Эшарт ожидал увидеть хотя бы намек на протест, но Родгар казался совершенно спокойным.

— Я был бы очень доволен, если бы тебе удалось это устроить.

Ощущая глубокое разочарование, Эш повернулся и направился в свою комнату. Родгар не проявил никаких чувств ни тогда, когда увидел ребенка и мисс Смит, ни в тот момент, когда он намекнул ему, что владеет грозным оружием. Это раздражало, но и возбуждало его. До сих пор он не сознавал, как сильна его жажда превратить их споры в открытый бой.

Эшарта всегда воспитывали в духе ненависти к Маллоренам, его врагам, злобным и хитрым, которых надо уничтожить, в глазах его бабушки они были причиной смерти не только ее дочери, но и ее мужа, а возможно, и двух ее сыновей. Если бы она могла, она бы обвинила их даже в смерти тети Гарриет, умершей от оспы. Скорее всего это лишено каких-либо оснований, но предложение смягчиться вызывало у старушки бурю гнева и обиды, а Родгар, уж конечно, не был святым мучеником.

Можно ли доверять его стремлению к миру? Доказательством могла бы послужить его готовность разобраться в деле, в котором замешана Молли, но только для этого потребовались бы переговоры не менее сложные и осторожные, чем для заключения Парижского мира, походившего, по замечанию Джона Уилкса, на заключение мира с Богом.

Брайт Маллорен вышел из Гобеленовой комнаты и обнаружил своего брата в состоянии необычной задумчивости.

— Он ускользнул целым и невредимым?

— Безусловно. — Родгар повел брата в свой кабинет. — Как ты думаешь, зачем он приехал?

— Вероятно, чтобы повидаться с тетушками?

— Если бы я знал, что ему нужен всего лишь предлог, я бы давным-давно предоставил его. Нет, что-то изменилось. Вопрос в том, как мы воспользуемся представившимся случаем.

— Ты собираешься сделать из него добродетельного человека?

— Меня мало интересует его добродетель. Я хочу сделать из него настоящего кузена.

— Бей, некоторые семейные раны не заживают.

— Разве для Маллорена не все возможно?

— Нет, — отрезал Брайт.

Родгар улыбнулся и пожал плечами:

— Может быть, но стоит попробовать. Так чем же мы можем удержать его?

— Тем же, что привело его сюда. А в чем, собственно, дело?

— Интересно, не так ли? Я подозреваю, что у него есть какие-то документы, которые, как он думает, послужат колючей омеловой ветвью.

— Омеловой, не оливковой? Родгар покачал головой:

— Я так старался дать тебе хорошее образование! Бальдр, северный бог света, был неуязвим для любого оружия, кроме того, что было сделано из омелы. Когда Локи, бог раздора, обнаружил слабое место Бальдра, он воспользовался омелой, чтобы убить его.

Рука Брайта дернулась к бедру, словно надеясь найти там рукоятку меча.

— Ты думаешь, Локи приходит с оружием, способным убить тебя? Это действительно так?

— Интересный вопрос.

— Бей!

Родгар улыбнулся:

— Я только пытаюсь избавить тебя от излишнего беспокойства. Ему это не удастся.

— Эшарт в некоторых вещах ненадежен, но что касается пустых угроз — это не в его характере.

— Будем надеяться на лучшее. Поскольку у меня нет желания убивать кузена, мы должны заставить его полюбить нас.

— О чем ты, Бог с тобой!

— Кстати, что ты думаешь о мисс Смит?

Казалось, Брайту не слишком понравилось, что Родгар переменил тему.

— Полагаешь, она сообщница Эшарта?

— Если и так, она прекрасно изображает его противницу. Их стычка показалась мне очень интересной. Не сыграть ли мне роль Купидона?

— Эшарт и нанятая компаньонка?

— Она, по-видимому, дочь морского офицера.

— Не все ли равно? Родгар поцокал языком.

— Уж тебе-то следовало бы знать, что хорошая жена дороже изумрудов, а личные качества значат больше, чем аристократическая родословная и богатое приданое.

— И это говорит человек, женившийся на знатной леди, которой принадлежат огромные владения на севере Англии!

— Думаешь, мне было легко выбрать? Между прочим, в следующем году мы празднуем Рождество в Йоркшире.

Брайт содрогнулся.

— В таком случае моя семья проведет его в нашем собственном доме, на юге.

— Как пожелаешь. Если верить леди Талии, Эшарт и мисс Смит уже помолвлены.

Брайт изумленно посмотрел на него.

— Боюсь, она немного не в своем уме.

— Только тогда, когда ей это зачем-то нужно. А вот то, что они не кажутся влюбленными, вполне очевидно, зато это дает Эшарту повод сколь угодно долго оставаться здесь. Не это ли его единственная цель? Еще одна тайна среди прочих праздничных развлечений. Замечательно, как ты думаешь?

Но Брайт Маллорен вовсе не склонен был тратить свои силы на разгадывание очередных семейных тайн и поэтому предпочел не заметить вопрос брата.

Глава 17

Как только Дженива и Талия добрались до своей комнаты, старая леди тяжело опустилась в кресло. Реджина бросилась к ней, подставила под ноги скамеечку и засуетилась.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Дженива. Талия вздохнула:

— Превосходно для моего возраста, дорогая и я в восхищении от общества. Милый Беовулф! Я привезла ему абрикосовые цукаты, и его тронуло, что я не забыла о них.

Да, вполне вероятно. Родгар с искренней теплотой относился к своей семье, но все равно оставался Черным Маркизом. Это он скрестил мечи с Эшартом, и Дженива не могла забыть, что он кого-то убил.

— Талия, вы не знаете, о чем говорили Родгар и Эшарт там, внизу? Ну, о правде и порохе…

— Нет, дорогая, откуда мне знать? К тому же правда — очень неопределенная вещь.

— Но не порох. Вспомните Гая Фокса.

— Его остановили, дорогая, и все кончилось хорошо. Ты не должна беспокоиться о таких вещах, пусть мужчины сами разберутся. А теперь я лягу спать, а ты иди и повеселись.

— Я не могу, потому что…

— Ну-ну, твое положение компаньонки всего лишь фикция, ты здесь для того, чтобы получать удовольствие и, — с мечтательной улыбкой добавила Талия, — проводить больше времени с дорогим Эшартом.

«Дорогим Эшартом»! Черт бы его побрал:

— Талия, я тоже устала. День выдался такой длинный, а я плохо спала прошлой ночью…

Талия надула губы.

— Ну ладно, ладно! Но впредь я не позволю тебе прятаться или топтаться вокруг меня и Калли!

— Не буду. — Дженива не лгала, она бы заплатила гинею, чтобы хотя бы минуту побыть одной.

— А что это за ящичек, дорогая?

— В нем лежит мой вертеп. Это итальянское изображение Рождества — хлев и фигурки. Моя семья всегда, где бы мы ни находились, устанавливала его на Рождество.

«Мы». То, что включало в себя это слово, ушло навсегда.

— Значит, ты должна поставить его здесь, дорогая! Дженива невольно улыбнулась:

— Признаюсь, я на это очень надеялась.

Хотя всего несколько минут назад Талия заявляла о своей усталости, она тут же проворно встала с кресла и подошла к ящичку.

— Отлично. Мне хочется посмотреть!

Она нетерпеливо, словно ребенок, ждала, пока Дженива повернет ключ и поднимет крышку. Как всегда, нескрываемая радость Талии оказалась заразительной и развеяла не покидавшую ее компаньонку тревогу.

Дженива взяла лежавшую сверху ткань и развернула ее.

— Моя мать называла это цветами на снегу. Когда-то покрывало было великолепно, но теперь оно имеет жалкий вид.

Дженива нарочно употребила выражение Эстер, иногда раны для того, чтобы затянуться, должны открыться.

— У меня есть новое, то, что я вышиваю.

Она расстелила покрывало на маленьком квадратном столике. К счастью, ей удалось сделать последние стежки без пяльцев и скрыть нитки, порвавшиеся во время борьбы с Эшартом в то утро.

Эта борьба.

Этот поцелуй…

— О, теперь я вижу, что ты делала. — Талия сравнила оба покрывала, затем пощупала старое. — Совсем износилось, но это была прекрасная работа.

Джениве стало легче. Она осторожно сложила старое покрывало и отложила в сторону, затем вынула тряпочные узелочки и начала их развязывать.

— Это кусочки яслей. Сначала я должна установить их.

— Как забавно! — Талия принялась помогать Джениве складывать кусочки дерева.

— Когда была такая возможность, мы всегда устанавливали ясли на каминной полке.

— Так и поставь все туда! — Талия подвинула позолоченные часы в виде лиры на край каминной полки, и Дженива посередине нее расстелила покрывало. Ее работа не была такой же искусной, как прежняя, но золотые нити блестели в свете свечей, а цветы как будто только что распустились. Собранные ясли она поставила в центре.

Вернувшись с ячменным отваром, Реджина тут же попыталась усадить Талию обратно в кресло, но та, взяв отвар, отмахнулась от нее:

— Видишь, Реджина, мы устраиваем картину Рождества. Вертеп, как называет это Дженива.

Реджина кивнула и тут же успокоилась.

— Если я вам не нужна, миледи, можно, я пойду в детскую, посмотрю, как там наш ангелочек?

Пожилая леди отпустила ее, и Реджина ушла, а Талия вернулась к ящичку, явно желая получше все рассмотреть. Глядя на нее, Дженива вспоминала, что в детстве она сама испытывала такое же возбуждение, и улыбнулась, почувствовав что-то, напоминавшее прежнее волшебство.

— Сюда можно добавить несколько фигурок. Вы разверните, а я поставлю их на место.

Талия принялась за дело.

— О, да это бык! И как хорошо сделан! А вот овца с ягненком. Какие милые! — Талия с восторгом разворачивала одну фигурку за другой. — А что это за песня, дорогая? Рождественская?

Дженива и не замечала, что напевает песню, которую всегда пели ее родители, устанавливая вертеп. Она замялась, потому что у нее был не очень сильный голос, но затем снова запела:

«Звезда небо осветила, Лютни начали играть, И вошла в вертеп Мария, Кроткая Мария, мать, Радость людям возвещать…»

Она улыбнулась Талии.

— Песня повторяется и хорошо звучит в три голоса.

— Научи меня.

Дженива никогда не слышала, как поет Талия, но у старушки действительно оказался приятный, хотя и слабый голосок. Она быстро выучила слова, и их голоса переплетались они пели, расставляя фигурки животных. В прошлом году Дженива пела с отцом, но не хватало третьего голоса — голоса ее матери…

Талия перестала петь и взяла ее за руку.

— Милая моя бедняжка. Грустные воспоминания? Дженива не могла этого отрицать. Слезы стояли в ее глазах.