Помоги проекту - поделись книгой:
Я отправился в Венесуэлу, чтобы побродить по высокогорьям Гвианы, втайне надеясь встретить представителей кочевого народа Хоти. Но насилу добравшись до реки Ориноко, повернул назад. Я плыл на лодке по Бразилии, от Перу в сторону океана, надеясь в конце путешествия найти племя Ава, но в Белеме на меня напали двое молодых людей. Это стало последней каплей. Вообще в путешествии по джунглям Амазонки в компании назойливых бразильцев и так было мало приятного, а тот факт, что мне не удалось достичь намеченной цели и вовсе привел меня в бешенство. Обычно я очень спокоен, но тогда был словно бомба, готовая взорваться в любой момент. Одного из нападавших я ударил кулаком в челюсть. Тогда-то они и потеряли всякое желание грабить меня, ну а я в свою очередь потерял всякую охоту продолжать путешествие по Бразилии, где так много «гостеприимных» и непредсказуемых людей.
Несколько раз мы с Джонни путешествовали по Аляске. В конце концов, я решил, что однажды отправлюсь туда надолго, буду покорять дикие земли и пытаться выжить самостоятельно, как это делали наши далекие предки миллион лет назад. Я хотел ловить рыбу в реках и озерах, собирать ягоды летом, но больше всего я мечтал бродить по неосвоенным дебрям, день за днем, куда захочу и когда захочу. Мне казалось, что Аляска — это моя последняя возможность познать красоту земли, с головой окунуться в дикую природу. В течение двадцати лет в общей сложности я провел там около двадцати месяцев, и предстоящая экспедиция должна будет подвести своеобразную черту моим приключениям.
Слишком холодно, чтобы ждать
В 1980 году Джимми Картер подписал Закон об охране национальных богатств Аляски, согласно которому двадцать миллионов акров земли должны находиться под защитой государства. Это огромнейшая территория, равная по площади нескольким маленьким штатам или даже государствам. Чтобы преодолеть все это расстояние, мне понадобились бы годы. Я собираюсь путешествовать по национальным паркам «Ворота Арктики», «Кобук-Валли» и национальному заказнику «Ноатак», которые входят в число охраняемых территорий. Закон, принятый Картером, был весьма спорным. Конечно, развитие региона принесло бы неплохую прибыль, но статус государственной собственности означает, что эта земля принадлежит каждому гражданину США и единственный способ обеспечить заботу о ней — призывать к ее охране. Я свято верил, что Аляска — это первозданная территория, не тронутая цивилизацией, и не важно, находится она под защитой закона или нет. Однажды мне пришла в голову мысль, что если отъехать от Анкориджа, Фэйрбэнкса и основных трасс подальше, то куда бы я ни отправился, вокруг меня будет прекрасная непорочная земля. Таким было мое мнение, когда мне исполнилось всего восемнадцать, и мне было абсолютно все равно, какая ее часть охраняется законом, а какая нет. Я считал, что Аляска прекрасна везде. В принципе, никакая защита ей не нужна была, это всего лишь своеобразная дань моде, последним тенденциям развития современного мира.
Температура воздуха на улице по-прежнему не поднимается выше 0 °F, а ночью становится значительно холоднее. По мере того как утро сменяется днем, в палатку проникают лучи солнца, и маленькие кусочки льда, образовавшиеся за ночь, падают, словно снежинки. Но они настолько хрупкие и сухие, что сразу тают. Благодаря холодному воздуху, я не страдаю от нехватки кислорода, поэтому могу спокойно полностью закрыть палатку, чтобы сохранить тепло. Мне очень уютно. Я начинаю кипятить воду на горелке с изобутановой смесью, прекрасно понимая, насколько это опасно. Хорошо зная ее механизм, никому другому пользоваться ею я бы не посоветовал, разве что в случае крайней необходимости — если вы будете замерзать до смерти и другой возможности не предвидится. Необходимо внимательно следить за тем, чтоб она не упала, и вообще включать ее только на очень короткое время. Чем дольше она работает, тем меньше кислорода остается в палатке. Но все же у изобутановой горелки есть свои преимущества. Она устроена проще, нежели газовая, и меньше по размеру. Кроме того, работает на баллоне, находящемся под давлением, и поэтому дополнительной подкачки не требуется. Содержимое баллона представляет собой легко воспламеняющуюся на воздухе жидкость, поэтому зажечь изобутановую горелку легче легкого, даже если ваши пальцы почти онемели.
Следующей ночью я снова замерзаю. Просыпаюсь с настолько застывшими пальцами ног, что даже не могу ими пошевелить. Не знаю, сколько времени нахожусь в таком состоянии, и очень боюсь, что мог их отморозить. Я сплю в двух спальных мешках, накрываюсь брезентом и надеваю четыре пары шерстяных носков. Что еще можно сделать, чтоб не замерзнуть, просто ума не приложу. В течение двадцати минут, не вылезая из мешков, изо всех сил пытаюсь тереть пальцами о пол, но это не помогает. Тогда я снимаю носки и смотрю, не изменился ли цвет кожи. Слава Богу, все в порядке. Благодаря массажу ступней чувствую, как им передается тепло моих рук. Затем прочищаю межпальцевые зоны от грязи и влаги. Мне кажется, это самое важное, что можно сделать, чтоб защитить их от замерзания. Я делаю это как минимум два раза в день: утром, когда просыпаюсь, и вечером, перед сном.
