Помоги проекту - поделись книгой:
Порой воспоминания переполняли меня, как кофейная пена — турку. Все бы ничего, если б я могла кому-нибудь об этом рассказать. Но такого человека рядом долго не было.
Когда появилась Алиса, я смогла это артикулировать. Мое первое воспоминание — боль. Мне было года четыре. На дворе стоял октябрь или ноябрь — в общем, почти уже мертвая заполярная зима. Укутанная в шесть слоев одежды, я сижу на качелях и угрюмо смотрю на брата и его друга Мишку, которые дерутся на палках. Я хочу играть с ними, но, видимо, я уже тогда понимала, что проситься нет смысла — не возьмут.
Я пытаюсь раскачаться, но получается плохо: на ногах «репейные» рейтузы, да и сапоги жмут, никак не получается сделать ловкое движение. Мишка то ли услышал скрип качелей, то ли мое сосредоточенное и безуспешное пыхтение и начал меня раскачивать. Хорошо так, по-взрослому. Счастливые мурашки коснулись копчика.
Мое довольное лицо, по всей вероятности, не понравилось брату. Он схватился за качельное крепление и принялся раскачивать меня что есть силы. Я даже не успела испугаться — в следующую секунду почувствовала легкий толчок в спину и улетела на запорошенный снегом асфальт.
Меня отпустили из больницы в тот же день со швами на лбу. Ехала с родителями домой и твердила, не переставая твердила:
— Он столкнул меня с качели! Раскачал и толкнул!
— Не говори глупостей, — перебивала мама. — Зачем ему это делать?
— За то, что сильно раскачал тебя и не уследил, мы его уже наказали, — сказал папа.
Постепенно я научилась отвечать на удары, чем еще больше злила брата. Мама устало просила нас образумиться и наконец подружиться.
А папа говорил:
— Девочки не должны драться! Вот твоя подружка Катя Иткина — разве она бьет своего брата? Когда он обижает тебя, просто говори маме или мне, мы разберемся. Но зачем к нему лезть?
Мне хотелось ответить на это, что дядя Саша Иткин, наверное, не дает пощечин своей жене, но я сдерживалась — с детства чувствовала свою ответственность за общее настроение в семье. Однако с течением времени все яснее становилось, что моя сдержанность не дает никаких гарантий, что насилие может случиться в любой момент.
И хотя папа перестал впечатывать маму в стены, и ее лицо все реже краснело от его ладоней, на отношении брата ко мне это не сказывалось. А ведь почти все детство я втайне надеялась, что если папа станет хорошим, то и он — тоже.
Конечно, зря.
Когда брат бил меня, то часто говорил, что это за то, что отец меня любит больше, чем его. Мне хотелось орать: «Да никого он не любит, кроме водки и своих друзей!» — но я молчала. В какой-то степени это было мне руку — пусть Юрка думает, что за меня есть кому заступиться. Но это было враньем.
— Доброе утро, Олежа, — приветствую я директора нашего фитнес-клуба, который неожиданно рано пожаловал в зал. — Чай, кофе или щепотку харассмента?..
Олег — сын известного в городе криминального авторитета. Его папаша погиб еще в начале нулевых, оставив Олегу с десяток мелких бизнесов. Остальное отошло к новой жене убиенного.
К нынешнему моменту Олежа, прочно сидевший на синтетике, лишился всех своих контор, кроме нашего фитнес-клуба. Не вполне осознавая, что человек он, в общем-то, уже не сильно состоятельный, Олежа продолжал демонстрировать власть, периодически хлопая меня по заднице. Поначалу я вздрагивала от такого, как сказала потом Алиса, «нарушения границ», но со временем стала сводить все в шутку. Ведь рука наркомана — считай, механическая рука.
Но порой он раздавал приятные подарки, например, неожиданно купив мне дорогой тур в Анталью. Так что обижаться на него лишний раз не хотелось.
В тот день Олежа был хмур.
— Слушай, мне не до харассментов. Что у тебя с индивидуалками?
— Все под завязку, — констатирую я.
— Найди местечко. Надо два раза в неделю с одной сумасшедшей заниматься. Эта курица пришла на занятия с персональным тренером, а Гоша ей, видите ли, не понравился! Сказала, что будет работать только с женщиной.
— Может, ну такого клиента? — лениво протягиваю я. — Если нет другого тренера?
Олежа ткнул меня в ее анкету:
— У нее золотая карта! Ты что! Тем более мы как себя позиционируем? Как клуб, который помогает начать вести ЗОЖ и поддерживает на этом пути. А она, ты меня извини, жирная, у нее преддиабет в двадцать пять лет. Ну, куда ей идти, как не к нам? К кому, как не к тебе, — ведь и ты в свое время здорово похудела!
