с легендарным Папаниным. Молчанова пригласили работать в управление Главсевморпути. Через месяц Молчанова неожиданно вызвал сам начальник.

— Понимаешь, браток, у нас огромная перспектива, — быстро и весело говорил ему Иван Дмитриевич Папанин. — Правительство даёт нам большие деньги. Сказали: освоение Заполярья — дело важное, начинайте. И вот мы решили перво-наперво для наших полярников дом построить. Красавец! Место дали хорошее — в центре Москвы, на Садово-Кудринской. Проект отличный. Давай, браток, жми! Чуть где затрёт во льдах, звони прямо мне, не стесняйся. Я твой первый помощник, дорогой прораб.

В тот дом Молчанов вложил всю свою душу. Завершив его, начали другой, там же, через улицу. Ещё краше. Удобные квартиры — большие, светлые, с газом, с ванными. На фасаде много лепнины, изящные карнизы. Всё это делали вручную лучшие мастера, назначенные Молчановым. Дом нужно было сдать к концу года, 1941-го, но все бригады единодушно решили: быть новоселью 7 ноября, на два месяца раньше.

Новоселье не состоялось. Ранним воскресным утром 22 июня Молчанов был на стройке, проверял, как идёт монтаж металлических лесов, — они только вводились тогда в строительстве. Поднялся на пятый этаж и вдруг услыхал внизу женский крик:

— Война началась! Немцы напали!..

IV

В понедельник 23 июня Молчанов с утра пошёл в военкомат. Целый день простоял в очереди, наслушался разговоров. Говорили о том, что немцы только пробуют нашу силу, что они сломают зубы о нашу оборону, что воевать будем на вражеской территории, что всё мировое общественное мнение поднимет голос против захватчиков и они, пристыженные, вынуждены будут убраться восвояси.

К вечеру наконец-то Молчанов подступился к столу, за которым сидел потный, охрипший майор. Он долго смотрел документы Молчанова.

— Вы числитесь в резерве Военно-Морского Флота?

— Да, я работаю в Главсевморпути, — ответил Молчанов.

— Но ведь вы строитель?

— Разумеется.

— Что разумеется? Возомнили себя кадровым военным? Так вот, стройте дома, и без паники. Время тут только отнимаете. Когда понадобитесь — вызовем.

Всё пошло как-то нескладно. Работа на стройке продолжалась, хотя с фронта поступали тревожные вести. Больше того, Молчанову вдруг дали ордер на новую квартиру. Пришлось сдать паспорта для новой прописки. Затем его рабочих стали вызывать повестками в военкомат, а в конце июля в управлении прошли митинги, во время которых многие записались в ополчение. Молчанову отказали и здесь. Вместо этого перебросили на важный объект — строить большое бомбоубежище.

В августе началась эвакуация детей работников стройконторы. Уехал и сын Валентин. Жена, которая была беременна, замешкалась, и пароход ушел без неё.

Молчанов работал круглые сутки, разрываясь между домом на Садово-Кудринской и бомбоубежищем. Метрострой давал бетон, на подмогу был брошен строительный батальон в полном составе — бомбоубежище нужно было завершить через полмесяца.

Ночами Москву бомбили немецкие самолёты. В доме на Садовой, на шестом недостроенном этаже, установили зенитную батарею. Сводки Совинформбюро приносили тревожные вести о боях на Смоленщине. Жене становилось всё хуже. Неожиданно Молчанову приказали срочно отправить её в далёкие Чебоксары, куда уезжало руководство стройконторы.

Москва пустела. Работы на бомбоубежище подходили к концу, и строительный батальон спешно отозвали на фронт. Молчанов приходил в новую пустую квартиру и часами не мог заснуть — его терзали мысли: где сын, где жена, что стало с отцом, с сёстрами?

В середине октября он поехал на бетонный завод, который находился на Можайском шоссе. Окраину Москвы он не узнал: там строились баррикады, устанавливались огромные ежи, сваренные из тавровых балок. Около опустевшего завода стояли пушки. Он подошёл к молодому лейтенанту с новенькими блестящими пушечками в петлицах:

— Можно спросить? Вы что, здесь немцев ждёте?

— Мне приказано здесь разместить батарею. Я это сделал.

Молчанов возвращался в центр Москвы и мучительно думал: куда он едет, зачем, что будет делать, если нет бетона, если у него осталась горстка людей? И вообще, где его место? Вечером, когда объявили воздушную тревогу, он надел новый китель, суконные брюки, чёрную шинель Главсевморпути, спустился вниз, но пошёл не в бомбоубежище, а в райвоенкомат.

— Все уехали, я остался почти один. У меня бронь, но больше нет сил. Хочу на фронт…

Молчанов получил направление в Ярославль — во флотский экипаж. Ночью воинский эшелон отошёл от вокзала, но через час остановился. Стояли до раннего утра. Проснулись от грохота бомб. Налёт был суматошным, быстрым. Немецкие самолёты ушли, наткнувшись на плотный огонь зениток. Комендант эшелона объявил построение. Весь личный состав был разбит на несколько групп. Комендант оглядел ладную фигуру Молчанова в форменной шинели, в фуражке, подозвал к себе.

— Эшелон дальше не пойдёт. По непроверенным данным, Крюково уже заняли немцы. Вы, товарищ моряк, поведёте передовую группу пешком. Организуйте разведку, боевое охранение.

— Но ведь у нас нет оружия, — начал было Молчанов.

— Выполняйте приказ!

Двое суток добирались они до Ярославля. Несколько раз их бомбили. Несколько раз Молчанов лежал в придорожном кювете, вжимался в холодную землю, затыкал уши от невыносимого воя пикирующих самолётов. Первый налёт был самый тяжкий. Казалось, ему не будет конца. Визг бомб, крики раненых, резкие пулемётные очереди. Второй раз они успели добежать до сосновой рощицы, и здесь Молчанов впервые разглядел немецкие самолёты с чёрными крестами, с хищными акульими мордами. Ему даже показалось, что он видел лётчика — без шлема, белокурого, длинноволосого…

Флотский экипаж разместился на окраине Ярославля. Сюда стекался разный народ: матросы и командиры запаса, были и те, кто успел уже побывать в боях и, подлечившись в госпиталях, прибыл на переформировку.

Молчанова зачислили на курсы усовершенствования командного состава. Началась учёба. Занимались по двенадцать часов в день. Вскоре Молчанова назначили командиром отделения курсантов. Теперь ему самому уже пришлось вести занятия по огневой подготовке. Кстати, стрелял он хорошо, но особым его коньком был станковый пулемёт. Вся рота приходила смотреть, как Молчанов в считанные секунды с завязанными глазами разбирал и собирал затвор «максима». Завидную смекалку обнаруживал Молчанов и на занятиях по топографии и маскировке — тут сказывался его опыт юных лет, проведённых в густых смоленских лесах.

После напряжённого дня, по вечерам, Молчанов писал письма — искал жену, сына. Шли дни, но ответа не было. И вдруг драгоценный подарок — пачка писем жены. Молчанов читал, и строчки прыгали, срывались, на глаза наплывал туман. Сколько же ей пришлось перенести за это короткое время!

…Встретили хорошо, добрые люди проявили сердечность, ухаживали, кормили. Родилась двойня — Наташа и Серёжа. С едой трудно. Бывшее начальство Молчанова помогает чем может и ждет её на работу. Дел всем хватит… Чебоксары — хороший город. На базаре удалось обменять на продукты кое-что из вещей… Комната холодная, дети стали болеть… Нашёлся старший сын Валентин, теперь они все вместе… Серёжа и Наташа умерли. Валентин очень плакал. Надо идти на работу, стройка важная — оборонная… Всему виной война — она разлучила, убила детей, отняла любимую работу. «…Не думай обо мне плохо. Я сделала всё, чтобы спасти наших детей. Ночами я беседую с тобой, вижу, как мы — молодые — ходим по нашей Москве. Ваня, родненький, отомсти захватчикам! Остановите их, не отдавайте Москву…»

В январе 42-го учёба закончилась. Ходили слухи, что формируется батальон, который будет направлен на защиту Москвы. Молчанова вызвали в штаб.

— Хотим назначить вас помощником начальника штаба. Вы отлично учились, человек серьёзный.

— Спасибо за доверие, но я не знаю эту работу. Не справлюсь. Я люблю пулемёт. Думаю, что смогу командовать пулемётным взводом. Я не боюсь трудностей, но думаю прежде всего о пользе дела…

На следующий день воентехник 1-го ранга Молчанов принял пулемётный взвод.

Тем временем фашистов разгромили под Москвой. Моряки получили назначение — отбыть в Горький в распоряжение Волжской военной флотилии. С прибытием в Горький часть получила наименование 31-го отдельного батальона морской пехоты. В апреле батальон передали в состав Онежского отряда кораблей. В мае полностью укомплектованный батальон, насчитывавший более тысячи человек, по сути дела полк, стал грузиться на корабли, на баржи.

Путь к Онежскому озеру был длинным. Шли по Волге, по Мариинской системе. Однажды, когда перед ночёвкой стали на якорь, за Молчановым прибежал посыльный из штаба. Командир батальона Евменов и комиссар Чаленко встретили его дружески.

— Давайте без чинопочитаний, Иван Сергеевич, — сказал запросто комиссар. — Садитесь, попьём чайку, ну, и не спеша поговорим.

— Это хорошо, что вы времени зря не теряете, — сказал Евменов, протягивая портсигар. — Каждый день умудряетесь соблюдать распорядок. Учёба — верное дело. Учить людей нам необходимо. Ни минуты без дела — это похвально.

— А я думал, на меня жалуются, что я людей гоняю, — усмехнулся Молчанов. — Есть недовольные. На воде, мол, сон хороший. Я это дело пресёк.

— Жалобы были, — засмеялся Чаленко, — но я сказал: вы своему взводному в ножки должны поклониться. Он, глубоко штатский человек, из вас настоящих солдат делает…

Смущённый Молчанов не знал что сказать.

— Ну вот что, Иван Сергеевич, придётся вам роту принимать, — улыбнулся Евменов. — Третью роту, тяжёлую.

— Вы верно заметили, Михаил Александрович, я — человек штатский, строитель, прораб, — обратился Молчанов к комиссару. — В боях не участвовал, людей не знаю, рота большая…

— Дорогой Иван Сергеевич, у вас есть авторитет, — прервал его мягко Чаленко. — Есть большой организаторский опыт, вы умеете работать с людьми. А бойцов изучите, пока дойдём до Вытегры. Изучите, сколотите коллектив. Поверьте, у меня чутьё на людей. Вы справитесь, Иван Сергеевич. Дело пойдёт, вот увидите…

В новой должности Молчанов прежде всего начал знакомиться с людьми. Уточнял анкетные данные, подолгу разговаривал с каждым, интересовался семейным положением, работой до войны. Он рассказывал о задачах батальона, о его назначении. Говорил, что их батальон — это ударная десантная часть, которая в любое время может быть выброшена на берег в тыл врага и должна успешно вести наступательные операции, ведь в батальоне есть и сапёры, чтобы прокладывать путь вперёд, и артиллерия для взламывания обороны противника, и связь для управления боем, и многое другое, что необходимо для самостоятельной деятельности…

Когда прибыли в Вытегру, молодой командир 3-й роты знал почти всех своих бойцов по имени-отчеству. Узнать их в боевой обстановке предстояло в скором будущем.

Вытегра встретила корабли белыми ночами и такой тишиной, будто линия фронта была не за пятьдесят километров, а за все пять тысяч. Роте Молчанова выделили заброшенный барак на окраине города. Только стали размещаться — вызов в штаб. Комбат объявил приказ командования фронтом: 31-му батальону оставить корабли и сменить подразделения 368-й стрелковой дивизии на юго-восточном побережье Онежского озера.

Марш был недолгий — в четыре утра вышли, а к полудню были уже в окопах. Батальон растянулся километров на пятьдесят — от Чёрных Песков до Кюршево и далее на север.

Замполит роты Василий Заборский, правая рука Молчанова, был энергичным человеком. Служил до войны водолазом, любил море и не скрывал своего огорчения, узнав, что придётся сидеть до осени в окопах.

— Моряков превратить в земляных кротов! Это недальновидно! Ты согласен, ротный? Нас немцы «чёрной смертью» окрестили, а мы тут отсиживаться будем. Люди в бой рвутся, понимаешь ты это или нет? — шумел он, отведя Молчанова в осиновую рощицу.

— Вот здесь, пожалуй, и будет наш командный пункт, — будто продолжая давно начатый разговор, тихо проговорил Молчанов.

— Я подам рапорт, — злился Заборский. — Я моряк…

— Будем, Василий Ефимович, строить землянки, дзоты. Приступим завтра же. Будет у нас с тобой отличная оборона, будем вести боевую подготовку. На это дело прошу поднять коммунистов.

Заборский оторопело глядел на Молчанова. Зачем углубляться, вкапываться, если через четыре месяца они уйдут с кораблями зимовать назад на Волгу? Пехота будет ржать над ними во все зубы, придя в отлично оборудованные блиндажи. Да и вообще здесь затишье, оборона стабильная, противник ведёт себя тихо, до него далеко — километров двадцать, если брать напрямик, по озеру, а диверсантов можно выслеживать и из старых траншей и окопов…

— Это мой приказ, Василий Ефимович, — взял его за руку Молчанов. — Неужели не понимаешь — в блиндажах людям уютнее, это как дом. Я ведь строитель — блиндажи надёжные сделаем. Вот и чертежи набросал. Погляди, погляди. Ну вот видишь, понравилось. А вдруг нам придётся задержаться, не подойдёт смена вовремя? Холода тут ранние наступают. Из таких дзотов мы отобьём любую атаку, людей сохраним. Сегодня тихо, а завтра? Если попрут, что мы врагам противопоставим? И ещё, не забывай чистить сапоги и бриться по утрам. Это не каприз, на нас смотрят, берут пример.

Заборский утих на несколько дней, засучив рукава взялся за сооружение дзотов, но когда стали выдавать красноармейскую форму взамен морской, он снова взорвался, оседлал старую лошадь и, смешно трясясь на ней, поскакал в штаб батальона…

Дня через три на КП роты приехали Евменов и Чаленко. Стоял тёплый безоблачный день, и бойцы, раздевшись до пояса, с песнями рыли котлован под штабную землянку. Молчанов и Заборский были здесь же.

— Всё идёт по утверждённому вами плану, — докладывал Молчанов. — Рубим лес, делаем блиндажи, роем дополнительные ходы сообщения, оборудуем скрытые ночные посты.

— Дайте уточнённые данные, сколько километров ваша рота занимает по ширине фронта, — попросил комбат.

— Ровно двенадцать километров, я проверял трижды, — ответил Молчанов. — Вчера с Заборским ещё раз всё обошли.

— Мы проехали ваш участок, — сказал Чаленко. — Работы идут полным ходом. Поговорил я с людьми, Василий Ефимович, — обратился он к Заборскому, — никто, между прочим, не сказал о том, что рыть землю — глупое занятие. Народ понял Молчанова. Мало того, его инициативу должны поддержать все роты. Послезавтра оба будьте на общем партийном собрании. Молчанов, хоть и не коммунист, будет докладывать о делах в роте. Явка в четырнадцать часов…

К концу августа 3-я рота жила в самых лучших условиях. Теперь можно было проводить занятия по теории, по изучению материальной части час-два в день. Всё остальное время учились в поле. Тема занятий: взвод в наступлении. Каждое утро Заборский ходил по взводам, разносил сводки Совинформбюро, вёл беседы. Молчанов обычно спал до обеда, ибо редко когда выпадала такая ночь, чтобы он не обходил всё расположение роты, проверяя посты. Ходили они вдвоём с ординарцем Трофимовым, старым кадровым моряком. Глаз у Трофимова был верный, память хорошая, смекалка охотника.

— Давайте, Павел Терентьевич, играть в такую игру, — предложил ему однажды Молчанов. — Только без обиды. Влезьте в шкуру опытного вражеского лазутчика и подумайте, где бы вы пошли в наш тыл на участке роты? Где есть у нас уязвимые места? Я тоже буду думать, а через некоторое время сверим наши предположения. Кстати, об этом думают и командиры наших взводов.

Дней через десять Молчанов выслушал своего ординарца и поразился точной аргументации Трофимова, его железной логике. Ординарец был прав: в трёх местах действительно нужно было изменить систему обороны, ибо там, как ни крути, получалось мёртвое, не просматриваемое постами, пространство, по которому мог пройти враг.

Однажды в роту вместе с комбатом прибыло несколько штабных офицеров 368-й дивизии. Они внимательно осмотрели оборону.

— Если так обстоят дела во всех ваших ротах, то нам остаётся, откровенно говоря, только позавидовать, — сказал комбату высокий темнолицый подполковник.

— Справедливости ради должен заметить, что это наша лучшая рота, — ответил Евменов. — По счастливой случайности, командир роты — бывший прораб, московский строитель. Вот он и продолжил здесь, так сказать, строительную карьеру. Разработал систему укреплений, затем кое-что усовершенствовал, улучшил и вот теперь перешёл к активным действиям. Прощупал основательно оборону противника, провёл глубокую разведку на мысе Щелейки — там стоит батарея, которая может изрядно насолить нашим кораблям…

— Какие у вас ближайшие планы? — обратился к Молчанову седоголовый, с глубоким красным шрамом на подбородке майор.

— Думаю, что наша оборона ещё нуждается в совершенствовании. Кроме того, несение боевой службы мы, по сути дела, только начали — здесь тоже непочатый край работы. Плохо у нас со снабжением продуктами, поэтому мы используем инициативу личного состава — заготовили немного сушёной рыбы, грибов засолили. Я охоту разрешил…

Майор хмыкнул. Подполковник, нагнув голову, слушал Молчанова, потом резко скомандовал:

— Поднять по тревоге пулемётный взвод из резерва!

— Поглядим, не превратился ли он в хозвзвод, — добавил майор.

Через пятнадцать минут взвод в полной боевой выкладке шагал к стрельбищу, которое недавно было оборудовано в уютной ложбине. Быстро, чётко установили пулемёты, номера заняли места. Первое упражнение — хорошо, второе — ещё лучше.

— Ну-ка, ляг сам, — шепнул Молчанову Евменов.

Молчанов легко бросил на землю крепко сбитое тело, привычно положил широкие ладони на деревянные ручки «максима», которые ему почему-то всегда напоминали ручки давнего отцовского плуга. Глубоко вдохнул, выдохнул и плавно нажал на гашетку. Отстрелялся он, как всегда, отлично.

— Трудное сейчас время, — медленно говорил Молчанову подполковник, когда они, возвращаясь со стрельбища, шли вдвоём позади остальных. — Все силы брошены на главные участки фронта. Сломим хребет немецкому зверю — полегчает. Да, у нас сегодня плохо с харчами, меньше, чем хотелось бы, патронов, мало получаем снарядов, нет бензина, колючей проволоки, мин. Всё идет туда, где решается судьба Родины. У нас здесь затишье, а там кровь реками льётся. Майор не прав. Вы верно делаете, что ищете подножный корм. Позже Вытегра поможет вам картофелем, овощами. Плохо только будет без тёплой одежды…

— Вы так говорите, будто мы остаёмся здесь на зиму? — растерялся Молчанов.

— Не исключено. Это скоро решится в штабе фронта. Наш приезд, как вы теперь поняли, отнюдь не случаен…

Корабли снимались с якоря, уходили зимовать на Волгу. Батальон оставался на пустынном берегу студёного Онего. Осенью дважды через расположение 3-й роты пытались пройти лазутчики, но были встречены дружным огнём бдительных постов.

Зима выдалась не злой — столбик термометра всего раза три опускался до минус тридцати. И всё же были обморожения. А весной врач батальона Резвый стал то и дело наведываться в роту — появились цинга, фурункулы, а позже — «куриная слепота». Этим больным давали дефицитную печень животных и птиц, добываемых охотниками. Для всех был непререкаем приказ комбата выпивать в день полтора литра хвойного настоя.

В зимние месяцы Молчанов усилил ночные наряды. Время от времени посылал он в чёрную, непроглядную ночь разведгруппы. Он понимал: людям нельзя поддаваться недугу, не должно быть и самоуспокоенности, рота должна быть всё время как взведённая пружина.

Нередко разведчики несли потери. Погиб весельчак Кучеров, один из тех, кто организовал ротную самодеятельность. Товарищи вывезли его по льду на волокушах, с почестями похоронили в Вытегре. Два раза в неделю Молчанов и Трофимов ночью на лыжах обходили посты. Черноту ночи изредка просверливали красные пунктиры трассирующих пуль. Скрипел снег, заглушая тихий разговор. Молчанов больше слушал, говорил ординарец:

— Народ-то наш оживился, товарищ командир, когда затеял Заборский самодеятельность. Мужик он заводной. Песни все любят. Да кто у нас в стране равнодушен к хорошей песне? Я ведь сам-то музыкант, на трубе играл до войны в клубе. И артиллерист Федоренко трубач. Замполит сказал мне, что его разведка донесла, будто в Вытегре на складе лежит духовой оркестр. Поговорите с комбатом, заберём мы на время этот инструмент, а я берусь людей научить. Подойдут весной наши корабли, а мы им марш «Утро красит нежным светом». Посодействуйте, Иван Сергеевич!

Инструмент привезли, правда, с ним было много хлопот. Пришлось Чаленко трижды обращаться в райком партии, дать расписку о возврате по первому требованию.

Сошёл снег, бойцы стали собирать клюкву, потом крапиву, щавель. За зиму связали снасти и, как только устье небольшой речушки очистилось ото льда, забросили сети. Рыбы поймали на удивление много — лещи, судаки, плотва. Часть улова отвезли в штаб, соседним ротам тоже перепало. С открытием навигации стали приходить баржи с продовольствием: консервы, рыба шли из Архангельска, мясо, мука, крупа — из Вологды. Поступили снаряды, патроны, гранаты, новые автоматы. Настроение у людей улучшилось. Солнышко всё выше поднималось над горизонтом, на чёрных кустах, в голых рощах брызнула зелень. Пришли корабли в Вытегру. Моряки приехали на командный пункт батальона. Свидание было радостным, но и отчуждение какое-то появилось — разная выпала судьба, и минувшая зимовка была разной. И всё же до сих пор в ротах соблюдали во всём морской порядок, под гимнастёркой гордо носили полосатую тельняшку, многие наотрез отказались сдать бескозырки.