Итак, я сижу, полностью одетый и варю себе кофе без кофеина с добавлением какао. Этот ароматный напиток приносит мне истинное наслаждение, хотя вообще я не пью какао. Но здесь любой теплый напиток идет на ура, и меня совершенно не беспокоит тот факт, что я могу поправиться или повредить зубы. Меня заботят только испытываемые мной сейчас трудности и то, как их преодолеть. И вот я начинаю чувствовать ноги, то, как к ним возвращается жизнь, как тепло достигает кончиков пальцев, и огромная радость переполняет меня. Еще удалось выяснить, что для лучшего сохранения тепла желательно сидеть, наверное, в таком положении кровь циркулирует быстрее. Я выключаю изобу-тановую горелку на две минуты позже, чем это было нужно, потому что уж очень приятно находиться в тепле. Заставить себя выйти на улицу до того, как окончательно не отогреюсь, я просто не могу. Невозможно не замерзнуть, отправившись в путь с холодными ногами. Для того чтобы тело начало вырабатывать тепло от физических усилий, требуется время, поэтому перед выходом нужно как следует согреться. А вообще только пешие прогулки по-настоящему спасают пальцы ног от замерзания. Если бы я сидел без движения, то давно бы уже остался без них. Ботинки убираю во внешний спальный мешок, чтобы к утру они совершенно оттаяли. По этой же причине мне приходится хранить там многие вещи: головной фонарик, ботинки, бутылку с водой, часы и горелку. В принципе я не обращаю на них особого внимания, зная, как они помогут мне утром, но все же, откровенно говоря, это мне слегка поднадоело.
Моя новая горелка доставлена, и мы наконец можем покинуть город Коцебу с его шумными снегоходами. Я складываю еду и собираю палатку. На это уходит довольно много времени. Два раза я возвращаюсь в палатку, чтобы погреться. Это мое последнее испытание перед дальней дорогой. Приступив к сбору палатки, начинаю действовать очень быстро. Как только все готово, сразу начинаю двигаться в заданном направлении. Это помогает разогнать кровь и согреть пальцы ног. Если через тридцать минут ничего не выйдет, то придется остановиться, разбить палатку и уже согреваться в ней. Путешествуя в одиночку, нельзя рисковать. Обморожение — это не шутка. Будь чуточку потеплее, может быть, я еще хорошенько поразмыслил бы о том, в какую сторону идти и чем грозит холод. Почему я не делаю этого? Да только потому, что у меня элементарно нет времени. Слишком холодно сидеть на одном месте и рассуждать о будущем. Слишком холодно, чтобы ждать. Слишком холодно, чтобы раздумывать.
Выбранный способ передвижения называется скиджоринг (буксировка лыжника собакой). Наверное, это слово имеет скандинавские корни. На каждую собаку я надеваю шлейку, к их спине привязаны петли, именно к спине, а не к плечам, как в дешевом снаряжении, а к ним пристегивается амортизационный шнур. Другим концом прикрепляю шнур к специальному поясу у себя на бедрах. Джимми с Уиллом идут на несколько ярдов впереди меня, а позади тянутся двое саней, прицепленных к поясу с помощью двух алюминиевых палок. Так я в любой момент могу остановиться, не боясь столкновения.
Мой груз очень тяжелый, и меня немного укачивает. В этом году я еще ни разу не ходил на лыжах. Раньше каждые выходные катался в Орегоне, в Каскадных горах и достиг весьма неплохих результатов. Я даже принимал участие в нескольких соревнованиях, а больше всего мне нравятся маршруты в сельской местности. Скиджоринг — очень своеобразный спорт. Пара часов у меня уходит только на то, чтобы привыкнуть к амортизационным шнурам: они то натягиваются до предела, то вновь ослабевают в зависимости от собак. Сейчас они в хорошей форме и у них достаточно сил тащить сани. Каждый раз, когда они отбегают на достаточное расстояние, шнуры сильно натягиваются, тогда я иду вперед, чтобы чуть ослабить натяжение. Собаки пока не умеют бежать равномерно: сначала бегут что есть сил, пока шнур не натянется, и только когда это происходит замедляют шаг. Я увеличиваю скорость, натяжение ослабевает, и собаки снова со всех сил мчатся вперед.
— Полегче, ребята, полегче! — кричу я, но они не слушаются.
Так повторяется первые несколько дней в течение 15 минут с начала пути, но постепенно собаки привыкают и даже координируют усилия, чтобы тянуть сани равномернее. Так им становится легче. Мне нравится наблюдать за Уиллом, когда он оказывается совсем рядом. Мне кажется, что на морде отражается весь мыслительный процесс, пока он тащит санки. Ему очень нравится, когда шнур натянут несильно, тогда он может убежать на несколько метров вперед. И пока Уилл смертельно не устанет, то даже не оглянется. Запах животных на снегу или доносимый ветром приводит собак в неописуемый восторг. Они устремляются вперед, точно ракеты, и вовсе не думают о сохранении скорости и энергии. Собаки становятся просто сумасшедшими, и продолжается это до тех пор, пока они не настигают добычу или пока она не уходит от них. Я позволяю им резвиться, пока они вдоволь не насладятся, но как только вижу, что они начинают отклоняться от курса, иду в противоположном направлении и тем самым возвращаю нас на правильный путь. По заледеневшему снегу передвигаться непросто, поэтому порой шнур натягивается очень сильно. Но собаки быстро учатся преодолевать трудности.