— И ты здорово похудел. Причем без всякого ЗОЖ, — ворчу в ответ я. — Ладно, возьму я твою… как ее… Алису Даниленко.
Но кто кого на самом деле взял — я ее или она меня, — это еще вопрос.
— Мама, я ненадолго.
— Да почему? Сто лет не приходила. Мы с папой соскучились.
— Ага, поэтому он спит?
— Давай не будем, — вздыхает мама. — Прекрасно знаешь: человек болен. Грех — это болезнь.
— Тренировка у меня через полтора часа…
— Ну ладно. Смотри, я тебе духи из Белоруссии привезла. Из Елисаветинского монастыря. По-моему, очень хорошие.
Она размазывает желтоватую водичку по моему запястью. Запахло бабушками.
— Спасибо, мама, — выдавливаю я.
— Ой, Юля! Я тут порядок наводила. Знаешь, что нашла? Видео, которое папа снимал, когда вы с Юриком еще маленькие были! Представляешь, на кассетах. Отдала в фотостудию, там перегнали на диск. Ты там, правда, совсем-совсем крошка, наверное, не помнишь, как это снимали?
— Не помню.
— Сейчас включу.
Все во мне кричит: «Не включай, я не хочу это видеть», — но я позволяю ей нажать на красную кнопку пульта. Такая же, мне кажется, загорается у меня внизу живота.
Видео началось с темноты и мата: снимать папа не умел. Затем все же выцепил примерно шестилетнего Юру, окруженного сложным пластиковым конструктором, и слюнявую меня — я бегу на камеру с криком «Папа!», спотыкаюсь о деталь конструктора и падаю.
— Она все время мне мешает играть! — раздраженно говорит брат.
Мама ставит меня на ноги и утешает сухарем, который, размокая, превращается в маску на моем лице.
— Юрочка, ты любишь сестренку? — слышу голос папы, который научился, кажется, более-менее ровно удерживать кадр.
— Отстань.
— Ты что такое отцу говоришь? Я тебе жопу надеру!
— Костя, перестань, — говорит мама. — На память же снимаем… Слова выбирай.
— Говорю, любишь сестренку?
— Люблю, — обреченно соглашается Юра.
— А ты как, любишь братика? Покажи!
Я подбираюсь к нему сквозь пластиковые инженерные конструкции и пытаюсь обнять.
— Она меня сухарем запачкала! Мама, вытри!
Через секунду в кадре оказывается мама с полотенцем:
— Юрочка у нас такой брезгливый, аккуратный! Наверно, потому что Дева по гороскопу, — говорит она.
— Ой, стыдоба какая! — реагирует мама сейчас. — В гороскопы верила… Какие вы тут милые! Да и я еще молодая. Худая какая…
— И что, это единственное видео? — спрашиваю я.
Мама мрачнеет:
— Семейное — да. Есть еще видео с военной части, но это неинтересно. А потом мы камеру продали, пришлось.
— Ну слава богу! — вздыхаю я.
— Что продать пришлось?
— Что больше я не увижу нас мелких, — смеюсь я. — Это все просто отвратительно. А потом ты спрашиваешь, почему я не хочу детей, семьи.
Мама пытается, очевидно, мягко поспорить со мной, но я уже опаздываю в зал.
Худший возраст — тринадцать лет. Я иногда фантазирую: может, было бы и неплохо, если б я умерла тогда, еще в одиннадцать.
Ровно за два года до того, что случилось, я чуть не попала под машину. Папин друг и сослуживец, с которым они уже пару дней пили у нас на кухне, пьяным поехал за добавкой и едва не сбил меня во дворе.
— А я как раз молилась святителю Николаю, чтобы он уберег тебя от беды, — пробормотала мама, обнимая меня, когда я ей все рассказала. — Будто чувствовала. Святителю отче Николае, моли Бога о нас!
Папин коллега даже не понял, что случилось. Они продолжили пить. А мне почему-то очень хотелось, чтобы мама устроила настоящий скандал. Я воображала, как она кричит:
— Как достало уже это пьянство! Твой Васильев мне чуть ребенка не угробил! А тебе хоть бы что — сидишь и бухаешь!
Но мама никогда не разговаривала с папой громко. По-настоящему она любила только своего старца. Он велел ей слушаться мужа, даже если тот не прав. А в послушании мама знала толк.
— Наверное, это я виновата: не научила тебя быть хорошей, достойной девочкой, — будет она растерянно шептать, когда меня поставят на учет в отделе по делам несовершеннолетних. — Юлечка, пожалуйста, поехали к батюшке Науму, помолимся за тебя…
А у меня в голове было только одно: хоть бы, если Бог и правда есть, он убил меня прямо сейчас. Вернее, поскольку я сильно запьянела, мысли были куда более краткими: «Бог, убей, Бог, убей, Бог, убей». Я шептала эту мантру про себя, и мне становилось все смешнее: «Бог, убей! Бог убей. Бог Убей — как будто Убей — это такое имя. А что, подходящее имя для бога!»
Вслух я громко сказала:
— Мамочка, а прошлым летом, ну, примерно в середине августа, ты за меня не молилась святому Николаю? Ну, чтобы он обо мне позаботился? Не помнишь? Не молилась?
— Ей плохо, — сказала мама тетеньке с ржавыми волосами, которая меня стерегла, когда я к ментам попала. — Ей надо в больницу. Она, наверно, отравилась. Кто знает, что она пила… Вы не имеете права отказывать ей во враче.
Пожалуй, впервые мама разговаривала так жестко. Я даже удивилась.
— Мама! — Я перешла на крик. — Так ты молилась за меня в августе?!
— Молилась! — А после запричитала: — Замолчи ты уже. Сил моих нет.
— Правда? А как молилась? Ты старалась?
— Как обычно молилась! Я за вас с Юрой каждый день молюсь.
— А, ну тогда понятно, — разочарованно ответила я. — Ты и за него тоже молилась… Значит, твой Николай помог ему, а не мне.
— Ну, знаешь, — сказала мама. — Вот Юрик хотя бы никого не бил и деньги не вымогал у одноклассников. Его как малолетнего преступника в таких вот кабинетах никто не держал. Так что помолчи уж.
Слезы резанули глаза. Вдруг захотелось рассказать все: как он толкал меня в речку, как сажал на высокое дерево и оставлял одну, как украл деньги, которые я копила на телефон… Конечно, все, кроме
— Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, я выброшу тебя с десятого этажа, а перед этим ты напишешь предсмертную записку.
— Рыдает она! Поздно плакать уже! В колонию тебе пора для малолетних преступниц! — услышала я голос «ржавой» женщины. — Жалко только, что отмажут тебя твои папочка с мамочкой. Руки им целуй, что они от тебя еще не отказались!
Я успокоилась и замолчала. Сконцентрировалась на жевании жвачки. Жую, загребая ртом воздух. Я знаю, что со стороны это выглядит не очень красиво. У меня довольно массивная челюсть, и так она кажется еще больше. Но все равно старательно жую.
А в голову лезут страшные воспоминания. Как он мне сказал:
— Оказывается, твой рот не только для того, чтобы есть, годится! Ты такая молодец!
И я выплевываю жвачку.
С тех пор ловлю себя на мысли, что боюсь широко открыть рот.
Пройдут годы, и я признаюсь себе: я — жертва инцеста, поэтому вся моя жизнь состоит из триггеров.
— Ты — действительно жертва, но это не значит, что ты — жалкая или недостойная. Ты пойми, в слове «жертва» нет ничего постыдного.
С этими словами Алиса открывает, кажется, третью пачку одноразовых носовых платков. Она — единственная, кому я рассказала о том, что произошло десять лет назад на бабушкиной даче. Не то чтобы я этого хотела, она меня просто вынудила: о моих конфликтах с братом она знала и все уши прожужжала «семейной терапией». Дескать, надо с ним вместе все «проработать». Тут-то из меня и вылетели ядовитыми насекомыми страшные слова: «изнасилование», «инцест», «вина», «боль», «страх», «не хочу жить».
— Я — не жертва! Или если даже и жертва, не надо меня жалеть, — и плач снова подкашивает мой голос.
— Конечно, не надо, — соглашается Алиса с этой своей профессиональной интонацией психолога. — Вообще, жалеть не надо, надо прорабатывать. Прежде всего — проговаривать. По порядку рассказывать все, что тебя мучает столько лет. Я не уверена, что смогу здесь быть полезной. Ведь я — психолог, а тут нужен психотерапевт… Давай я направлю тебя к одной неплохой специалистке. Если у тебя, конечно, будет на это запрос.
— Я не смогу никому об этом рассказать, — холодею я. — Я и тебе это все говорю только потому, что ты — такой человек… Потому что ты — близкий мне человек. Я не смогу это сказать чужой тетке. Как она разберется в моей ситуации?! Да пусть она хоть тысячу раз крутой спец, но откуда ей знать, что я пережила?!
— Вообще, ты ж сама на психологии училась, — разводит руками Алиса. — Сама знаешь, психотерапия, когда ощутишь в ней потребность, может очень помочь, например, пережить травму.
Поделиться книгой: