Время не ждет

— Понять же действия преступной клики, действия которой вскрыли советские следователи, мы не смогли, признаюсь как на духу. Воровство, чудовищное по своей сути в государстве победившего пролетариата…

— Всего-то, — выдохнул курчавый, — а я-то думал!

— … как можно воровать у своего народа, нормальный человек понять не может. Деньги, которые идут не на содержание царского двора или несоразмерное жалование сановников, а на школы, больницы, пионерские лагеря…

В зале ощутимо выдохнули.

— Гайки закрутить решили? — Пробубнил кто-то позади с малоросским акцентом, — це дило… давно пора. Поразвелось тут заслуженных, которым давно пора стать засуженными, хе-хе-хе…

— Воры! Да не просто воры… — Вышинский остановился и замолк, обведя взглядом зал, — а… у меня нет слов, товарищи… Вот кем надо быть, чтобы навязывать государству невыгодную сделку — многомиллионную! За холодильник…

— Дело, дело! — Малорос застучал кулаком по спинке кресла Прахина, — извините, товарищ.

— Ничего, — Оглянулся Максим и чуть не отшатнулся, завидя изрубленную сабельными шрамами рожу бывалого кавалериста, прошедшего… если судить по шрамам, так с русско-турецкой — все войны!

— Как можно…

* * *

— Вскрыли гнойник! — Шумно радовался Стеценко в перерыве, жахнув в перерыве стопку с Прахиным в буфете и зажёвывая бутербродом с бужениной. Он вправду оказался кавалеристом и заслуженным героем Революции — из тех, кому хватило ума понять, что заслуги не заменят отсутствующее образование и весьма средний интеллект.

Парторг при одном из харьковских заводов — вершина его карьеры, карабкаться по карьерной лестнице дальше Стеценко отказался. Болезненно честный человек, наживший себе множество врагов — Прахин слышал о нём. Не самый умный, но безусловно порядочный.

— … сколько я с такими вещами боролся! — А вот застольными манерами заслуженный герой не обладает, говорить с набитым ртом… — Уму непостижимо! Кто за холодильники, кто за шёлковые чулки для любовницы. Ты ж, сукин сын, за чулки Родину продаёшь! Один за чулки глаза на брак закроет, другой вон — миллионные контракты с Фордом подписывает себе в убыток. За холодильник! Сукины дети!

Глава 5

— Читали?! — Влетев в дом братства, кидаю скомканную в порыве бешенства газету на диван и тяжело валюсь в кресло, — Уму непостижимо, эти комми…

Ругаюсь изобретательно, с огоньком, пройдясь как по коммунистам, так и по неполноценным славянам, не оценившим высокой чести. Нужно же подтверждать репутацию ярого русофоба и антикоммуниста!

На деле же рад, рад до одури! Хочется петь, танцевать, напиться… Наконец-то, наконец эти сукины дети сделали правильный ход! Именно сейчас, в разгар Великой Депрессии, нанесли чётко выверенный удар, и надеюсь, смертельный!

* * *

Сотрудничество СССР и США в эти годы достигло максимума, обороты чудовищные. Американцы строят в СССР заводы десятками… добренькие? Хрена там!

Выгода и только выгода! Выкачивая из России сырьё, строят взамен заводы, поставляют станки… втридорога! Или как в случае с заводами Форда — заведомо устаревшую технологическую линию, которую почти невозможно усовершенствовать. Линию, которая в иной ситуации просто пошла бы на слом. А пошла в СССР, и не задёшево!

Условия сделок почти всегда невыгодные — завышенные цены, всевозможные косвенные условия. А деваться СССР некуда, санкции… которые наложило, в том числе, правительство США.

Как это было и в двадцать первом веке, санкции эти существуют больше для того, чтобы навязать свои условия и помешать торговать третьим странам. И американские бизнесмены, вроде как обходя санкции, выторговывают за риск завышенные суммы, навязывают кабальные условия. Не так давно американцы ввели запрет на поставки из СССР пиломатериалов и нефти, которые и ранее приобретали по демпинговым ценам — в два-три раза ниже мировых!

Теперь СССР расплачивается золотом и… зерном. В США зерно сжигается правительством, чтобы не снизились цены… и тут же зерно закупается у СССР! Не потому, что самим нужно, а чтобы грёбаным комми меньше досталось хлеба.

Перед советским правительством встал чудовищный выбор — продолжить индустриализацию, жизненно необходимую для страны, или обречь народ на голод.

В прежней истории Сталин выбрал индустриализацию по жёсткому варианту, проглотив враждебную по факту политику США. Улыбаемся и машем…

Сейчас СССР сильнее, а в США серьёзный политический кризис, усугублённый, помимо Депрессии, отсутствием сильной, и главное — вменяемой власти в Вашингтоне. Русские не стали идти на поводу финансовых воротил Уолл-стрита и лондонского Сити[13]!

Не факт, что это решение окажется более правильным. Эйфория сменяется тревогой: оправдается ли самоуверенное поведение Сталина? Его ставка на Чехию, Италию, Францию… Не факт.

Страны эти промышленно развитые, и с точки зрения чистой экономики сотрудничество с ними выгоднее, чем с США. Более выгодные контракты, возможность расплачиваться не только золотом и зерном.

Наконец, нанести удар недружественной стране и привязать экономически соседей! Получится ли?

* * *

В гостиной братства завязывается оживлённая дискуссия, ведущаяся на повышенных тонах. Моё эмоциональное выступление будто стало спусковым крючком.

Удивительно, но многие оправдывают СССР! Оправдывают как теоретики экономики… но всё же! Нет ярого, всеобщего антикоммунизма — беру таких примиренцев на карандаш. Позже под каким-нибудь предлогом солью их Маневичу. Маловероятно, конечно… но они хотя бы в теории могут поддаться социалистической пропаганде и вербовке.

Возмущение всё больше потому, что парни прекрасно понимают концепцию кругов на воде. Ну и потеря вложений, не без того… на меня посматривают понимающе — возмущённый спич восприняли именно со спекулятивной точки зрения, и отчасти они правы.

Вложился недавно в один американо-советский проект. Хорошо, если из двух вложенных миллионов можно будет спасти хотя бы один. Есть некая досада от потери денег, чего уж врать… но отстранённая, вялая.

— Если СССР перестанет брать нашу продукцию — значит, экономическое положение Америки станет ещё хуже, — озвучивает кто-то из братьев глухим голосом.

— Заигрались в Вашингтоне! — Высказался Ливски, — Что?! Если постоянно дразнить русского медведя, так чего ж удивляться, что он взбесится?!

— Это да, — Вскинувшись было (репутация антикоммуниста, господа!), сажусь устало, — Как нарочно всё сложилось!

— На свете нет ужаснее напасти, чем идиот, дорвавший до власти[14]! — Звучит из угла.

Гляжу пристально… а нет, показалось. Не попаданец, цитирующий Филатова, просто похоже вышло и рифмованно, но на английском. Что-то шекспировское или около того… по мотивам, короче.

Разговор окончательно перешёл на Вашингтон и неуклюжую политику последнего — как внешнюю, так и внутреннюю. Все без исключения согласны — нынешнее поколение политиков с ситуацией не справляется и нужно что-то менять. Возможно — кардинально.

* * *

— В ближайшие полгода больше не встретимся, — сходу говорю Родригесу, севшему напротив меня.

— Пресса? — Понимающе хмыкает анархист, расправляя салфетку, — Не страшно, каналы связи отработаны.

— Отработаны, это да… — прерываю разговор при виде приближающегося официанта.

— Тошно просто, — вяло ковыряю вилкой спагетти, — ты один из немногих людей, с кем могу быть ну… не полностью самим собой, но хоть человеком себя чувствовать. Маска приросла крепко — так, что сам пугаюсь иногда. Вон с этими… новостями советскими.

— Как же, — оживился камрад, — вот это я понимаю — информационная бомба!

— Бомба… я вот изображал из себя злобного русофоба и антикоммуниста, но это ладно — мелочь по большому счёту.

— С Дженни проблема? — Родригес давно стал не просто знакомым, а… назвать его другом мешала только двойственность наших отношений. Двойственность эта, впрочем, не мешала делиться личными проблемами ни мне, ни ему.

— Угу, — Спагетти вкуснейшие, но с трудом глотаю, апетита нет вообще. Приходится заставлять, ибо спортивная диета и всё такое, а до протеина в баночках ещё далеко, — отложила свадьбу.

— Другой?

— Вроде нет, — я в некоторых сомнениях, — похоже больше, что страшно в семейную жизнь вступать.

— Вы же с ней… — деликатничает анархист, не называя вещи своими именами. Обычно последователей Кропоткина представляют в виде революционных матросов, нафаршированных кокаином по самые ноздри, или истеричного вида псевдо интеллигентов. В действительности же быдла среди анархистов не замечено. Предпочитают называть вещи своими именами — да, но отношение это не навязывают никому.

— Спим? Давно уже, так что не в этом дело. Боюсь, кто из родных в уши отраву льёт, или личные психологические проблемы родом из детства.

