Помоги проекту - поделись книгой:
Степан отпустил его, отправился налаживать поленницу, а через час пришел к забившемуся в угол двора брату.
— Федька! Айда на Волгу. Верша там, поди, полна рыбой.
И хотя радостное утреннее настроение исчезло, Федя согласился — на Волгу его всегда тянуло.
— Мамка сказала, чтоб Никиту взяли, — буркнул он. Степан удивленно посмотрел на брата: вот, оказывается, тот уже с разрешением шел.
— Чего ж ты тогда на меня набросился? — еще раз повторил он.
Федя не ответил, а закричал в сторону небольшого домика:
— Никита! Никита! Пошли с нами на Волгу. Мамка сказала. — Показался невысокий, но крепкий парень, дворовый человек Ушаковых, лет шестнадцати, с топором в руках, постоял, кивнул и нырнул в сарай…
Дорога к Волге была красивой, зеленой и ароматной, но уже не такой радостной и звучащей, как раньше. Никита почувствовал, что между братьями черная кошка пробежала, и старался их развлечь рассказами про свои успехи в рыбной ловле.
— Я намедни сома во-от такого поймал в Жидогости.
Братья улыбнулись, но возражать не стали, хотя Никита развел руки на всю ширину. В их любимой и теплой речке водилось все: и караси, и окуни, и щуки, и сомы, правда, может, и не такие, каким хвастался Никита.
В Хопылеве у отца была своя лодка, которую вытаскивали и оставляли для надзора у избенки бывшего петровского морского служителя деда Василия. Василий же на костыле и деревяшке умудрялся подниматься на горку возле монастыря и зажигать костер в ночное время, чтобы идущие по Волге ладьи, лодки, дощаники, каюки и другие речные суда не наткнулись на длинную и узкую отмель, намытую за церковью Богоявления. Говорил он, что на сей пост его поставил сам Петр Великий, когда проезжал по Волге и увидел одноногого моряка, что просил милостыню у монастырских ворот в Богоявленском. Вот тогда-то и указал Петр на этот холм и повелел жечь ему ночной костер для «ориентации судов». Правдой был сей рассказ или выдумкой, никто ни в Бурнакове, ни в Хопылеве, ни даже в самом Романово-Борисоглебске не знал. Однако три рубля ежегодно петровскому мореходу выплачивали. За что? Кто постановил? Не знали, но и отменять приказ не собирались. И горел над приволжской кручей от апрельских весенних дней до первой шуги знакомый всем кормчим, вожакам-лоцманам, бурлакам костер.
Находившись вдоволь на веслах, собрав улов с поставленных вчера Никитой и Федей вершей, братья вытащили лодку перед избенкой деда Василия и, насобирав кучу хвороста и сучьев, поднялись к нему на кручу.
Бывший петровский моряк уже затеял костер, подложил сухого мха, сена под маленькие веточки, умостил рядом кресало, камни и трут и с нетерпением поглядывал на небо, ожидая, когда загорится вечерняя звезда.
Федя, десятки раз бывавший на этом холме, с удовольствием разместился рядом с ночным дозорным.
— Деда, расскажи, како ты при Гангуте сражался, како шведа пленял.
Тот, однако, не спешил, он все еще про себя доспаривал со старообрядцем, коих много было на той стороне Волги.
— Он мне вот говорит, что табак — зелье бесовское и уста им осквернять нельзя. Кто трубку в себя пихает, тот сам себя осуждает.
— Слушай ты их, дед! Они, козлы старые, ничего в новом мире не смыслят, — перебил его Степан.
— Не-е, ты их не осуждай, они грамотно и красиво по старым книгам рассказывают.
— Ну так каждый может научиться, — не отставал Степан.
— Не-е, над старцем не смейся, ноне старец былое славит и правоту возвращает.
— Вот же, сам только на них ругался, — хохотнул Степан. Дед Василий рассердился, не захотел более с ним разговаривать и обернулся к Феде:
— Слушай, я тебе старинную историю расскажу.
Историю эту о российском матросе Федя слушал уже не однажды, но дед добавлял к ней неслыханные ранее подробности, чем превращал ее каждый раз в новую сказку. Рассказывал дед Василий на разные голоса с остановками и оглядыванием слушателей, ища отклика.
— Так вот, поведаю я вам историю о российском матро-зе Василии Кариотском и о прекрасной королеве Ираклии Флоренской земли. Василий-то Кариотский родом был из Российских Европий, на морскую службу поступил, стал матрозом. Вначале прозывали его на корабле, и прозывали зело нелестно, но он учился много и упорно и все мореходное дело изучил. То было отмечено, — обвел всех взглядом, как бы ища подтверждения, что ревностная служба замечается, — и его направили за науки и услуги в Голландию, для овладения знаниями арихметическими и разными навыками. А там его и Цесарь заприметил, пригласил к себе российского матроза.
— Ну а не ты ли это сам был? — хитро подмигнул Степан.
— Помолчи, то мог быть любой русский матроз, храбрый и умелый, а кто был тот, то будет ведомо. Так вот… приехал он во дворец к Цесарю. И был принят Цесарем с великой славой, подобно яко некоторый царевич… Василий нанял себе в лакеи пятьдесят человек, которым надел ливреи с весьма богатым убором, карету приказал заложить золотокованую, и Цесарь, — поднял вверх палец дед Василий, — повелел министрам, а потом и камергерам неотступно быть при Василии. Цесарь стал сажать российского матроза кушать, Василий отговаривался. Тогда Цесарь и рече: почто напрасно отговариваешься? Понеже я вижу у тебя разума достаточно, изволь садиться. Во как за матрозом ухаживал!
Дед Василий вскочил, проскакал на култышке к обрыву и осмотрел горизонт: не загорелась еще звезда?
— Вот так он и жил, пока не попал на остров неведомый, в крушение. А на том острове непроходимый лес и великие трясины. Российский матроз попал туда, и пошел по берегу моря, и нашел тропу в лесу, яко хождение человеческое, а не зверское. Там он и увидел разбойников, играющих в разные игры и музыки, пьяных.
Солнце садилось в красные тучки, ветрено будет завтра — потянулись над Волгой уточки, накапливался в лощинах туман, а петровский служитель рассказывал невероятные истории, приключившиеся с русским матросом: о том, как разбойники сделали его, молодца удалого и острого умом, своим атаманом, и о том, как захватили они казну, и товары, и флорентийскую королеву, которая влюбилась в Василия. И о том, как влюбился в нее Василий.
— Спорили разбойники из-за нее, кому она достанется, и порешили, что порубят на части, чтобы никому не досталась, да и самого Василия решили порубить и разделать на пирожное. Но Василий их перехитрил. Он в королеву хоть и влюбился, но сделал вид, что она ему безразлична. Плюнул и вон пошел! А разбойников уверил, что знает волшебный заговор, как захватить богатый корабль, коего не было. Сам же королеву похитил — увез.
Дед Василий еще раз посмотрел на небо, взял кресало и ударил по кремню.
— Ту флорентийскую царевну снова пленницей взяли, а Василия чуть снова не погубили, но он скрылся. А флорентийская королева верность Василию сохранила, хотя ее подвенечное платье надеть заставляли.
Петровский страж ударил по камню, искры брызнули, трут затлел, и он поднял его вверх.
— Она платья подвенечного не надела и в черном платье поехала в кирху, где в бродячем арфисте и узнала Василия. Взяла она его за руку и посадила в карету, и повелела поворотить да ехать во дворец! Оженились. Там он и правит по сей день.
Дед Василий дунул в трут и ткнул его в сухую траву. Огонь вспыхнул, и костер обозначил путь тихо скользящей по Волге барке.
Отец творил вечернюю молитву долго и не терпел, если кто его прерывал. Молился он, чтобы Бог даровал ему и его семье жизнь праведную, молился за своих бывших сослуживцев-преображенцев, за их здоровье, молился за императрицу Елизавету, за Отечество российское. Ну, и конечно, за брата своего Ивана, ушедшего в монахи. Он одобрял его решение, но не нравилось ему, как преображенцу, что сделал брат это тайно. Жена же говорила, что то воля Божия, и тут он соглашался. Параскева Никитична в другой горнице читала из молитвослова молитвы с детьми, иногда объясняла им непонятное или обещала рассказать после моления.
В тот вечер тихо постучали в двери. Отец за закрытой дверью не слышал, а мать шепнула Феде:
— Поди, открой. Кого нам Бог послал на ночь?
В проеме стояли два монаха. Который постарше, перекрестился и сказал:
— Спроси у батюшки, отрок, можно ли заночевать двум странствующим?
Но уже подошла мать и захлопотала:
— Заходите, заходите, люди добрые, вот закончим молитву, и ужинать накрою.
— Нам, матушка, ничего не надо: мы сыты Божиим благоволением. А молитву вместе с вами учиним.
Монахи зашли, положили котомочки и посохи на лавку и упали на колени перед образами.
Молились долго и встали, когда из спальни вышел Федор Игнатьевич. Увидел гостей, обрадовался, посадил за стол, сел сам, гости от ужина отказались, попросили лишь квасу испить.
— Куда и откуда путь держите и за какой надобностью? — поинтересовался отец.
Старший странник степенно погладил бороду, ответствовал:
— Имею послушание по нашей святой земле до Бел озера и оттуда получить послание в Троице-Сергиеву лавру.
— Ну, оттуда и идете?
— Я оттуда, а сей юноша, — он кивнул в сторону еще безбородого спутника, — выбирает себе пустынное монастырское пристанище, где бы ему Богу служить надобно.
— Батя, — не решаясь обратиться прямо к монаху, спросил Федя, — а пошто он землю нашу святой называет, ведь она там, — он показал рукой на юг, — святая-то, вокруг града Иерусалима.
— Дак пусть тебе он и скажет: как мыслит, — обратил взор к монаху отец.
— Вот и знай отрок, что Русь Святая засветилась огнем из тех мест, где зажег факел великий наш преподобный отче Сергий, именуемый Радонежским. Знаешь ли ты что об этом святом?
Федор знал, ибо отец ему рассказывал о его непрестанных молитвах, что совершал тот в лесу, где строил храм и келью. Знал, что, будучи отроком Варфоломеем до монашества, он встретил в лесу светоносного странника. Знал, что приходил к нему в монашескую пустынь медведь и не тронул, а потом собрались вокруг него молитвенные люди — монахи. Сказал об этом страннику. Тот покивал головой.
— Вот и идем мы оттуда, из Сергиева Посада из самой Лавры. И в Хотьково были — там его родители упокоились. А затем мы в город Переяслав прибыли, в его храмах молились.
Отец перебил:
— А еще Федор и Иван, вы знать должны, что преподобный Сергий благословил князя Димитрия на битву с агарянами татарскими и еще двух иноков Пересвета и Ослябю отправил с ним. Сам помолился за победу. Ту битву князь выиграл, а мы от басурманского ига с тех пор освободились.
Монах согласно кивнул:
— Да, то знать надо.
И уже как бы продолжая воинскую тему, добавил про город Переяслав, что там жил князь Александр, прозванный за победу над свеями Невским. Отец и тут добавил, что на Чудском озере князь Александр Невский латинских тевтонских рыцарей разгромил, и за эту его беспощадную борьбу с латинской папской заразой, за отстаивание Отечества, его на Руси и признали святым. А он к его мощам в Петербурге прикладывался, будучи в Преображенском полку, ибо Петр-государь честные останки князя привез и оставил в храме Петербургском навсегда, ибо там, на Неве, он свою первую победу и совершил. Монах с уважением посмотрел на отца и дальше продолжил рассказ про город Ростов, про святого Димитрия Ростовского, про то, что им там написана лежащая в горнице на столе книга «Четьи-Минеи», то есть сказания и истории о святых людях. Федя все больше дивился, что в каждом посаде, в каждом городе, рядом с ними, а значит и по всей Руси, жили такие знатные и даже святые люди. Значит, отовсюду могут быть на Руси витязи и праведники. Монах согласился: на то она и Русь святая кругом, и ее хранить и беречь надо, не отдавать на поругание иноземцам. Вот недалеко от этих мест жил и молился истинный защитник Православия и Руси. То был необычный и прозорливый святой монах Иринарх, что тридцать лет провел в заточении, или, как он говорил, «в затворе», навесив на себя вериги, то есть, железа, цепи, кресты тяжелые.
— А пошто это он так себя угнетал? — опять спросил Федя.
— Да, чтобы хоть часть страданий Господа нашего на себе испытать и почувствовать и молиться во его славу и за нашу душу. И за то Бог дал ему силу прозрения. И он предсказал царю Московскому из рода Шуйских, что на Русь нападут ляхи и литвины — латинцы всякие. Царь однако не внял. Началась великая смута, и латиняне вошли в земли московские и своего короля на кремлевский престол посадили. И Гришку Отрепьева, что себя погибшим царевичем Дмитрием назвал. Тогда очнулись и в Нижнем Новгороде — ополчение собрали на освобождение Москвы. В ваш Рыбинск и Ярославль ополчение еще в некоей худости прибыло. И прослышали воины, да то еще не воины были, а люди добровольные, что тут, в монастыре на Устье, проживает известный на Руси монах Иринарх — провидец и великий молитвенник за Русь. И тогда, — монах специально остановил речь, чтобы все понимали важность содеянного в те годы и что в его рассказе главное, — предводители ополчения князь Дмитрий Пожарский и купец Козьма Минин к Иринарху приехали за благословением. Тот благословил их, как Сергий Радонежский князя Димитрия, и крест дал на освобождение Москвы от супостатов. Тогда они ее освободили, короля чужеземного из Кремля выгнали, и князь Пожарский привез Иринарху крест обратно с благодарностью.
— Батя, — с надеждой сказал Федя, — поедем, встретимся с тем монахом — попросим благословения. Он ведь недалеко от нас живет.
— Нет, отрок, — покачал головой монах, — тот Иринарх давно почил во Бозе, но келья его есть, и там лежат вериги, кои у всех, кто видит сии железа, страх и восторг вызывают. Ибо обычная человеческая природа сии тяжести выдержать не может.
Отец тоже задумался о необычной судьбе монаха и потом кивнул Феде и Ивану:
— А вот мы с вами и съездим в сие памятное и славное место, помолимся и в келью столь славного подвижника зайдем. Пусть вас его подвиг наставит на путь правильный.
Монахи еще долго рассказывали о святых местах Рыбинска, Ярославля, Белозерья, а Федя дивился и радовался, сколь славна Земля Русская, сколь красно она украшена и сколь много славных людей на ней жили.
Ночью ему снились странники, идущие по дорогам. Один из них в святом одеянии и с сиянием над головой помахал Феде, вроде бы позвал с собой. А он и пошел за ним.
После первого смотра сыновей в герольдии Федор Игнатьевич решил им показать Петербург. Ему не терпелось взглянуть на места, где прошла его гвардейская молодость, мать же хотела с пристрастием осмотреть петербургские лавки. Конечно, только осмотреть, ибо рассчитывать на большие покупки не приходилось после дорогостоящей поездки, затрат на еду и на корм для лошадей. Степан хотел увидеть оружие и развод караулов, о которых рассказывал отец, а младший Федя непременно желал узреть море и корабли.
Петербург его, конечно, поразил размахом своим, пышными каретами, возками, кибитками, что сновали туда и сюда вдоль улиц. Но особенно восхитился Федя, когда увидел на Неве тихо прошедшую под парусами яхту. Она вышла из туманной дымки от Петропавловской крепости и медленно скрылась за одним из островов. Море он так и не узрел, далеко надо было ехать, отец не захотел.
— Пойдем сегодня в Александро-Невскую лавру, — сказал он в ответ на просьбу Федора. — Повидаем хоть этого несчастного, — проворчал, взглянув на мать. Та промолчала, а Федор догадался, что пойдут к Ивану Игнатьевичу, о коем в доме часто заводили разговоры…
Когда вступили в главный собор Лавры, все как-то уменьшились в росте, притихли, поставили свечи во здравие и за упокой.
— Где тут Ушаков Иван служит? — обратился отец к приглядывающему за порядком монаху.
— У нас такого нету.
— Как нет, он тут с позволения императрицы у вас пострижен.
— А каково имя-то принял? Не Федор?
— Федор, кажется.
— Ну так ему досаждать не велено. И ныне он при деле богоугодном.
— А что за дело-то?
— Он при кружке подношений. А вы кто ему будете?
— Я брат родной, а это его племянники.
— Ну, то дело другое, — монах оглянулся по сторонам. — У кружки его сама императрица поставила. Он сие дело свято исполняет, и народ к нему валом валит. А нашито отцы и взревновали.
— Пошто народ-то идет? — с удивлением осведомился отец. — Аль святость в нем невидимая ранее появилась? — робко уже пошутил.
— Святой он! Святой! — с убеждением отвечал монах. — Подлинное благоговение вызывает у прихожан постным своим видом и добродетелями. Он в постоянном посту, молитвах и делах время проводит; сказывали, сам цесаревич Петр, — чернец поднял вверх ладони и значительно посмотрел на начинающих робеть родственников, — Петр Федорович говаривал: в Александро-Невской лавре один монах — Ушаков! Пойдемте, я вас к нему отведу.
Он повел их к тому месту, где были прикреплены кружки для пожертвований, и вполголоса продолжал:
— Отцу Федору это дорого стоило. А его бессребреничество привело к тому, что все монетки до одной из пожертвований шли в казну церковную. И народ почувствовал, что сему монаху можно довериться. И шли к нему мужи с женами и детьми и просили, как быть им с детьми, в миру живущими. Он отказывался советы давать, отсылал к учителям монастырским, однако его вера убеждала и заповеди призывали: «Требующим от тебя помощи — не отврати». А так как живущие в нашей обители люди ученые сие видывали, то и начали вменять ему в обиду, что, миновав их, людей ученых, миряне идут к простому старцу, и от этих-то монахов к нему зависть и ненависть. Они даже к митрополиту самому обратились, и тот запретил вход всем, кто говорил, что — к Федору.
— Вот он! — с почтением кивнул головой монах на высокого худого чернеца, читающего негромкую молитву. Верующие, среди которых было особенно много молодых женщин, кланялись в такт его размеренному голосу. По окончании молитвы одни стали развязывать узелки, расстегивать карманы и кошельки, доставая оттуда монеты, другие сразу потянулись к кружкам, бросая туда зажатые в кулаке пятаки. Чернец поклонился людям и, выпрямляясь, встретился взглядом с Ушаковыми.
— Вот и хорошо, что пришли в храм Божий помолиться, — по-доброму, будто и не расставались, сказал он. — Пойдемте ко мне в келью, орешков детям дам, для белок припас. — И зашагал неторопливо через двор к крайнему каменному строению. Стоявшему у входа и не пропускавшему их внутрь монаху сурово сказал:
— Сродственники. Брат мой родной с детьми.
Монах в нерешительности огляделся и махнул рукой. Когда зашли в келью, Федя поежился, — было прохладно и пусто, лишь в углу стоял сбитый из досок топчан да в другом висела икона с лампадой.
— Хорошо, что пришли, — повторил Иван, — попрощаемся, ухожу я в Саровскую пустынь.
Мать всплеснула руками, из глаз ее катились слезы. Отец сурово взглянул на нее, хмурясь, спросил:
— Что ты там, в той пустыни, не видал? — и обвел руками келью. — Чем у тебя тут не пустынь?
— То верно, везде можно людям служить. Но собрал я, брат мой, духовное братство из многих людей и со своими духовными учениками и ученицами, холостыми мужами, вдовами и девицами, отправляюсь туда на покаяние и поклонение. Некоторые из них у Святейшего Синода даже исходатайствовали разводы, чтобы с нами поехать.
— Где та пустынь-то? — спросил отец.
— За Арзамасом в дремучих лесах, — объяснил Иван и обратился к младшему Феде: — Кем же ты будешь после герольдического смотра?
Тот зарделся и прошептал:
Поделиться книгой: