- Да, соболей, белок...

- А мы здесь за соболями ездили. К Кочергину.

- Знаю такого...

- Неодобрительно сказал он, - пошутила Лидия. - Браконьер?

- Да все тут... помаленьку...

- Пятьсот отдали за два баргузинских.

- Ну да? - искренне удивился Николай. - Ничего себе...

- А вы за сколько продаете?

- Да я-то что... Я-то не торгую. Сдаю.

- Вы удивительный человек, Коля. Не пьете, не торгуете. Нет, я серьезно! А с девушками? На танцы ходите? Деревня далеко от вас?

- Пять километров.

- А невесты есть?

- Какие там невесты... - пробормотал Николай.

Вошла Вера с бутылкой рубиновой жидкости.

- Вот, - сказала она, ставя бутылку на стол, - на бруснике.

- Это хорошо, что на бруснике, - сказала Лидия. - Ну? Николай!

Николай разлил настойку по рюмкам.

- Значит, познакомились! - Вера торжественно чокнулась с Лидией.

- Темнеет рано, - задумчиво сказала Лидия, глядя в распадок. - Рано темнеет... воют волки...

- Волков здесь нет. На том берегу волки, - сказал Николай. - За десять километров.

- А какая тишь... Дремучая, дремучая тишь... И какая у вас здесь, Николай, скука.

Лидия по ступенькам, вырытым в склоне, начала подниматься к дому. Молодые сосны качались высоко в небе, и небольшой темный домик среди них, банька в распадке, у ключа, и огороженный жердями огород за домом казались ей необыкновенно убогими. Она не могла понять, что держит здесь здорового мужика, побывавшего в городе, хотя бы и в армии.

- Да, скука, - сказала она, стоя на крыльце, - скука смертная...

- Да? - нерешительно спросил Николай, не понимая, о какой скуке она говорит. Сама Лидия - разве это скука? А как из Братска, даже из Червянки его тянет сюда, домой? А как весело пойти с собаками? А ходить целый день, а потом затопить печь в зимовье? Выпить чаю? И сам себе хозяин!

- Не, не скучно, - решительно сказал он.

- Не понимаю! - сердито сказала Лидия. - Нет! Ты ведь мужик! Тебе наверняка нужна женщина, два раза в неделю! Каждый день!

- Да это-то конечно, - Николай усмехнулся. Никогда он не думал, что может так говорить с незнакомой женщиной. А с Лидией, после того как выпили спирта на бруснике, постреляли рябчиков в распадке, он говорил легко. Это-то что ж...

- А-а! - неизвестно чему обрадовалась Лидия. - "Постучался в темное окошко - мне открыла милая моя..." А я уж со своим городским извращенным представлением - ну, извини.

Она новыми глазами глянула на него.

- Это что за птичка? - показала она на крупную пеструю птицу, подлетевшую к самому крыльцу.

- Кукша.

- Стрельнем?

- Не надо. Глупая.

- Совсем? Совсем глупая?

- Совсем.

- Да. Воздух колоссальный. Первые звездочки высыпали... Бр-р! Про-хладно. Пошли в дом.

Николай проснулся оттого, что ему вдруг стало душно, тесно. Просыпаясь, он дернулся в сторону. Ему приснилось, что он упал в берлогу и несколько медвежат ползают по нему, а где-то рядом была медведица, ее горячее дыхание было совсем близко, а он вдруг вспомнил, что он почти голый, нет даже ножа, и страх парализовал его, он никогда так не пугался. Просыпаясь, переходя все границы страха и бессилия, он застонал. И уже проснувшись, понял, что чья-то ладонь зажимает ему рот.

- Ах ты бешеный, - сердитый шепот Лидии заставил его очнуться окончательно, - ты же ее разбудишь!

Николай лежал некоторое время неподвижно, сердце колотилось где-то у горла.

- Ну и сон... - пробормотал он.

Лидия беззвучно расхохоталась. Она лежала рядом, повернувшись к нему, уткнувшись в него коленками и лбом, и ее трясло от хохота.

Николай обиделся.

- Сон такой, жуткий. Упал в берлогу, и медведица дышит.

- М-медведица... - стонала Лидия. - Р-р... - Она обхватила его за шею согнутой в локте рукой и сильно сжала. Он повернулся на бок и разомкнул ее руку, а она продолжала бороться, пытаясь опрокинуть его на спину, все еще хохоча. Она помогала себе ногами, бодалась головой, и Николай, также смеясь, удерживал ее за плечи. Вдруг ее руки обмякли, она скользнула вниз...

Николай долго сидел на крыльце. Было бело и тихо в лесу. Луна стояла чуть выше сосен и озаряла совсем пустое небо.

Он закрывал глаза, и снова ее губы горели в его губах, и он открывал глаза. Иней выбелил усы и бородку, он прижимал ладонь ко рту, иней таял, и волосы сковывало льдом. И это его веселило.

В доме было тихо, но тишина здесь была другая - чуткая. Не слышно было матери в комнате за печью - она обычно похрапывала во сне. Николай оставил валенки у порога и в носках прошел в угол кухни, где мать постелила ему на полу.

Он лежал с руками за головой, думал. Думал о том, как поедет работать в город, как будет встречаться с Лидией. Рисовались почему-то гостиничные вестибюли, вокзалы. Представлялась Лидия в соболях, в черных сапогах с тонкими каблуками, веселые люди вокруг нее. Николай пробовал в эти картины вставить и себя, но никак не получалось. Однако он не огорчался из-за этого, а только глубоко, счастливо вздохнув, повернулся на бок и проснулся уже утром, от звука мотора.

- Так это и есть хозяин? - спросил Кутузов, нахмурившись. Руки его, сжимавшие руль, побелели на косточках.

- Хозяин, хозяин! - засмеялась Лидия, и Николаю показалось, что она подмигнула ему из-за плеча Кутузова.

- Пристегнись, - сказал Кутузов.

- Зачем? - спросила Лидия капризным голосом. - Коля, ты ведь не гаишник, нет?

- Нет, он не гаишник, - сказал Кутузов. - А вот кто ты... Пристегнись! - заорал он.

- Хватит орать. - Лидия меняла интонации так легко, что Николаю вчера еще было не по себе: он как будто поскальзывался. - Не разыгрывай из себя кавказца. Прощай, Коля, - кивнула она Николаю и пристегнула ремень.

Машина, желтые "Жигули", рванула с места, на подтаявшем снегу ее несколько раз бросило задом из стороны в сторону и прочно, по дверцу, посадило, как и думал Николай, в русле весеннего ручья - знающие шофера переезжали его на первой скорости.

Когда Николай подошел к машине, Кутузов, видимо, уже переговоривший с женой, встретил его оскалом улыбки на хмуром лице.

- А ну-ка, покажи, как ты это делаешь, - сказал он.

И Лидия, влажно блеснув глазами за его плечом и как бы отдавшись Николаю улыбкой, добавила:

- Нас-то он шутя выдернет.

- А вы пристегнулись? - спросил Николай, заходя сбоку, заглядывая в салон веселыми, как показалось Лидии, яркими карими глазами, свежими, как пространство в сосновых стволах с пушистым снегом за его фигурой, вдруг подсевшей под машину. - И правильно сделали, - проговорил Николай негромко и, крякнув от напряжения, действительно шутя перевернул машину вверх колесами.

Затем он свистнул собакам и, не слушая перепуганную мать, не спеша начал спускаться в распадок, прихватив ружье и рюкзачок, которые стояли на крыльце.

Мисс Лопес помолчала и осторожно спросила:

- Ковбой?

- Вряд ли. Ковбои - пижоны. У них шляпы, сапожки... А это человек простой, природный. У него нет стремления к карьере или деньгам.

- И к женщинам.

- Ему надо найти такую же, как он сам. Любая другая для него страшна, ужасна, непонятна. Вы ведь знаете, как действует раскраска лица, например. У ваших индейцев. Татуировки. Женщины сейчас создают телесную оболочку, внутри которой прячется дьявол.

- Вам тоже не нравятся современные женщины?

- Нет, что вы! Они меня оглушают. Но мне кажется, что отношения мужчины и женщины должны быть доверчивыми, а не воинственными.

- Вы квакер?

- Наверное... Я думаю, что квакеры или мормоны не дают вашему обществу погибнуть. У вас очень уязвимая цивилизация. Вы можете погибнуть от сквозняка.

- Типун тебе на язык! - резко сказал Борис. Он всегда был западником.

Синие глаза, выгоревшая челка и юная кожа

Иногда увидишь в кино: синие глаза, выгоревшая челка и юная кожа. Впереди - парашютный ранец, сзади ранец. В воздухе распластывается. На воде мчится в обрезанной лыжей или голой пяткой рытвине, стальной хваткой вцепившись в фал. Летит в снежной метели в гигантском слаломе. На паркете, совершенно обнаженная, на высоких каблуках, ввинчивается тонко очиненным телом во вращение и застывает параллельно полу. Просто Дженнифер Лопес. И такова в жизни.

Но в жизни - где она? Где-то должна быть.

- Ау, - сказала Дженнифер Лопес. - Я здесь.

Весна в Дагестане

И что ее занесло в мае на Каспийское море, в район Дербента?

Прочла о Воротах Кавказа и поехала. Загореть, а заодно полюбоваться древностями.

Пришла на пляж. Пусто, лишь вдалеке - люди в черных кепках. Море унылое, песок горячий. Постелила покрывальце, разделась и легла.

Обмерла, когда восемь человек в черных кепках быстрым шагом двинулись к ней.

Вспомнила рассказы Джека Лондона о том, что нельзя показывать страх. Накинула на лицо полотенце.

Шуршало море, подталкивая волны на песок.

Минут через десять тишины, но явного присутствия вокруг, медленно стянула полотенце с лица.

Все восемь сидели на корточках, как грифы, и наблюдали тело. Снова надвинула полотенце на лицо.

Так и лежала больше часа, пока не подошла группа молодежи, смеющейся и без акцента.

К вечеру тело вспухло, приобрело вареный цвет.

Но не плакала.

Когда уезжала из Дербента, синие глаза, которыми она окинула город...

И город, помнящий Степана Разина, казалось, поежился.

- Кто такой Степан Разин? - спросила Дженнифер.

- Ну-у... Это такой пират. Морган. Или Дрейк.

- Грабитель. В Испании презирают этих трусов.

- Нет, здесь на самом деле темная история. Степан Разин в России - это фигура, соединяющая мифы и реальность. То, что он существовал и был четвертован в Москве на Красной площади, - это факт. Но кто он был наследник последней династии ордынских царей или их воевода? Или некий Евпатий Коловрат? Во время казни Разина площадь в несколько рядов окружали немецкие войска.

Народ гудел в отдалении. Здесь вопрос нелигитимности власти в России.

Приходил новый режим и выжигал память о прошлом. Но народ что-то помнил.

И беспощадно свергал самозванцев. Через триста лет. Вот только жить при этом не успевал.

- Похоже на Испанию.

- Да. Мы вообще очень похожи: и историей, и упадком. И размерами империй. И даже песнями и плясками. А ты, Дженнифер, где-то в Иркутске вполне сошла бы за гуранку.

Канал Грибоедова

Она метет канал Грибоедова. Очень грязное, заплеванное место. Много окурков, бумажных стаканчиков, пыли. Она метет тщательно, по советам старых дворников прижимая метлу, делая ровный, далекий скребок. Три раза в день. Утром, когда прохожих еще нет, выметает ночные следы: бывает разное. В обед грязи поменьше. А в шесть вечера - мусорный пик.