— А… — Родригес сам из хорошей семьи и как никто знает, что между быть и казаться порой глубокая пропасть. Для посторонних супруги должны выглядеть счастливым идеалом супружества.

На деле же… да по-разному на деле, такого понарассказывал, что и вертится-то с трудом. Бытовой садизм в семейных отношениях процветает, и порой приличные семьи таят такое, что затошнит и обитателей трущоб.

Что там было у Дженни и её родителей… внешне-то благопристойно, а глубоко лезть опасно. Помимо тараканов в голове любимой, ещё и родные могут подсовывать лучшую партию, притом не только родители, но и всякие там троюродные кузины.

Не всегда из хороших побуждений, к слову — встречаются ситуации, начиная от банальной зависти, заканчивая хитросплетёнными условиями наследства. Слыхал я в разговорах братьев и о таких случаях, когда дочерей и сестёр проигрывали в карты.

Не буквально в рабство… хотя полвека назад встречалось и нечто подобное, притом нередко. Но мало ли возможностей у родителей в патриархальном обществе повлиять на ребёнка? Или у старшего брата, приехавшего на летние вакации[15] с таким расчудесным другом… Ну как тут не влюбиться созревшей девушке, запертой то в частной школе для девочек, то в родительском доме?!

Разговаривали с Родригесом долго, обоих прорвало на откровенность. Что-то вроде синдрома попутчика[16], с поправкой на действительность. Увидимся ещё, и скорее всего не раз, но… миры наши почти не пересекающиеся, и делиться откровениями такого рода с третьими лицами опасно обоим.

— Сеанс психотерапии прошёл успешно, — подытоживаю разговор. Родригес смеётся — тихо и очень искренне.

— Да… бывает.

— Теперь по заданию, — протягиваю листок с цифрами, — это счёт на предъявителя, продолжайте работу по Хью Лонгу. Не знаю, насколько он социалист, но в настоящее время в США нет других политиков, способных увести страну с пути фашизма.

— Реальных нет, — нехотя признаёт анархист. Лонг ему не слишком-то нравится, но в целом… действительно некому. Левые настроения в американском обществе достаточно сильны, но по-настоящему радикальных политиков мало. А те что есть, не пользуются особой поддержкой народа. Тот самый случай, когда средний работяга за справедливость, но при этом лелеет мечту стать миллионером. Да и справедливость чаще всего урезанная, интернационалистов мало. Такая себе… национал-справедливость.

Впрочем, оно и к лучшему, лично меня программа Лонга, перекликающаяся с более поздним Скандинавским Социализмом, устраивает. С оговорками, но устраивает.

У более радикальных его коллег социализм сочетается с совершенно оголтелым интернационализмом, который в ближайшие лет тридцать большая часть американского общества не будет способна воспринять. Либо, что ещё хуже — с национал-социализмом самого что ни на есть арийского образца.

— Отдельно по мафии… — снова листочек, — на продолжение борьбы.

— Борьбой с мафией мы готовы заниматься бесплатно, — искренне говорит анархист.

— С деньгами можно достичь больших результатов, на одной сознательности и революционной романтике далеко не уедешь. Просьба — по возможности зацепите-таки этого чёртова Постникова! Убить любой ценой не прошу, он будто заговорённый нечистым, а вот стравить РОВС с итальяшками — это будет совсем хорошо.

— А пожалуй, — неожиданно отвечает Родригес, почти не задумавшись, — быстрых результатов не обещаю, но я сам уже думал над проблемой в таком ключе. Стравить наших врагов меж собой, что может быть лучше? Справимся, амиго.

* * *

Вильгельм Маркс не обольщался — на пост канцлера его выдвинули как компромиссную фигуру. Брюнинг, основной кандидат от умеренно-правых и правых-центристов, без поддержки Гинденбурга не смог взлететь. Попытка же воспользоваться именем погибшего для пиара оказалась на редкость неудачной, Генрих потерял часть уже имеющейся поддержки.

В пользу Маркса говорила репутация политика, склонного к компромиссам — самое то для переходного времени. Не самый сильный и тем паче не яркий лидер, зато нельзя ожидать от такого излишне резких действий.

Тем неожиданней было его выступление в рейхстаге, с предложением кредита в триста миллионов золтоых марок СССР.

Марки эти, как сказали бы в будущем — виртуальные, перемещаться из банковских хранилищ им не требовалось. Советский Союз мог набирать товар на эту сумму… но только в Германии!

Зато и расплачиваться можно было не только золотом и зерном, но металлом, рудами и рудными концентратами, пиломатериалом, жирами, нефтью…

Германия остро нуждалась в сырье и столь же остро — в сбыте своих промышленных товаров.

Соглашение было ратифицировано[17] через восемь дней.

Глава 6

Свернув трубочкой записку, Хосе поджёг её и положил на сколотое блюдце, заменявшее им пепельницу. По дешёвой съёмной квартире пошёл запах палёного и взгляды анархистов обратились на Родригеса.

— Сообщение от наших итальянских друзей, — сказал тот наконец, растерев пепел и потушив затлевшие было окурки. По лицам собравшихся пробежали улыбки. Как раз в этот момент солнце выглянуло из-за облаков, осветив комнатёнку сквозь грязное оконное стекло, донельзя засиженное мухами.

— Добрый знак, — Прищурив серые глаза от солнечных лучей, на хорошем, излишне литературном испанском сказал Пепе, типичный скандинав по виду. Кто он на самом деле, знали немногие, остальным достаточно, что хороший и надёжный товарищ, проверенный временем и десятками акций.

— Да и сообщение хорошее, — улыбнулся Родригес ответно, — мафиози Западного побережья планируют сходку, и мы теперь знаем — где и когда.

Физиономия немолодого Джованни расплылась в счастливой улыбке. Этнический итальянец люто ненавидит соотечественников-мафиози. В начале двадцатого века этнические банды стали мерой скорее вынужденной. Понаехавшие защищались от англосаксов, на стороне которых были суды и полиция. Проблем хватало и ирландцами, чёрными, азиатами… до времён всеобщей толерантности далеко, в городах США ксенофобия — норма.

Защитились… и перешли в наступление. К началу Великой Депрессии только недалёкие итальянцы считали донов защитниками своих интересов. Вышли они все из народа… давно уже.

Гастролёры грабят более открыто, свои же… не так обидно разве что, культурней к делу подходят. Большинство утешается этим, хотя находятся терпилы, которые даже гордятся «своими» преступниками.

— До собрания осталось чуть более полутора месяцев, — Родригес встал из-за стола и подошёл к окну, — детали, по понятной причине, нам неизвестны. Но с тем, что есть, уже можно работать. Для начала — место. Достоверно известно, что собираться они будут на пассажирском теплоходике. Вычислить нужные нам в общем-то несложно. Сравнительно небольшой — из тех, что снимают порой компании для проведения досуга.

— Доны старой закваски не любят тратить лишние деньги, — кивнул Джованни, — да и лишнюю публику так проще отсечь без лишней суеты. Два десятка донов с доверенными лицами, да может — один-два телохранителя на каждого. Хотя вряд ли… скорее, доверенные люди будут совмещать функции.

— Пятьдесят-семьдесят человек, — Задумчиво подытожил Хосе, — Далее. Мы можем быть уверены, что теплоходик этот должен принадлежать кому-то из нейтральных донов, в крайнем же случае — кому-то из нейтралов, общающихся с итальянской мафией.

— Банкиры, — Весомо обронил итальянец, — несколько банков… я позже информацию передам, там всё подробно расписано — кто и с кем водится.

— Не больше девяти судов, — Поразмыслив немного, сказал Пепе, знакомый с морским делом не понаслышке, — а вплотную работать начнём, так пять-шесть останется, не больше.

— Вплотную, это проблема… — Джованни достал из портсигара дешёвую папиросу и закурил с мрачным видом, — зная этих койотов, суда будут под плотной охраной на всех уровнях. Одно-два судна можно незаметно обнюхать, а больше… риск.

— Никакого риска, — Родригес усмехнулся и метнул на стол несколько пачек банкнот, — бюджет операции.

— Ты продал душу дьяволу? — Деловито поинтересовался итальянец, мельком пробежав пальцами по пачкам.

— Можно сказать и так, — философски ответил Хосе, — можно сказать…

— Москва? — Пепе привстал, недобро прищурившись.

— Нет… — Испанец хмыкнул, продолжая стоять у окна в расслабленной позе, — помню я про твою нелюбовь к Кремлю и вполне её разделяю. Скажем так… мафия мешает не только нам. Подробности рассказывать не буду, не моя тайна. Никаких обязательств, никаких расписок! Просто сошлись интересы, а как… случай, товарищи. Да, и такое бывает.

— А… тот случай, когда тебя вытащили из перестрелки? — Хитро прищурился Джованни, — как же, как же… Ты хоть и ничего не рассказывал, но и косвенных данных достаточно, что понять.

— Мажор, — хмыкнул Пепе, успокаиваясь.

— Хочется ему то ли конституции, то севрюги с хреном[18], — Едко произнёс на русском доселе молчавший участник встречи и тут же перевёл цитату. Посмеялись негромко и замяли тему — случай не первый и скорее всего, не последний.