Мы идем вдоль трассы для снегохода в четырех милях от полуострова Болдуин — это большой участок земли, находящийся в ста милях от основной части Аляски. В это время года он выглядит точно заброшенный ледяной пустырь с одиноким кустарником, который будто нарочно воткнули, чтобы я знал, что все еще нахожусь на земле. Куда ни глянь, везде видна лишь замерзшая земля и линия горизонта. Я планирую обогнуть полуостров, выйти к дельте реки Кобук и пройти вдоль реки сотню миль до деревни Амблер.
В первый день, где-то на середине пути, нас неожиданно настиг гонщик на собачьих упряжках, совершавший ежедневную тренировку. У меня нет времени, чтобы отреагировать должным образом, и я просто уступаю ему дорогу. Его собаки подбегают сзади, и Джимми с Уиллом оказываются посредине. Поворачивая, они теснят меня к краю. Мне приходится сложно, поскольку я привязан к саням. Я жду от мужчины извинений за то, что он так нетактично перешел мне дорогу. Занятый распутыванием запутавшихся на лодыжках веревок, я не вижу, что происходит сзади.
— Следи за собаками! — кричит мне мужчина.
Я падаю, и это падение вдвойне неудобно из-за того, что я по-прежнему привязан к снаряжению. Чувствую себя очень неприятно.
— Следи за собаками! — кричит он снова, и сейчас это по-настоящему заводит и злит меня. Видимо, он хочет, чтоб я извинился за то, что попался ему на пути.
— Это вы столкнулись со мной! — кричу я в ответ и сурово смотрю на него.
Жду ответа, но он ничего не говорит. Пока я придерживаю Джимми и Уилла, он проходит мимо нас со своими псами. Затем он останавливается примерно в сорока футах впереди нас, распутывает веревки, за которые привязаны собаки и вновь трогается в путь. Джимми с Уиллом вовсе не могут стоять на одном месте и смотреть, как мимо них проходят чужие собаки.
Ведь Джимми и Уилл — большие терьеры, а терьеры не будут пассивно наблюдать за тем, как мимо них пробегает десяток тяжело дышащих хаски. Ведь они всегда хотят быть в гуще событий, быть ближе к другим собакам. Через некоторое время мы следуем по следам гонщика, и Джимми с Уиллом бегут изо всех сил, поскольку чувствуют впереди запах хаски.
Ввиду отсутствия специальных подставок с роликами у моих саней, скорость передвижения у нас значительно меньше. Но меня утешает мысль, что в тех местах, куда я направляюсь, снег глубокий и свежий и мои сани более приспособлены именно для таких условий.
Перед отправлением в этот поход я повредил спину, что сильно сказалось на моей физической выносливости. Из-за этого я очень быстро устаю, к тому же опасаюсь повредить спину вновь. Пытаясь научить собак тащить сани, я привязывал их к велосипеду и однажды не заметил, как веревки закрутились вокруг пояса. Собаки сильно дернулись, и вот тогда, мне кажется, я и потянул мышцы спины. На следующий день мы бродили по Дрифт-Крику. Переправляясь через реку вброд, я потерял в воде один ботинок. На дворе стоял январь, было довольно холодно, и чтобы пройти еще минимум пять миль до выхода, ботинок был мне просто необходим. Оставшись в одном ботинке, я бежал за его «братом» больше мили. От этого бега по реке шерстяной носок на необутой ноге намок. Он шлепал и шкворчал, как блин на сковороде. Я споткнулся о камни и почувствовал боль в спине, но ботинок все же был далеко. Вообще это были дешевые кроссовки, и я очень удивился, что они оказались такими плавучими.
Случайно я оказался у подножия скал на берегу реки, где парочка молодых влюбленных устроила пикник. Первым делом я, конечно, извинился за то, что нарушил романтическую атмосферу своим мокрым носком, хлюпающим по земле. «Простите меня, пожалуйста, я потерял ботинок в речке», — прокричал я им на бегу. Они были очень вежливы и сказали, что все нормально, даже несмотря на то что Джимми с Уиллом в своей привычной манере полезли к ним ласкаться. Наконец, я догнал ботинок, и, чтобы вытащить его, мне пришлось зайти по пояс в воду. Именно тогда я понял, что очень сильно повредил спину. В течение двух часов я вынужден был лежать: когда я садился, боль становилась просто невыносимой. Я понял, что мне предстоит лежать еще как минимум несколько дней. Возвращение домой стало для меня настоящей мукой. Но все-таки я шел, медленно, стиснув зубы, но шел.
Первую неделю после этого я приходил в себя. Спина болела сильно, и меня волновало только то, смогу ли я возобновить тренировки. О путешествии по Аляске я старался не думать. Я пытался заниматься, каждый день увеличивая нагрузку, и, к счастью, боль постепенно начала утихать. Уже через месяц я катался на велосипеде и поднимал тяжести, готовясь к поездке. Я ездил на медленной скорости, а через день совершал пешие прогулки по лесу вместе с Джимми и Уиллом, чтобы они не потеряли форму (да у них с этим и не было проблем). За две недели до начала экспедиции я увеличил вес тяжестей, которые поднимал, и стал чаще ездить на велосипеде, чтобы как следует накачать мышцы ног. Но вернуть свою форму, такую же как до несчастного случая я так и не сумел. Раньше я тренировался по несколько дней подряд. Тренировки вошли в привычку. Я не мог жить без них так же, как без природы и собак.
По морскому льду
Останавливаясь на ночлег, первым делом мне приходится с помощью лопаты делать углубление в снегу, чтобы поставить палатку. Корочка снега очень твердая, но тем не менее все равно слишком хрупкая для того, чтобы можно было стоять и не проваливаться. Сухой снег крупинками похож на чистый белый песочек, и утрамбовать его невозможно. Поэтому мне приходится копать очень глубоко, чтобы установить палатку на что-то более менее твердое. Даже если провести на одном месте достаточно долгое время, снег не станет более мокрым и, соответственно, не утрамбуется, как вам надо, вы просто будете проваливаться в землю все глубже и глубже до тех пор, пока не достигнете твердой поверхности.
Я тружусь уже около получаса. Сначала необходимо разбить ледяную корочку, но моя дешевая лопатка, сделанная из пластика, совсем не предназначена для борьбы с арктическими льдами. Первые пять минут я пытаюсь расколоть лед. Конечно, надо было бы потратиться и купить что-то получше, но я думал, что вполне могу обойтись и этой. Справившись с корочкой, начинаю выгребать снег руками, выбрасывая его между ног. Наконец заканчиваю работу, сохранив лопатку целой и невредимой, устанавливаю палатку и готовлюсь ко сну.
Ночью очень долго не мог согреться — в течение дня я много потел. Думаю, что влага скопилась на термобелье. В условиях таких жестоких холодов у меня нет права на ошибку, поэтому осматриваю ноги и, обнаружив влагу между пальцами, вытираю их насухо, проверяю, не появились ли на коже пигментные пятна или волдыри. Малейшая оплошность с моей стороны может привести не только к обморожению пальцев, но и к смерти от переохлаждения и омертвления тканей. Так как рядом со мной никого, кто мог бы сказать мне, как я выгляжу и веду себя со стороны, признаки обморожения трудно заметить сразу, поэтому я внимательно слежу за своим самочувствием и поведением. Поскорее бы покинуть этот полуостров и оказаться в лесу, где не будет такого сильного ветра и опасности переохлаждения.
Ночью даже в спальных мешках мне бывает так холодно, что иногда меня охватывает паника. Я не могу согреться. Конечно, в крайнем случае можно зажечь горелку, но долго она не прогорит. Свернувшись калачиком, пытаюсь привыкнуть к холоду. Так можно провести несколько часов, если не будет дуть ветер и я останусь сухим. Переодеваюсь и неплотно застегиваю мешки сверху, проверив, чтоб лицо было полностью спрятано и холодный воздух не обдувал ни одну часть моего тела. Жду. И дрожу. Не знаю, сколько я пролежал так до восхода солнца, но, почувствовав, как на палатку попали первые лучи солнца, прекращаю дрожать и начинаю согреваться. Эта палатка очень хорошо поглощает солнечную энергию и преобразует ее в тепло, чем я не премину воспользоваться.
Мы с Джонни уже бывали здесь девять лет назад, в июне. Я хотел пройти по этому району Аляски до хребта Брукса, что сейчас и делаю, но мы начали наш путь слишком поздно. Я не представлял, как трудно будет идти по такой гористой местности, покрытой дерном. Мы переходили через Болдуин в то время, когда озера, которых там было очень много, уже растаяли. Земля там неприветливая, болотистая, а многочисленные комары стали настоящим бедствием. Казалось, им просто не будет конца. Целых двадцать семь дней мы шли из Коцебу до деревни Селавик, в то время как я рассчитывал, что у нас уйдет на это не более двух недель. Чувство голода не покидало нас ни на секунду, и к концу пути мы были истощены. Чтобы сплавиться по двум каналам и таким образом добраться до Селавика, необходимо было построить плот. Материал нашелся у берегов озера Инленд. Я преодолел оба канала, но перед тем как достичь второго, пришлось шесть миль идти по пояс в воде и тащить за собой плот. Прибыв на место назначения, я был твердо уверен, что через год повторю попытку, но только в марте или апреле, когда еще стоят сильные морозы — идти будет куда легче. Благодаря приобретенному опыту я понял, что по земле, расположенной ниже уровня моря, нужно путешествовать только тогда, когда еще достаточно холодно.
Мы заканчиваем путешествие по полуострову Болдуин, в конце дня достигаем бухты Хотэм. Я останавливаюсь и внимательно смотрю на лед, а в это время легкий ветерок обдувает мое лицо и «жалит» нос. Меня терзают смутные сомнения.
— Чтобы попасть на материк, необходимо пересечь ее, — говорю я собакам.
Река Кобук, которая находится на противоположной стороне, приведет нас в глубь Аляски, а там мы повернем на северо-восток, к хребту Брукса. Меня очень пугает необходимость переходить бухту на лыжах, при этом не видя противоположного берега. Вокруг меня мили голого пространства, а все, что в пределах видимости, — клубы белых облаков и глыбы льда под нами и впереди нас. Если идти вдоль полуострова и обойти его, придется преодолеть двести миль. Конечно, это не вариант. Учитывая, что я собираюсь покорить Аляску за один сезон, до того, как осенью снова начнет холодать, задерживаться не представляется возможным — зимнего снаряжения у меня не будет, и придется возвращаться домой не солоно хлебавши. Остается только надеяться, что изображенная на карте местность полностью соответствует реальной. Определяю направление с помощью компаса, ориентировочно представляя свое настоящее местонахождение на этой Богом забытой земле и смотрю на карту, а затем нахожу конечную точку пути. «Просто иди по маленькой красной стрелочке, — говорю я себе, — и все». Я всегда предпочитаю видеть цель, и пусть это всего лишь маленькая точка на линии горизонта, тогда можно просто навести стрелку в ее направлении и придерживаться этого курса. Но когда земля находится так далеко, всецело полагаться только на маленькую стрелочку и в одиночку идти по бескрайнему замерзшему океану сложно и безрассудно. Для этого требуются стальные нервы, а я уже нахожусь на грани срыва. Но холод заставляет меня отправиться в путь. «Где-то должна быть земля», — убеждаю я себя, делая еще несколько шагов вперед по льду замерзшего моря. Остановившись передохнуть, размышляю над тем, стоит ли сейчас ставить палатку, чтобы переночевать здесь и отправиться в путь утром. Погода сейчас хорошая, а вот утром может подняться ветер, могут набежать облака, и тогда придется задержаться на полуострове еще на неопределенное время, тем более что я уже собран и готов к походу. Поэтому вместо того, чтобы раздумывать над опасностями, с которыми мы можем столкнуться, я трогаюсь в путь вместе с бегущими вперед собаками. Мои мысли заняты только одним: быстрее бы покинуть это место, где жестокий ветер не утихает ни на минуту.
Местные жители разметили дорогу с помощью высоких ивовых прутьев, которые вводят в сомнения относительно правильности выбранного маршрута. Собаки сначала идут довольно бодро, но, почувствовав всю серьезность положения, они убавляют пыл. Они то и дело оглядываются на меня, и в их глазах читается неуверенность, которую я редко замечал прежде.
— Хорошие мои, — говорю я, — вперед, вперед!
Это придает им смелости, и они продолжают бежать. Без собак я бы смог двигаться со скоростью одна миля в час.
Я знаю. Пытался. А работая с ними в связке, мы проходим около пяти миль в час.
Небо затянуто облаками, но не настолько сильно, чтоб я не мог разглядеть, что происходит на расстоянии в одну милю. Однако неприветливая погода очень беспокоит меня. Мы с трудом движемся вперед, а встречный ветер лишь усугубляет обстоятельства. Осматриваюсь, кажется сумасшествием идти в безызвестную пустоту морских льдов. Чем дальше уходим от берега, тем сильнее ощущение, что мы находимся в открытом океане, а земля, остающаяся позади, приобретает весьма отчетливые черты. Позже я узнал, что дистанция, которую мы преодолели (а мы шли по диагонали), составила двенадцать изнурительных миль, а вовсе не четыре, как я предполагал.
Уилл начинает уставать. В первой половине дня он работает больше, чем Джимми, его амортизационный шнур обычно натянут сильнее. Теперь же Джимми выглядит более свежим, и вскоре бремя лидерства переходит на него. Я никогда не привязываю их за одну веревку, нагрузка должна распределяться равномерно между ними.
После двух часов перехода по льду собаки замедляют ход. Нам непременно нужно идти, чтобы не пришлось разбивать палатку в опасном месте: не хочется останавливаться на открытом пространстве, там, где дует особенно пронизывающий ветер и очень трудно добыть воду — на ледяной поверхности очень мало свежего снега, который можно было бы размельчить. Я очень замерз, появляется желание сделать привал и одеться потеплее, но, с другой стороны, перегреваться и потеть тоже не хочется, поэтому предпочитаю идти дальше не останавливаясь.
Различить что-либо на ледяной поверхности становится все труднее. На ней кристально белой, не освещенной яркими лучами солнца, неровности совсем не видны, поэтому периодически я натыкаюсь на них. Стараясь идти быстрее, я трачу много лишних усилий для того, чтобы не потерять равновесие и не упасть — это здорово выводит меня из себя.
— Вперед, вперед, — кричу я собакам.
Они увеличивают скорость, но это ненадолго. Несмотря на то что собаки очень сильные, они все же иногда устают, точно щенки. Все-таки им нет еще и года. Мы идем изо всех сил, но наконец начинаю уставать и я.
— Давай, Джимми, давай, Уилл! — кричу им.
Собаки вновь прибавляют скорость, но это ненадолго, до тех пор, пока они не исчерпают свои ресурсы, а это может произойти в любой момент. Вот тогда я буду вынужден или везти сани сам, или устанавливать палатку и устраиваться на ночлег. Собаки мучаются от жажды и наверняка напуганы тем фактом, что мы движемся в зловещий белый мир, а впереди не видно ничего, что могло бы хоть как-то обнадежить. Я знаю, что земля там есть и пытаюсь убедить их в том, что все будет хорошо, хотя и сам сомневаюсь в этом. «Все хорошо, ребята. У нас все хорошо», — мой голос должен звучать спокойно, но это очень трудно, потому что я в отчаянии. Начинаю думать о холодной воде под слоем льда. Море под ногами очень опасно, находится в постоянном движении и достигает невероятной глубины. Летом это море превращается в настоящее чудовище с волнами десять футов в высоту. Только лед спасает нас от ужасающей морской бездны.
Преодолев половину пути, мы подходим к небольшому горному хребту, у которого лед дал трещину и делаем несколько осторожных шагов. Мне не нравятся мысли о том, что я нахожусь один в открытом океане, но прогнать их не получается. Спустившись ниже, обнаруживаю, что разлом достигает в ширину шести дюймов, образуя с обеих сторон трещину длиной почти в фут. Остановив собак, смотрю на трещину, которая, словно змея, расползается в обоих направлениях. У меня нет никакого представления о длине, глубине и прочности льда вокруг, но, судя по следам, здесь недавно проезжали снегоходы, а значит, никакой опасности нет. Но все равно один вид расщелины посреди океана приводит меня в ужас. Я делаю едва заметное движение губами, и Уилл натягивает веревку, Джимми следует за ним. Мы осторожно движемся вперед, преодолеваем трещину и вновь увеличиваем скорость.
— Вперед, вперед, — говорю я с нескрываемым удовольствием в голосе.
Собаки устремляются прочь, подальше от этого раскола. Слава Богу, никакого треска мы не слышим. Кругом стоит какая-то необычайная тишина северных вод, нарушаемая лишь прерывистым дыханием собак, бегущих впереди меня. Некоторые эскимосы говорят, что толщина льда в бухте достигает нескольких футов, но меня это слабо успокаивает. Они говорят, что лед такой толстый, что можно ездить на грузовике и не бояться провалиться. Мы уже зашли слишком далеко, и обратного пути у нас нет. Вернуться туда, откуда начали путь, засветло уже точно не успеем, а идти по скованному льдом океану в абсолютной темноте нельзя ни в коем случае.
Через час — другой я чувствую, что впереди нас земля. Сначала она кажется лишь маленькой тоненькой полосочкой, которая тянется сверху вниз. Потом мне начинает казаться, что она находится слегка левее, появляется желание сменить курс. Несколько раз я меняю направление, только чтобы одуматься и прийти в себя. Из-за прибрежных насыпей создается впечатление, что земля довольно близко, но это далеко не так. Однако выстроившиеся в длинный и узкий ряд указатели свидетельствуют о том, что прямо по курсу будет земля, и очень трудно убедить себя не отклоняться от него. Прошел по меньшей мере час, и только тогда я поверил, что мы приблизились к цели.
Спустя еще час я замечаю снегоход, катающийся вдоль побережья. Мои верные друзья, тоже заметив его, словно оживают, с удвоенной энергией бросаются вперед и бегут несколько минут. Теперь они понимают, что впереди нас действительно есть земля, а не голая ледяная пустыня, где постоянно дует ветер. Я очень рад, что скоро под нашими ногами будет твердая земля, появляется уверенность, что мы преодолеем эту бухту и все у нас будет хорошо.
Около десяти вечера наступает темнота, и, ужасно истощенные, мы наконец добираемся до берега. Я направляюсь к ивам и ставлю около них палатку, чтобы хоть как-то защититься от ветра. Чтобы дойти сюда, мне понадобилось целых пять часов. В счастливом порыве присаживаюсь и глажу засыпанную снегом землю. Одно из самых опасных препятствий на моем пути осталось позади. Мы тратим немного времени на установку палатки и защиту от холода, учитывая, что под нами не зыбкий снег, а твердая земля. Я могу спокойно спать, не опасаясь, что ночью лед уйдет вниз.
Растопив снег, готовлю обед, а собаки в ожидании еды и питья мирно посапывают в своем углу. Они не шевелятся и терпеливо ждут. Я столько с них всего требую, а это совсем не влияет на их дружеские чувства ко мне, только благодаря этим собакам я смог победить ледяную гладь, и, если все пойдет по плану, они также помогут мне покорить реку Кобук за несколько недель до того, как придет весеннее потепление.
На лыжах по реке Кобук
Утром я выбираюсь из палатки, чтобы осмотреться. Со вчерашнего дня меня переполняет чувство выполненного долга. Вместе со мной выходят собаки, и я треплю их по шерстке, а они увертываются и сопят. Смотрю на полуостров Болдуин, сейчас его границы вполне различимы. По периметру полуострова снег практически отсутствует, вдоль белоснежного побережья тянется коричневая линия, как будто кто-то нарисовал ее маркером посреди безмятежного, абсолютно белого неба. Только эта линия помогает обнаружить полуостров. А так кругом чистейшая белизна. На этой стороне бухты на севере и юге я вижу горы. Они находятся довольно далеко от меня и, кроме того, покрыты снегом, поэтому их очертания неясные, призрачные, словно скрываются за тучами. Судя по карте, эти горы простираются вдоль реки Кобук, куда я намереваюсь держать свой путь, а в некоторых точках даже соприкасаются с ее берегами.
Со стороны реки показывается мужчина, которому по виду около шестидесяти лет. Он подъезжает на снегоходе к моей палатке, чтобы поздороваться. На нем столько теплых зимних вещей, что он напоминает астронавта. На ногах у него большие белые пластиковые ботинки, известные также как меховые унты. Из предметов туалета также отмечу теплые штаны и парку[5], а также кожаные перчатки с мехом на отворотах, которые доходят аж до локтей. Капюшон его куртки отделан чем-то, что напоминает мех росомахи. Он очень похож на зеленую подушку и надежно защищает его голову от ветра, который дует со скоростью несколько миль в час. У него два головных убора: вязаный шлем, который прикрывает голову и ветронепроницаемая шапка, защищающая уши. Единственные открытые участки кожи — это нос, подбородок и глаза, которые из-за жестокого мороза приобрели красноватый оттенок. Его растянутая речь невольно наводит на мысль, что он каджун[6] из забытой Богом болотистой местности. Кажется, произносить слова нечетко — это для него вполне обычное дело. Да и почему нет? У него вовсе нет необходимости говорить четко, ведь и разговаривать здесь особо не с кем. Он очень приятный человек. Его простая, открытая манера поведения говорит о том, что в нем нет ни капли самолюбия или торопливости. Он все делает не спеша: не спеша двигает рукой, не спеша разговаривает. Даже когда он смотрит на вас, перед тем как заговорить, кажется, что и это он делает не спеша.
Мужчина сбрасывает скорость, выключает мотор, останавливается на минутку прямо напротив палатки, не выражая никакого намерения поприветствовать меня. Он улыбается. Его взгляд устремлен на скованный льдом океан. Человек не изучает океан, ведь он уже прекрасно знаком ему. Я думаю, он пребывает в восхищении.
— Доброе утро! — наконец говорит он мне.
— Доброе утро, — отвечаю я. — А Вы оделись как раз по погоде.
— О, да, — эти два слова он произносит так, будто рассказывает целую историю. — Вот собираюсь немного порыбачить.
С этими словами показывает мне небольшую удочку. Она представляет собой довольно крепкий деревянный брусочек, длиной всего лишь дюймов десять. Но привязанный к нему крючок поистине огромный, с очень острыми зубцами.
— Какую рыбу Вы ловите?
— Белорыбицу, — отвечает он. — Думаю, для улова здесь места хватит, — говорит он, оборачиваясь и указывая на привязанный к снегоходу прицеп.
Сперва я сомневаюсь в его словах, но он уверяет меня, что это нормально и что хороший улов ему гарантирован. Затем показывает мне бензопилу, с помощью которой просверливает отверстие в толстом слое льда. Диаметр лезвия около фута, длина — около пяти, а наконечник сделан из чистейшей стали.
— А рыба крупная? — спрашиваю я. Он отмеряет в воздухе расстояние, равное приблизительно трем футам. — Серьезно?
— Ага, — произносит это так, будто это вполне нормально. — Думаю, к концу дня я поймаю с десяток, а то и с дюжину.
— Ого, это невероятно.
— На обратном пути занесу Вам одну, — обещает он.
— О, это было бы просто замечательно! — говорю я.
Мы разговариваем еще несколько минут. Человек рассказывает мне, что в такие суровые холода предпочитает не ездить далеко. Если снегоход сломается, ему придется идти пешком. Поэтому надо успеть вовремя вернуться и не замерзнуть, а он сейчас уже не в такой хорошей форме, как раньше. Еще минуту смотрит на меня и улыбается так, будто в мире нет никаких тревог и забот.
— Думаю, я поймаю для Вас рыбу, — говорит он, поворачивая ключ зажигания, трогается в путь, обдав меня снежной волной, устремляется в море и исчезает вдали.
Река Кобук занимает несколько сот миль. Она берет свое начало в центре Аляски и несет свои воды до самого предгорья хребта Брукса. Недалеко протекают реки Ноатак и Селавик. Их воды очень богаты питательными веществами, и в том месте, где они впадают в океан, образуется очень благодатная среда обитания для рыбы. Она достигает огромных размеров. Три главных реки дают людям выход к океану. Идеальное расположение Коцебу на берегу океана делает его прекрасным транспортным узлом для живущих на побережье эскимосов, индейцев — жителей центра, торгующих мехом, а также исследователей со всей округи.
Спустя несколько часов мужчина возвращается. В его прицепе пятнадцать рыб, самая маленькая — длиной около тридцати дюймов. Внешне они напоминают гигантские леденцы. Он протягивает мне рыбину. Я просто в шоке. Беру ее руками в перчатках и кладу на свои голубые пластмассовые сани.
— Возьмите еще одну, — предлагает он.
— Не могу, — отвечаю я. — Мне надо еще очень много пройти, и я не могу нести слишком много.
Кажется, он разочарован моим отказом. Гостеприимство буквально переполняет его. Да, у него есть жена, но тем не менее недостаток социального общения налицо. Это привело к тому, что мужчина готов совершить акт доброй воли и поделиться со мной уловом. Еще несколько минут он не трогается с места, надеясь, что сможет мне чем-нибудь помочь. Рыба, которую он мне дал, в длину практически такая же, как и сани. Я благодарю мужчину, и спустя еще несколько минут он заводит снегоход и направляется вверх по реке Кобук, в надежде продать рыбу немногочисленным местным жителям.
Я смотрю мужчине вслед и восхищаюсь его абсолютным смирением со своим образом жизни. Он не пытается, подобно мне, спрятаться от холода. Такое впечатление, что для него это вовсе нетрудно. Я думаю о том, чтобы стать таким же, и в моих глазах появляются слезы. За исключением снегохода я так представлял самого себя, ведущего независимое существование в тяжелых условиях крайнего севера. Отпилив у рыбы голову, выбрасываю ее в кусты, подальше от палатки. Тушу укрываю пластиком и прячу, чтобы, не дай Бог, ей не заинтересовались белые медведи. Это маловероятно, но небольшие меры предосторожности все же не помешают.
Я завтракаю рано и, хотя на улице еще довольно холодно, начинаю собираться в путь. У меня нет никакого желания засиживаться на побережье, где дует такой сильный ветер, и я мечтаю уйти подальше от постоянного холода, в глубь материка. Я начинаю свой путь к устью реки Кобук, а затем несколько миль иду вдоль нее. Это даже еще не сама река, а небольшой канал под названием Рилей. Дельта реки Кобук очень широкая, она состоит из большого количества озер, речных каналов и болот. Если бы сейчас не стояли морозы, то преодолеть пешком эту территорию я бы никогда не сумел. Около тридцати миль тянется равнина, по которой протекают три больших потока, впадающих в океан. Чем дальше я иду, тем отчетливее вижу горы, но кажется, что они так далеко, что никогда не станут выше. Я держу путь на восток в Нурвик, хотя и не отправлял туда посылку с пищей. Так или иначе, эта деревня все равно по пути, и если со мной случится беда (что вполне вероятно при таком холоде), я смогу обратиться за помощью.
Сначала я с большой неохотой иду по следам, оставленным снегоходами. Их водители часто пересекали реку, чтобы сократить путь, а я очень настороженно отношусь к необходимости идти по льду, зная, что под ним бурный водный поток. Придерживаясь левого берега, стараюсь не отдаляться от него. Но так получается намного медленнее. Ведь приходится сперва разрушать ледяную корочку и самому прокладывать лыжню.
Преодолев несколько миль, мы вышли к сухопутному пути, где река делает крутой поворот. Кажется, так мы пройдем, по меньшей мере, на пять миль меньше, чем если бы продолжали идти вдоль берега. Остаток дня мы шли по застывшим озерам. Это намного быстрее, чем идти по земле: поверхность более гладкая и твердая. Санки моментально привыкают ко льду, а ветер чистит их до блеска. Почувствовав, что натяжение ослабевает, собаки тут же устремляются вперед. Благодаря этому мы проходим большое расстояние за совсем небольшой промежуток времени. Иногда посреди озера встречаются участки, где лед прозрачен, как стекло. О его хрупкости говорит легкий треск под ногами, и если он треснет, меня, должно быть, окутает кромешная тьма. Пресный лед по сравнению с соленым менее прочный. Я вижу, как подо мной плещутся волны, и это наводит на мысли о том, что в тех местах, где снега нет, лед еще тоньше. Но это совсем не так. На таком морозе лед очень крепкий, и я могу спокойно по нему пройти. Участки, где лед прозрачный, собаки по моей команде преодолевают быстрее. Временами они пускаются рысью и немного уклоняются от маршрута. Но веревки достаточно длинные, и я могу спокойно ехать до тех пор, пока они сами вернутся на верный путь. Они всегда идут в одном направлении со мной. Это необъяснимое чувство благодаря их огромному желанию ослабить натяжение еще больше обостряется. А натяжение зависит от меня.
Наконец озера остаются позади. Я выхожу к северному берегу. В этом районе вдоль побережья совсем нет хвойных деревьев, а вот на той же широте, но в глубине материка они растут в большом количестве. Несколько миль я иду по следам снегоходов и прохожу по небольшим холмам. Начинает падать небольшой снежок. Я подхожу к маленькому ущелью, ставлю палатку так, чтобы еловые ветви укрыли ее от снега. Приходится воспользоваться своей лопаткой. Затем ставлю на землю печку и растапливаю снег: очень хочется пить. Температура около 30 °F, достаточно тепло, чтобы я мог остаться на улице, пока собаки напьются. Затем наполнил флягу и взял ее в палатку.
Где-то через час, к моему удивлению, я услышал, как к моей палатке подошли двое мужчин.
— Эй, есть здесь кто-нибудь? — спрашивает один из них.
— Есть, — отвечаю я, — одну секунду.
Я надел ботинки, открыл дверь и вышел.
— Наш снегоход сломался. У Вас случайно не будет воды? — спрашивает мужчина.
Его напарник лежит в снегу, в сорока ярдах от меня, нога закинута на ногу, опирается на локоть. Создается впечатление, что он отдыхает, хотя по виду не очень-то и устал. Они выглядят так, как будто некоторое время прогуливались. Я показываю свою флягу, наполненную водой, но в ней плавают еловые колючки, поэтому она им не подходит. По мне, очень странно, что мужчины отказываются от воды только потому, что в ней плавают частички живой природы. В этом холодном мире для меня хороша любая вода, ведь здесь гораздо важнее напиться и согреться, нежели заботиться о чистоте.
— Я могу вскипятить для Вас воду, — предлагаю я.
— Не нужно, все в порядке, мы продолжим путь, — говорит он. — А что Вы тут делаете? Вы инспектор? — спрашивает он.
— Нет, я просто иду на лыжах из Коцебу в Амблер.
— А, — произносит он и, судя по его взгляду, не понимает, как нормальный человек может захотеть сделать то, что делаю я.
— Сколько еще до Нурвика? — спрашиваю я.
— Около шести миль, — отвечает мужчина.
Он очень крепкий. Должно быть, это настоящий эскимос. Наверное, устойчивость к морозу у них в крови. Их твердость заставляет меня чувствовать себя новичком. Мужчины не выглядят очень подтянутыми, но я думаю, что они без труда выдержали бы снежный и ветреный поход просто потому, что они привыкли к таким условиям.
— Если что, Вы можете переночевать в моей палатке, — говорю я.
— Спасибо, все будет хорошо. Мы лучше пойдем дальше, чтоб не замерзнуть.
Поделиться книгой: