Помоги проекту - поделись книгой:
— Итак, тебе суждено быть язвой моего дома, от которой я не могу уберечься, — все равно, жив ты или мертв! Но назло тому, кто притащил тебя сюда, ты вернешься к себе обратно не иначе как верхом на таком животном, каким ты сам был при жизни.
И, сказав это, он приказал слуге привести из конюшни одного из соседей жеребца, которого хозяин держал для городских кобыл и ослиц и который пребывал там наподобие ослицы Иерусалимской[29]. Слуга пошел весьма поспешно и привел жеребца с седлом и уздой и всей прочей сбруей, находившейся в полной исправности; и, как уже решил рыцарь, они посадили мертвеца на лошадь, подперев его и привязав как следует, и, снабдив его копьем, которое они укрепили на башмаке мертвеца, они вложили ему в руки поводья, так что можно было подумать, что они собирались отправить его на бой. Снарядив его таким образом, они отвезли магистра к паперти монастырской церкви и, привязав его там, возвратились домой.
Когда монаху показалось, что ему уже пора отправиться в задуманное путешествие, он открыл ворота и затем, сев на кобылу, выехал на улицу. Здесь перед ним оказался магистр, снаряженный так, как уже было о том рассказано; казалось, он угрожал монаху копьем и готовился поразить его насмерть. При виде такого зрелища монаху пришла в голову дикая и страшная мысль, именно — что дух магистра, как верят тому некоторые глупцы, возвратился в его тело и в наказание за грехи обречен преследовать своего убийцу. А потому монах был поражен таким ужасом, что едва не свалился замертво. И в то время как он стоял так словно громом пораженный, от страха не зная, в какую сторону повернуть, до жеребца донесся запах кобылы, и он извлек свою стальную булаву и, заржав, хотел к ней приблизиться. Такое поведение жеребца еще более испугало монаха; однако он пришел в себя и хотел направить кобылу на настоящую дорогу, но она повернула корму в сторону жеребца и начала лягаться. Монах отнюдь не был лучшим наездником на свете и чуть было не свалился. Не дожидаясь второй подобной встряски, он крепко сжал лошади бока, вонзил в них шпоры, вцепился обеими руками в седло и, бросив поводья, пустил животное по воле судьбы. Кобыла, почувствовав, что шпоры сильно врезаются в ее бока, оказалась вынуждена бежать наугад по первой попавшейся дороге.
Жеребец же, видя, что добыча его ускользает, в ярости порвал слабые узы и буйно понесся за нею вслед. Бедный монашек, чувствуя позади себя врага, обернулся и увидел его плотно сидящим в седле с копьем наперевес, словно он был отменным бойцом. Эта новая опасность прогнала страх перед первой, и монах стал кричать:
— На помощь, на помощь!
Так как уже рассвело, то на его крики и шум, производимый мчавшимися без узды скакунами, все стали выглядывать в окна и в двери; и каждому казалось, что он лопнет от смеха при виде столь нового и необычайного зрелища, каким было это преследование вскачь одного минорита другим, причем оба они в равной мере походили на покойников. Кобыла, предоставленная самой себе, неслась по улицам то туда, то сюда, в ту сторону, куда ей заблагорассудится; жеребец же скакал за ней, не переставая яростно ее преследовать, так что не приходится даже спрашивать, не грозила ли монаху опасность быть раненным копьем.
Огромная толпа испускала вслед им крики, свист и вой, и повсюду слышно было, как кричали: «Стой, хватай!» Одни бросали в них камни, другие ударяли жеребца палками, и каждый изощрялся, стараясь разъединить их, но не столько из сострадания к несущимся вскачь, сколько из желания узнать, кто они такие, так как вследствие быстрого бега лошадей нельзя было разглядеть всадников.
Наконец злосчастные наездники случайно повернули к одним из городских ворот. Там их обступили и схватили обоих, и мертвого, и живого; и велико было общее удивление, когда их узнали. И как сидели она на лошадях, так и были отведены в монастырь, где их встретили с неописуемой скорбью настоятель и вся братия. Мертвого похоронили, а для живого приготовили веревку. После того как монаха связали, он, не желая подвергаться пытке, чистосердечно сознался в том, что убил магистра. Правда, однако, что он не мог догадаться, кто посадил мертвеца на лошадь. Благодаря этому признанию его не вздернули на дыбу, однако подвергли жестокому заключению; затем было сделано распоряжение о том, чтобы епископ города лишил его монашеского сана и передал светским властям, дабы те судили его как убийцу, согласно обычным законам.
Случайно в те дни прибыл в Саламанку король Фернандо, и когда ему рассказали о происшедшем, то, несмотря на всю свою сдержанность и на то, что он очень скорбел по поводу смерти столь знаменитого ученого, он все же не в силах был устоять против забавности этого происшествия и стал вместе со своими баронами так сильно над ним смеяться, что едва мог удержаться на ногах. Когда уже наступил срок исполнения несправедливого приговора над монахом, мессер Родерико, который был доблестным рыцарем и любимцем короля, рассудил, что его молчание будет единственной причиной столь великой несправедливости. Побуждаемый любовью к правде, он решил скорее умереть, чем скрыть истину в столь важном деле. И, придя к королю, он в присутствии баронов и множества народа сказал ему:
— Синьор мой, с одной стороны, суровый и несправедливый приговор, вынесенный неповинному францисканцу, с другой стороны, желание не скрывать истину заставляют меня вмешаться в это дело. И потому, если ваше величество пожелаете простить настоящего убийцу магистра Диэго, я сейчас призову его сюда и заставлю рассказать по правде, со всеми доказательствами и во всех подробностях, как это на самом деле произошло.
Король, будучи милостивым государем и желая узнать истину, не поскупился на просимое прощение. Получив его, мессер Родерико в присутствии короля и всех окружающих рассказал точнейшим образом с самого начала и до рокового и последнего часа жизни магистра все подробности, относящиеся к ухаживанию монаха за его женой, а также обо всех письмах, посланиях и прочих проделках минорита. Король уже ранее выслушал показания монаха и, так как они, по его мнению, сходились с показаниями мессера Родерико, то, зная его за честного и превосходного рыцаря, он отказался от дальнейших допросов и дал полную веру его словам; но, раздумывая о подробностях этого запутанного и странного случая, он и удивлялся, и скорбел, а иногда и искренно смеялся. Однако, чтобы воспрепятствовать исполнению несправедливого приговора над невинным, король призвал настоятеля и вместе с ним также и бедного монаха и рассказал им в присутствии баронов, прочих дворян и представителей народа о том, как на самом деле все произошло; на основании этих данных он приказал тотчас же освободить монаха, приговоренного к жестокой смертной казни. И когда приказ был исполнен, то монах, доброе имя которого было теперь восстановлено, вернулся домой в самом веселом настроении. Мессер же Родерико, получив прощение, удостоился сверх того и самых высоких похвал за свое поведение в этом деле. И, таким образом, весть о случившемся, возбуждая немалую радость, была разнесена быстрою молвою по всему Кастильскому королевству, а затем рассказ об этом достиг и наших краев и был передан в кратких словах тебе, могущественнейший король и господин наш; и я задумал, чтобы изъявить покорность твоим повелениям, сделать этот рассказ достойным вечной памяти.
Свойство и стиль странных, необычных и немыслимых случаев, о которых рассказано в новелле, знаменитейшая моя Мадонна[30], не сомневаюсь, будут для тебя и для слушателей, после их смеха, поводом сказать, что наш магистр Диэго был достойным образом вознагражден своей пылкой любовью. И помимо этого кажется мне несомненным, что некоторые скажут, что, если бы он был братом-спиритуалом[31] или соблюдающим правила[32], он не предавался бы подобным беспорядочным сладострастным утехам и его не ожидала бы из-за этого тяжкая смерть. И хотя в других частях этого моего небольшого сочинения мы, предлагая вопросы и отвечая на них, дадим удовлетворение таким глупцам, проведя различие между жизнью и действиями конвентуалов и соблюдающих правила, тем не менее мне надлежит вкратце коснуться этого предмета и сказать, что для всего христианского мира было бы несомненно лучше, если бы у нас не было другой религии, кроме той, которую Христос оставил нам на земле через славного апостола Святого Петра; и хотя она отчасти извращена, все-таки ее служители, а также те братья, которые зовутся конвентуалами, нам ясно показывают, как и что из нее мы должны от них оберегать, потому что вся их наружность, все и в их одежде, и в походке, и в любом другом действии — не что иное, как ужасающие крики и вопли, гласящие: «Не доверяйте нам!» По этой причине их стоит не только не порицать, но скорее хвалить за то, что они не хотят обманывать других ханжеством, плохой одеждой и лицемерным видом; каждый, кто обладает хоть крупицей разума, может вынести об этом верное суждение.
Но если бы всем тем, кто наделен волчьим умом, да и нам они явились бы в шкуре кротких ягнят, случилось бы то, что произошло с названным магистром; я не сомневаюсь, они старались бы ежечасно заражать наши компании. Укрепи, господи, слабый разум глупых мирян, которые не умеют распознавать множества подобных монахов, что украли свое искусство у шарлатанов и, разглагольствуя, ходят по королевствам и иным странам с девятью способами обмана, лодырничая, воруя и предаваясь сладострастию, а когда все это искусство оставляет их, они притворяются святыми и изображают, что творят чудеса, и кто-то расхаживает с плащом святого Викентия[33], а кто-то с орденом святого Бернардина[34], другие же с недоуздком осла Капистрано[35], и при помощи тысячи других дьявольских ухищрений они подчиняют себе и наши способности, и нашу честь. И хотя шум о таких их проделках разносится по всему свету, тем не менее в следующей новелле, посвященной светлейшему государю, твоему достойнейшему супругу, ты услышишь об интереснейшей шутке, которую сыграл со знаменитейшей немецкой дамой один монах-доминиканец, принявший облик самый святейший, будучи подлинным дьяволом. Из случившегося с ней злоключения мы сможем вывести, что, чем прямее и выше деревья, с тем большей отвагой и дерзостью начинают работать топоры, дабы повергнуть их наземь, как это будет сейчас тебе показано.
Новелла вторая
Светлейшему государю Альфонсу Арагонскому[36], достойнейшему герцогу Калабрийскому
Есть люди, светлейший господин мой, которые, желая изобразить ум и честность и намереваясь показать себя перед простыми людьми добрыми и украшенными всяческими добродетелями, постоянно ведут беседы с монахами, так что можно видеть, как они твердят «Отче наш» и пасутся у ног святых; а насколько проделывающие все это запятнаны на самом деле отвратительными грехами и низкими пороками, об этом могут доподлинно свидетельствовать те, кто водит с ними близкое знакомство. Эти самые лицемеры постоянно меня язвят и терзают, потому что, говорят они, я так направил свое перо и язык, что, кажется, ни о чем другом не умею рассуждать и писать, как только против монахов, которые, как они говорят, в большинстве своем соблюдают правила, а если среди них и есть какой-нибудь злодей, то число хороших, как они рьяно утверждают, бесконечно. А поскольку я не хотел бы, чтобы меня хвалили вышеназванные лицемерные клеветники, я тем не менее скажу им в качестве своего неизменного ответа, что видимые всеми преступления, совершаемые злыми монахами каждый день повсюду и все с новыми уловками и различными изобретениями, постоянно подтверждают мою правоту. А со стороны тех, кто дружит с правдой и честностью и понимает их, повествование мое будет сопровождаться постоянными похвалами.
Итак, мой благороднейший господин, мне надлежит сказать в связи с этим, что намного легче найти среди ста солдат пятьдесят хороших, чем среди целого капитула братьев отыскать одного без ужаснейшего пятна; тем не менее, если бы хороших было больше, чем плохих, отсюда последовало бы не меньшее неудобство, поскольку случается, что в опасных сражениях больший ущерб наносит один подлый трус, чем приносят пользы десять смельчаков. Не иначе случается и с бедными мирянами, которые более доверяют монахам, чем того требует нужда; ибо большее разорение, позор и вред принесет знакомство и беседа со страшным злодеем и мошенником монахом, чем можно извлечь удобств из совершенств ста хороших братьев. Для них, мне кажется, было бы достойным наказанием сказать не что иное, как то, что бог может быстро разрушить Чистилище, и они, не будучи в состоянии жить подаянием, будут вынуждены взяться за лопату; от которой большая часть из них и ведет свое происхождение. Однако я хочу в этой моей правдивейшей истории, посвященной тебе, моему земному божеству, несколько отойти от их общего осуждения, но, обратясь к отдельному человеку, показать тебе, как один брат-проповедник, высоко ценимый среди доминиканцев, с помощью интереснейшей шутки поймал в свои лисьи сети одну из самых знаменитых дам во всей Германии. Vale.
Рассказывали мне, с ручательством за истину, что в недавнее время в Германии жил знатный синьор, герцог Ланцхетский, и был он богаче всех прочих немецких баронов и драгоценностями и деньгами. Судьба даровала ему только одну дочку, которую звали Барбара. И не только как единственная дочь была она горячо любима своим отцом, но и по красоте своей была она признана единственной во всей Германии. Еще в детском возрасте, вдохновляемая, может быть, духом святым, а то, пожалуй, под влиянием скорей ребяческой прихоти, чем зрелого размышления, дала она торжественный обет соблюсти девственность в течение всей своей жизни. И вот посвятила она свою девственность Иисусу Христу, и, украсившись всяческими добродетелями и похвальными обычаями так, что при первом взгляде уже казалась юной святой, достигла она брачного возраста. Узнав же, что многие бароны настоятельно просят у отца ее руки, она почувствовала себя вынужденной объявить о своем решении.
Когда она открыла его отцу и матери, то, несмотря на ее умелую речь, родители были, не без основания, крайне огорчены этим известием. Но хотя они применяли и угрозы и ласки, чтобы заставить дочь отказаться от ее упорства, они убедились, что она отнюдь не склонна сойти с этой дороги, на которую вступила; и тогда со скорбью, равной которой никогда еще не испытывали, они решили оставить ее в покое и довериться в этом деле благодетельной природе. Барбара же, после того как объявила о своей воле, превратила комнату свою в благочестивую молельню и не только проводила почти все свое время в молитвах, но и изнуряла нежнейшее тело свое постом и бичеванием так, что было это всем на удивление.
Молва о такой святости прошла по всей Германии, Верхней и Нижней, и дошла даже до наших италийских пределов, благодаря чему в окрестностях города, где жил герцог, в кратчайшее время собралось бесчисленное множество всяких монахов, разными выдумками оправдывавших свое прибытие. И как коршуны и голоднее волки сбегаются к смердящей падали, сбежались они, чтобы заполучить в добычу честь и имущество столь высокой и редкой дамы. Среди них был один бездельник-монах, имени которого я не знаю или не хочу назвать. Умолчу и о том, был он итальянцем или немцем, так как имею для этого уважительную причину. Этот монах, заслуживший в ордене святого Доминика[37] славу великолепного проповедника, исколесил все варварские германские земли, прибегая к величайшим плутням, показывая рукоять ножа, которым был убит святой Петр Мученик[38], и разные безделушки, относящиеся к святому Викентию, проделывая другие подобные штучки и творя, по мнению многих глупцов, бесчисленные чудеса.
Когда молва о нем достигла мадонны Барбары, то желание его исполнилось и расчеты оправдались, так как благочестивая девушка пожелала увидеть его и приказала позвать к себе. Монах тотчас же отправился к ней с обычными своими церемониями; дочь герцога, приняв его и почтив как святого, поведала затем доминиканцу о своем неизменном решении и просила его как милости, чтобы он дал ей совет и оказал помощь в деле спасения души. Монах хорошо присмотрелся к ее скорее небесным, чем земным прелестям и, будучи человеком молодым и крепким, сразу же в нее влюбился и по временам испытывал столь сильные приступы вожделения, что готов был лишиться чувств. Однако, овладев собой, он воздал в благолепных выражениях хвалу ее святому и дивному намерению, непрестанно славя и благословляя божественный промысел, избравший среди этого обманом полного мира столь достойную деву; он постарался убедить также и ее родителей в том, что столь прекрасная склонность их дочери принесет пользу не только ей одной, но также и всем остальным женщинам, настоящим и будущим; и на том основании, что общение с мирянами было бы для нее опасным, он утвердил ее в намерении покинуть мир и вместе с другими девственницами вступить в один из монашеских орденов, чтобы таким образом послужить созданию на земле новой общины дев обрученных Христу. После долгих бесед с герцогом и его супругой монаху удалось убедить их; и так как все сочли совет его превосходным, святым и на непреложной истине основанным, то родители, желая вместе с тем сделать приятное Барбаре, построили в кратчайший срок большой и роскошный монастырь и, по желанию монаха, посвятили его святой Екатерине Сиенской[39] для того, чтобы он не перешел как-нибудь в чужие руки; и Барбара затворилась в нем вместе с множеством других благородных девиц. И здесь, приняв правила и обычаи, указанные им нашим монахом, они положили начало святому и благолепному уставу; и все это имело такой вид, что никто, кроме бога, единственного сердцеведца, проникающего в тайные помыслы, не мог бы дознаться, что царь бесовский вполне овладел полной скверны душой этого распутника.
Он же, чтобы следить за тайными помыслами дев, постоянно убеждал их, что не знает более спасительного и действительного средства против соблазнов вражеских, как частая исповедь; и, подвергаясь ей, они сделали хищного волка господином своего благочестивого стада, причем ни одна из них не проникла в его тайные козни. Когда же он увидел, что как следует приручил их, то решил, не медля долее, удовлетворить свою постыдную похоть; и однажды вечером, завладев тайком книжечкой Барбары, в которой были записаны некоторые благочестивые молитвы и находились изображения различных святых, а также святого духа, он против уст его сделал золотыми буквами следующую надпись: «Барбара, ты зачнешь от праведника и родишь пятого евангелиста, который восполнит недосказанное остальными; и ты пребудешь непорочной и будешь блаженной пред лицом господа». И, сделав это и закрыв книгу, он с утра заблаговременно положил ее в том самом месте, откуда взял вечером. Он изготовил еще много листков с надписями такого же содержания, сделанными золотом и лазурью, и спрятал их, выжидая, когда представится случай ими воспользоваться.
Барбара, придя в обычное время в келью для положенных молитв и раскрыв страницу с изображением святого духа, совсем растерялась при одном взгляде на надпись; немного придя в себя, она ознакомилась с содержанием этого плачевного благовестил, и оно дало ей достаточное основание для удивления, смятения и тоски. Перечитывая надпись, она с каждым разом терзалась все более, и тяжелое беспокойство овладело ее юным женственным и непорочным сердцем. Полная удивления, прервала она начатую молитву и поспешно направилась к своему духовному отцу; она отвела его в сторону и, угнетенная и побежденная ребяческим страхом, плача показала ему книгу с золотой надписью. Монах, едва взглянув, прикинулся крайне пораженным и, осенив себя крестным знамением, обратился к девушке в таких выражениях:
— Дочь моя, я полагаю, что это — искушение дьявола, который, в злобе на вашу чистоту, хочет расставить перед вами свои путы, чтобы низвергнуть вас в бездну вечной гибели; а потому я приказываю тебе во имя господа и святого послушания, чтобы ты некоторое время не давала веры ни этому, ни чему-либо подобному; однако премного хвалю тебя за то, что ты все мне открыла, и поступай так же и впредь, и я увещеваю тебя и накладываю на тебя епитимью, требуя, чтобы ты немедленно прибегла к святой исповеди — лучшему средству от этих коварных козней. Итак, будь сильной и стойкой в сражении с проклятым врагом божьим — и ты будешь увенчана за победу твою двойной пальмовой ветвью, ибо добродетель, побеждающая вопреки слабости, становится совершенством.
Произнеся еще много подобных, столь же благочестивых слов, он успокоил ее своей мошеннической болтовней и затем, уйдя от нее, согласно заранее обдуманному плану, позвал к себе одного из своих служек и спрятал его в комнате дамы. Он снабдил его несколькими из тех листков, о которых было сказано выше, и объяснил, когда нужно будет их подбросить. Благородная девица вошла в комнату и тотчас же стала на молитву, со смиренным сердцем моля бога, чтобы он просветил ее насчет случившегося. Но внезапно она почувствовала, что на колени к ней упал один из этих листков. Она подняла и прочла его; и, видя, что листок великолепно разукрашен и что он подобными же словами подтверждает пророчество о воплощении нового евангелиста, Барбара сразу задрожала и хотела встать. Но за первым листком последовали второй и третий, и, прежде чем она успела выйти, их упало до десяти. Видя это, девушка в сильном страхе покинула келью и, позвав монаха, вся бледная, показала ему листки. Преподобный волк, прикинувшись изумленным, сказал:
— Дочь моя, это дело, способное вызвать величайшее удивление, и такого рода, что нельзя его оставить без зрелого размышления, потому что здесь, быть может, явила себя божественная сила; но возможно, что и иная. Итак, мне кажется, что не следует ни спешить с верою, ни упорствовать в прежнем заключении; скорее подобает нам прибегнуть к святой молитве, и ты, с одной стороны, а я, с другой, будем просить бога, чтобы по совершенной и нескончаемой благости своей он удостоил нас своей милости и подал знак, по которому мы могли бы судить, какого рода это откровение — благо ли в нем или зло, и что нам делать: следовать ему или спасаться от него. А кроме того, я хочу завтра отслужить мессу в твоей келье. И, вооружась древом честного креста господня и другими святынями, побеждающими дьявольские козни, мы посмотрим, какое указание даст нам всемогущий бог.
Барбара сочла эти советы святыми и достойными исполнения, и потому согласилась, чтобы все так и было сделано.
На следующий день вставший заблаговременно монах привел в порядок все свои снаряды для службы сатане, велел служке отправиться на прежнее место, а затем сам пошел в келью дамы. Принятый ею с почтением, он начал благоговейно служить мессу; и с самого начала и до конца служка не переставал бросать листки, которыми монах снабдил его в изобилии. Молодая девушка убедилась в том, что эти многочисленные и непрекращающиеся послания говорили все об одном; вместе с тем моления, бдения и другие благочестивые упражнения укрепили ее в желании верить, и ей стало казаться, что это откровение поистине исходит от святого духа. И, гордясь в сердце своем таким счастьем, она сочла себя блаженной и поверила, что ей подлинно уготовано то, на что указывали надписи.
Монах же, полагавший, что пора уже сорвать в этом пышном саду последний и самый сладостный плод, сказал:
— Дочь моя, эти явные и столь многочисленные указания убеждают меня, что в деле этом — божья воля и что дальнейшие попытки получить новые подтверждения были бы с нашей стороны самонадеянным дерзанием исследовать то, что проистекает от божественного разума, который, как видишь, открыто указывает нам на свою волю, желая, чтобы столь высокое сокровище появилось на свет из твоего благодатного сосуда. Однако, уже не поддаваясь сомнению, а желая лишь окончательно убедиться в сказанном, посмотрим, не пророчит ли об этом в какой-либо части своей Священное писание.
И, взяв тотчас же Библию и раскрыв ее на заранее отмеченной им странице, он нашел в Евангелии от Иоанна то место, в котором говорится: «Много сотворил Иисус пред учениками Своими и других чудес, о которых не написано в книге сей»[40]. И, прочтя это, он обернулся к Барбаре и сказал ей:
— В ином свидетельстве нет нам нужды: вот и все наши сомнения рассеялись; поистине это будет тот, о ком говорит нам евангелист, и он восполнит то, о чем умолчали другие; и посему всякие сомнения отныне не только излишни, но даже неуместны; и я предоставляю бремя их тебе одной, если ты еще не уверилась.
Отвечая на его последние слова, дама сказала:
— Горе мне, отче, за что мне эти речи? Разве не знаете вы, что все мое благо и упование — в том, чтобы вверяться вашему совету? Итак, я всегда буду склонна исполнить все, что вы пожелаете.
Видя, что замысел в таком положении, что остается только завершить его на деле, монах сказал:
— Дочь моя, ты говоришь мудро; однако у меня в душе остается сомнение: как найдем мы лицо, к тому подходящее и которому могли бы мы довериться, принимая во внимание, что весь мир полон обмана и предательства?
Барбара в своей невинности ответила ему на это:
— Отче, в наших писаниях сказано, что тот, кто сотворит это, будет праведен и свят, как вы; и я не знаю никого другого, кто бы более, чем вы, подошел для того, чтобы совершить это со мной, в особенности потому, что вы мой духовный отец.
На это монах ответил:
— Не знаю, как могло бы это совершиться через меня, так как и я ведь дал обет всю жизнь мою соблюдать целомудрие; однако лучше согрешить мне, чем допустить, чтобы твое непорочное и нежнейшее тело было осквернено чужими руками. Кроме того, это должно послужить на благо христианской вере, а потому я готов. Однако я не премину напомнить, что тебе следует остерегаться и ни с кем не говорить об этом, так как я не сомневаюсь, что бог прогневается, если кто-либо о том проведает, и как ныне ты по справедливости можешь считаться самой блаженной из жен века сего, так тогда ты станешь неугодной богу и мятежницей.
Благородная девица, ничего не возражая, заверила его всякими клятвами, что никому на свете этого не откроет.
— В таком случае, — сказал монах, — сегодня вечером во имя господне, не медля долее, приступим к совершению; но так как сочетаться мы будем во славу всевышнего, то до самого того времени нам следует пребывать в святой молитве, чтобы в благоговении приступить к этому святому, божественному таинству.
Так заключил он свою речь и, после того как девушка проводила его к выходу, вернулся в свою келью; и, помня о том, что от его плодоносного семени должен будет родиться святой евангелист, он не стал в этот день осквернять свое тело той грубой заурядной пищей, которую часто принимал, чтобы обмануть других, но подкрепил себя как следует отборнейшими и великолепно приготовленными яствами и превосходными винами. Когда же наступил вожделенный час, он пробрался скрытыми путями в комнату Барбары, которая, постясь и проливая слезы, все время неустанно молилась. Увидя своего духовного отца, она встала и почтительно приветствовала его. Несмотря на то что монах был одержим сильным желанием насладиться женщиной и изведать ее очаровательных объятий, вследствие чего каждое мгновение превращалось для него в тысячелетие, он, однако, решил, что не начнет любовной игры какой-нибудь похотливой лаской, а сначала убедится, так же ли она прекрасна нагая при свете факелов, как являет ее в одеждах дневной свет, и поэтому он приказал ей раздеться донага. Исполняя это во имя послушания, Барбара испытывала величайший стыд; он же, оставшись в одной рубашке, зажег два больших факела и поместил девушку между ними. Смотря на ее нежнейшее, цвета слоновой кости зело, побеждавшее сверканием своим свет зажженных факелов, он был охвачен и побежден таким вожделением, что упал замертво в ее объятия; а придя в себя, он стал перед ней на колени и, усадив ее прямо перед собой, подобно мадонне на престоле, сказал так:
— Поклоняюсь тебе, благодатное чрево, в котором должен быть зачат светоч всего христианства.
И, сказав это и поцеловав девственную ее лилию, он страстно припал к ее нежнейшим розовым устам и, не расставаясь с ними ни на мгновение, заключил девушку в объятия и бросился с нею на приготовленную постель. И всякий легко может себе представить, чем занимались они всю ночь; мне же доподлинно известно, что они не только в согласии с тем, что было открыто девушке, дошли до пятого евангелиста, но и до семи даров духа святого.
И хотя Барбара принимала эту пищу лишь в качестве духовной, однако, поразмыслив наедине, она решила, что это самое приятное и сладостное, что только может совершить или отведать смертный. И так как игра эта под конец ей понравилась, то, для того чтобы иметь полную уверенность в зачатии будущего евангелиста, они каждую ночь все с большим рвением сходились для любовных сражений, и, продолжая наслаждаться таким образом, она и вправду забеременела; а когда несомненные признаки убедили в том обоих, монах, опасаясь за свою жизнь, сказал:
— Дочь моя, ты видишь, что, как того пожелал господь, мы уже достигли цели, к которой стремились: ты беременна и, с помощью творца, должна родить. Я намереваюсь потому обратиться к святейшему папе и сообщить ему об этом божественном чуде, чтобы он послал сюда двух своих кардиналов, которые объявят младенца святым при самом его рождении, вследствие чего он будет возвеличен и чтим превыше всех святых.
Девушкой, которая, как сказано, была очень чиста и потому легко поверила этому, овладело новое честолюбивое мечтание, и ей было приятно, что ради нее монах отправится в этот путь. Он же, видя ясно, что с каждым днем сосуд нового евангелиста увеличивается, быстро собрался в дорогу и, получив от Барбары кое-что для подкрепления своего чрева и простившись с нею не без огорчения, отправился в путь. В скором времени он находился уже в Тоскане. Что делал он потом и где бывал, обманывая других новыми хитростями и уловками, пусть поразмыслит об этом тот, кем не владеет страсть; следует, однако, считать за достоверное, что всюду, куда только прибывал этот предтеча антихриста, он давал предвкушать всем, кто в него верил, божественность райского бытия ангелов. Что сталось с Барбарой, оставшейся беременной и долго напрасно ждавшей обещанных кардиналов, и как разрешилась она от бремени — ничто не побуждает меня заняться выяснением этих обстоятельств. Но я знаю, что таковы бывают плоды, листья и цветы, приносимые общением с этими плутами-монахами.
И какая же человеческая душа окажется способной устоять в стольких сражениях, сколько, как мы видим, постоянно устраивают, обманом и предательством, эти, не скажу — святые, братья, но, скорее, слуги самого дьявола? И так как они недавно заметили, что те, кто обладает разумом, распознают все грязные стороны их извращенной жизни, то как последнее средство они решили притворяться святыми. А чтобы заставить набожных людей поверить в их очевидные обманы, а легковерных — коснуться их рукой, они, говорю я, отыскивают тех, кто едва избежал виселицы и пребывает в крайней нужде, и, подкупив их небольшим количеством денег, они заставляют их притворяться — кого скрюченным, кого слепым, а кого пораженным неизлечимыми болезнями; и когда они видят, что собралась большая и плотная толпа несведущих людей, которые и не знают, кого послушать, эти обманщики велят всем этим приговоренным к смерти убийцам подходить к ним, дабы, прикоснувшись к краям их одежд, обладающих, по их словам, свойствами мощей прежних святых, возопили они громким голосом, что, дотронувшись до святого проповедника, они чувствуют себя исцеленными от болезни и в связи с этим молят о пощаде; и тут начинают звонить в колокола, устраивают длинные процессии и записывают об этом в хроники. И вот благодаря таким дьявольским уловкам молва летит и распространяется из одного королевства в другое, пока волей-неволей не случается так, что тот, кто распознал их обманы, не объявит, что лжи верят как истине, однако простой народ и лицемеры держат и считают его за еретика. А то, что это именно так, помимо очевидных фактов, которые мы все видели в наше время, подтверждает и только что рассказанная новелла, показавшая нам плоды, которые приносит их показная святость; и хотя подобает испытывать заслуженную скорбь и сострадание в связи с теми обманами, которые столь подлый обманщик совершил по отношению к названной благородной даме, то, что последует ниже, будет воспринято не без величайшего удовольствия и радости.
Новелла третья
Славнейшему поэту Джованни Понтано[41]
Если от разных друзей, как от самого себя, великолепный мой Понтано, ожидают восхвалений и всяких приятных слов, то и я, хотя я и принадлежу к числу твоих самых незаметных друзей, считаю, однако, своим долгом стремиться всячески тебе угодить. Зная же, что ты наделен таким числом редчайших достоинств, что мы можем по заслугам называть тебя светочем риториков и зерцалом поэтов, не говоря о других замечательных качествах, коими ты обладаешь, и видя, что они замараны лишь одним пятном, которое легко можно смыть, я никоим образом не захотел умолчать о нем: это постоянное и тесное твое общение с монахами разного рода. Ты можешь сам рассудить, что это является для человека твоего благородства большим и более предосудительным недостатком, чем стакнуться с еретиками, ибо с ними общаются лишь ростовщики, развратники и злонамеренные люди для того только, чтобы под видом такой лицемерной беседы можно было обмануть товарища. А поскольку ты не волк, то и не следует подбивать свой плащ его шкурой; сверни, прошу тебя, со столь предосудительной и вредоносной дороги и окончательно решись не только совсем отказаться от такого общения, но и навечно изгнать их из своего дома, как если бы они были больны заразнейшей чумой. И, сделав это, ты отведешь в будущем от себя всякое подозрение, а им не дашь возможности проникать через врата твоей дружбы и отравлять своим присутствием общество твоих друзей, как они имеют обыкновение это делать. А чтобы не видеть, как ты устремляешься к означенной пропасти, помимо приведенных рассуждений моих я покажу тебе, с помощью моего повествования и как пример для твоих будущих поступков, в нижеследующей новелле, тебе посвященной, какой плод принесла дружба одного святого монаха с медиком из Катании, более чем другие ему приверженным, хотя он и был весьма ревнивым, и как с помощью наитончайших уловок этот бедняга был предан и обведен вокруг пальца женой и братом-монахом.
Как хорошо известно, благородная и славная Катания считается одним из самых значительных городов острова Сицилии. Не так давно там жил некий доктор медицины, магистр Роджеро Кампишано. Хотя он и был отягчен годами, он взял в жены молодую девушку. Звали ее Агатой, происходила она из очень почтенного семейства названного города и, по общему мнению, была самой красивой и прелестной женщиной, какую только можно было найти тогда на всем острове, а потому муж любил ее не меньше собственной жизни. Но редко или никогда даже такая любовь не обходится без ревности.
И в скором времени, без малейшего повода, доктор стал так ревновать жену, что запретил видеться не только с посторонними, но и с друзьями и родственниками. И хотя магистр Роджеро, как казначей миноритов, их поверенный, словом — как лицо, посвященное во все их дела, был у них своим человеком, все же для большей верности он приказал своей жене избегать их общества ничуть не менее, чем общества мирян. Случилось, однако, что вскоре после этого прибыл в Катанию минорит, которого звали братом Николо да Нарни. Хотя он имел вид настоящего святоши, носил башмаки с деревянными подметками, похожие на тюремные колодки, и кожаный нагрудник на рясе и хотя он был полон ханжества и лицемерия, тем не менее он был красивым и хорошо сложенным юношей. Этот монах изучил богословие в Перуджии и стал не только славным знатоком францисканского учения, но и знаменитым проповедником; кроме того, согласно его собственному утверждению, он был прежде учеником святого Бернардина, от которого, как говорил, получил некие реликвии, чрез чудесную силу которых бог явил и являет ему постоянно многие чудеса. По этим причинам, а также благодаря благоговейному отношению всех к его ордену проповеди его вызывали огромное стечение народа. И так случилось, что однажды утром во время обычной проповеди он увидел в толпе женщин мадонну Агату, показавшуюся ему рубином в оправе из множества белоснежных жемчужин; поглядывая на нее по временам искоса, но ни на мгновение не прерывая своей речи, он не раз говорил себе, что можно будет назвать счастливцем того, кто заслужит любовь столь прелестной женщины. Агата, как это обыкновенно бывает, когда слушают проповедь, все время смотрела в упор на проповедника, который показался ей необычайно красивым; и ее чувственность заставляла ее втайне желать, чтобы муж ее был таким же красивым, как проповедник; она подумала также, а потом и решила пойти к нему на исповедь. Приняв это решение, она направилась к монаху, как только увидела, что тот сходит с кафедры, и попросила его назначить ей время для исповеди. Монах, в глубине души испытавший величайшее удовольствие, чтобы не обнаружить своих позорных помыслов, ответил, что исповедь не входит в его обязанности. На это дама возразила:
— Но, может быть, ради моего мужа, магистра Роджеро, вы согласитесь сделать исключение в мою пользу!
Монах ответил:
— Так как вы супруга нашего уполномоченного, то из уважения к нему я охотно вас выслушаю.
Затем они отошли в сторону, и, после того как монах занял место, полагающееся исповеднику, дама, опустившись перед ним на колени, начала исповедоваться в обычном порядке; перечислив часть своих грехов и начав рассказывать затем о безмерной ревности мужа, она попросила монаха как милости, чтобы он своей благодатной силой навсегда изгнал из головы мужа эти бредни; она думала, впрочем, что недуг этот, пожалуй, можно исцелить теми самыми травами или пластырями, которыми муж ее лечит своих больных.
Монах при этом предложении снова возликовал. Ему показалось, что благоприятная судьба сама открывает ему доступ к желанному пути, и, успокоив даму искусными словами, он дал ей следующий ответ:
— Дочь моя, не приходится удивляться, что твой муж так сильно тебя ревнует; если бы было иначе, ни я, ни кто другой не счел бы его благоразумным; и не следует винить его за это, так как виновата здесь одна лишь природа, наделившая тебя такой ангельской красотой, что никак невозможно обладать ею, не ревнуя.
Дама, улыбнувшись на эти слова, нашла, что ей уже пора вернуться к ожидавшим ее спутницам, и, выслушав еще несколько ласковых слов, попросила монаха дать ей отпущение грехов. Тот, глубоко вздохнув и обратившись к ней с благочестивым видом, ответил так:
— Дочь моя, никто, будучи сам связан, не может разрешить от уз другого; так как ты связала меня в столь краткий срок, то без твоей помощи я не властен избавить от них ни тебя, ни себя.
Молодая дама, будучи сицильянкой, без труда разобралась в этой немудреной притче, которая понравилась ей, потому что видеть плененным этого красивого монаха доставляло ей величайшее удовольствие. Однако она порядочно удивилась тому, что монахи занимаются такими делами. Будучи в очень нежном возрасте и строго охраняемая мужем, она не только никогда не общалась с монахами, но и была твердо уверена, что принятие монашества для мужчины — все равно что оскопление для цыпленка. Убедившись теперь в том, что этот монах был петухом, а не каплуном, молодая женщина почувствовала такое сильное желание, какого еще не знала прежде, и, решив отдать монаху свою любовь, она ответила:
— Отец мой, предоставьте скорбеть мне, ибо, придя сюда свободной, я уйду порабощенной вами и любовью.
Монах в несказанном восторге ответил ей:
— Итак, раз желания наши столь согласны, не сможешь ли ты придумать способ, как бы, одновременно выйдя из сурового заточения, мы могли насладиться нашей цветущей юностью?
На это она ответила, что охотно поступила бы так, будь то в ее власти; однако затем прибавила:
— Мне сейчас пришло в голову, что мы, несмотря на крайнюю ревность моего мужа, все же сможем осуществить наше намерение. Раз в месяц у меня бывают такие сильные сердечные припадки, что я почти лишаюсь чувств, и никакие советы врачей до сих пор не оказали мне ни малейшей помощи; старые же женщины говорят, что это проистекает от матки: они говорят, что я молода и способна быть матерью, а между тем старость моего мужа лишает меня этой возможности. Поэтому мне пришла мысль — в один из тех дней, когда он отправится к какому-нибудь своему больному за город, представиться, будто я захворала своей обычной болезнью, и тотчас же послать за вами, прося принести мне что-нибудь из реликвий святого Гриффона; будьте же наготове, чтобы прийти с ними ко мне тайно, и с помощью одной из моих девушек, крайне мне преданной, мы сойдемся вдвоем к полному нашему удовольствию.
Монах сказал весело:
— Дочь моя, да благословит тебя бог за то, что ты так хорошо это придумала, и я полагаю, что твой замысел следует исполнить; а я приведу с собой товарища, который, снисходя к положению вещей, позаботится о том, чтобы твоя верная служанка не оставалась тоже без дела.
И, приняв это решение, они расстались, страстно и влюбленно вздыхая. Возвратившись домой, дама открыла служанке то, о чем, к их общей радости, она уговорилась со священником. Служанка, крайне обрадованная этим известием, ответила, что всегда готова исполнить любое приказание госпожи. Судьба благоприятствовала любовникам. Как и предвидела дама, магистр Роджеро должен был отправиться к больному и выехал на следующее утро из города; и, чтобы не откладывать дела, жена его прикинулась одержимой своим обычным недугом и стала призывать на помощь святого Гриффона. Тогда девушка подала ей совет:
— Почему бы вам не послать за его святыми мощами, столь всеми чтимыми?
Как между ними было условлено, дама обернулась к служанке и, делая вид, что говорит с трудом, ответила:
— Конечно, я прошу тебя за ними послать.
На это девушка сочувственно сказала:
— Я сама пойду за ними.
И, поспешно выйдя из дому, она разыскала монаха и передала ему то, что было приказано; он же тотчас отправился в путь, взяв с собой, как обещал, одного из своих товарищей, молодого и весьма к такому делу пригодного. Брат Николо вошел в комнату дамы и почтительно приблизился к постели, на которой та лежала в одиночестве, любовно его ожидая. С величайшей скромностью приветствовав монаха, молодая женщина сказала ему:
— Отец, помолитесь за меня богу и святому Гриффону.
На это монах отвечал:
— Да удостоит меня того создатель, однако и вам с вашей стороны надлежит приступить к сему с благоговением, и если вы пожелали причаститься его благодати чрез посредство чудесной силы мощей, мною принесенных, то сначала нам следует с сокрушенной душой приступить к святой исповеди, ибо если дух свят, то скорее может исцелиться и плоть.
В ответ ему дама промолвила:
— Не иначе думала и я; иного желания я не имею и крайне прошу вас об этом.
После того как дама сказала это и под приличным предлогом удалила всех находившихся в ее комнате, за исключением служанки и второго монаха, они плотно заперлись, чтобы никто не помешал им, и оба брата безудержно устремились в объятия своих любовниц. Брат Николо взобрался на кровать и, считая себя, по-видимому, в полной безопасности, снял подштанники, чтобы дать свободу ногам, и сунул их под подушку; затем, обнявшись с прекрасной дамой, он приступил с ней к вожделенной охоте. Продержав долго свою легавую на привязи, он из одного логова выгнал подряд двух зайцев; когда же он оттащил собаку, чтобы пустить ее за третьим, они вдруг услышали, как магистр Роджеро, возвратившийся уже от больного, подъехал на лошади к крыльцу дома. Монах с величайшей поспешностью вскочил с кровати и был так сражен страхом и огорчением, что совершенно забыл спрятать штаны, брошенные на кровати; служанка, тоже не без неудовольствия оторвавшаяся от начатой работы, открыла дверь и позвала ожидавших в зале, сказав им, что госпожа ее по милости божьей почти совсем исцелилась; и, когда все прославили и возблагодарили бога и святого Гриффона, она, к большому их удовольствию, позволила им войти.
Магистр Роджеро, войдя тем временем в комнату и увидев необычайное зрелище, был не менее огорчен тем, что монахи повадились ходить к нему в дом, чем новым припадком своей милой жены. Она же, увидев, что он изменился в лице, сказала:
— Супруг мой, поистине я была бы уже мертвой, если бы наш отец проповедник не помог мне мощами святого Гриффона: когда он приложил их мне к сердцу, я сразу избавилась от всех моих страданий; совсем так же потоки воды гасят слабый огонек.
Доверчивый муж, услышав, что найдено спасительное средство от столь неизлечимого недуга, немало тому обрадовался и, воздав хвалу богу и святому Гриффону, обратился к монаху, без конца благодаря его за оказанную помощь. Наконец после многих благочестивых речей монах распростился с хозяевами дома и с честью удалился вместе со своим товарищем. По дороге, чувствуя, что добрый пес его поминутно вырывается на свободу, он вспомнил, что забыл цепь на кровати, и, сильно огорченный этим, обратился к спутнику и рассказал о случившемся. Товарищ, вполне успокоив монаха указанием на то, что служанка первая найдет ее и спрячет, уже почти смеясь, прибавил следующее:
— Господин мой, ваше поведение ясно показывает, что вы не привыкли стеснять себя и, где бы ни находились, готовы дать полную волю вашему псу, быть может, следуя в этом примеру доминиканцев, которые никогда не держат своих собак на цепи; однако, хотя охота их и весьма добычлива, все же собаки, посаженные на привязь, горячее и на охоте бывают более хваткими.
На это монах ответил:
— Ты говоришь правду, но дай бог, чтобы допущенная мною неосторожность не принесла мне позора и поругания. Ну а ты как поступил с добычей, которую я оставил в твоих когтях? Про моего ястреба я знаю, что он в один полег поймал двух куропаток и собирался пуститься за третьей, но тут подоспел магистр, и ястреб сломал себе шею.
Товарищ ответил:
— Хоть я и не кузнец, однако прилагал все силы, чтобы с одного накала сделать два гвоздя; один был уже готов, а другому, пожалуй, оставалось лишь насадить головку, когда служанка — будь проклят этот час — сказала: «Хозяин у ворот!» Вот причина, почему, не окончив дела, я направился туда, где были вы.
— Ах, кабы с помощью божьей, — сказал монах, — вернуться мне к прерванной охоте, а тебе, когда вновь почувствуешь к тому влечение, заняться изготовлением гвоздей сотнями!
Поделиться книгой: