Помоги проекту - поделись книгой:
— Это название пассажирского галеона. Ты его затопил два года назад. Там, среди пассажиров, была женщина, мать… С двумя сыновьями, еще мальчиками. Может, вспомнишь?
В другое время стал бы он, капитан Шарке, вспоминать. Но сейчас, удоволенный гостеприимством друга, попытался:
— А… «Корнуэльская»? Ну да, галеон. Знаешь… Там, среди всех пассажиров, была одна только женщина. Так она при этом рвалась от меня — за мальчиков… А что поделаешь: она одна — а сколько их у меня… — Шарке то ли хрюкнул, то ли засмеялся: — Ну да, тех, кому уже невтерпеж… — И вылив в стакан все, что было в вазе, не оборачиваясь к слуге, кивнул — для нового.
— А потом… Убили? И женщину… И мальчиков?
— Копли! Тебе ли спрашивать? Ты с пленниками что — в карты садишься играть? Ну, отобрали ценности, весь их гардероб… И — не убили, а утопили! На их же галеоне. Подожди! Ты-то что — о них? Женщина, мальчики… Какого дьявола — ты об этих?
— А я… Я потому, что эта женщина — моя жена! А эти мальчики — мои сыновья!
И Шарке увидел. Увидел в глазах друга — пламя!
Растерялся, опешил, оторопел? Кто, зная капитана Шарке, мог бы подумать, что такое — о нем? И все-таки сейчас, прежде чем схватиться за пистолеты, воззрился он на того, кого еще только что считал своим другом. Конечно, потом… Но пистолетов на поясе не оказалось! Обернулся за ними… А уже, змеей, обвил его трос, вместе с руками…
Перехватило — это у Шарке-то! — перехватило горло! И даже… сглотнув, наконец, такую неожиданность, он, капитан Шарке, прославившийся на всю Америку своими кровавыми подвигами Шарке, лишь простонал:
— Нэд! На помощь! Проснись, Нэд! Нас подло обманули…
Но тот, квартирмейстер Гэллуэй, уже перестал тревожиться за своего капитана, храпел, сложив голову в тарелку. Возможно, если бы смог Шарке крикнуть громче, прибежали бы его люди, четверо здоровенных бугаев. А только — вряд ли… Там, в матросском кубрике, люди Бэнкса, по обычаю всех хозяев, давно уже по части выпитого гостей с собой уравняли. Впрочем, этому гостю рот заткнули тотчас. Связали, в одно соединили ноги.
И капитан Шарке оказался спеленут, как мумия.
Слуга, ликуя, что-то там закулдыкал. Оказалось — немой! И это тоже стало для Шарке неожиданностью. Потому что, как это бывает в минуты потрясений, узнал он в этом слуге того матроса… Хотя теперь тот был без бороды. А ведь такая у этого матроса поначалу черная была борода! И такой тогда, пока делали его немым, стала она красной… А уж лицо! Наверное, та кровавая маска, каким оно тогда стало, и заслонила в памяти, каким это лицо было вначале. Было оно, лицо этого матроса, при защите своего капитана — яростным! Тот защищался тоже, хотя и был ранен. Конечно, просто… можно было бы их просто обоих застрелить, но капитан застрелил одного из команды Шарке — и матрос, понимая, какие муки теперь ожидают его капитана, сражался до конца их обоих… Наконец капитан, сраженный, упал. А на матроса накинули парусное полотно…
И так он, Шарке, был тогда разозлен чьей-то преданностью — не ему, другому! — что в мерзкую его голову пришла еще большая мерзость. Приказал — уже вдали от торговых путей — спустить матроса в лодку, а к нему — расчлененного на куски его капитана. Решил, что голод — еще до того как матрос, умрет… День, другой, третий в пустынном море… Голод заставит-таки этого матроса… Заставит — приступить к своему капитану! А он, вот этот матрос, оказывается, живой!
Да, значит, заранее этот его «друг» и этот его матрос разработали план своих действий… Если так тщательно, с поистине тоже изуверской последовательностью, стали проводить его в жизнь. Прежде всего, вскрыли все бутыли с порохом, высыпали его возле остальных недавних сотрапезников. К нему же, к капитану Шарке, отнеслись с особым вниманием: перенесли его, мумию, к пушке и привязали над амбразурой так, что находился он теперь прямиком перед дулом. Не мог даже шевельнуться!
Наконец, Бэнкс — он все молчал, такая душила его ненависть! — все-таки вырвал из себя слова:
— Я знал, Шарке, что ты — убийца всего моего! Но я… Немного еще я человек — хотя ты не человек уже давно — я мучить тебя не буду. Нет, будешь смотреть, слушать… Как приближается к тебе смерть! Дьявол уже ждет тебя в своей преисподней.
Проговорив это, встречу — Шарке с дьяволом — Бэнкс стал готовить. По его плану — и он начал его осуществлять — свое приближение к этой встрече Шарке должен был и увидеть, и услышать. По тому, как по пороховой дорожке побежит, зашуршит огонь! А чтобы это ожидание продлилось, пороховую дорожку на полу Бэнкс насыпал большим, во все это помещение, кругом…
И — надо же! — услышал Шарке, как поют, продолжают петь его песню его люди на его барке:
Копли Бэнкс протер запальное отверстие пушки и насыпал пороху. Снял с канделябра свечу, укоротил ее, оставив не больше дюйма, укрепил на усыпанном порохом запале орудия. Осторожно, чтобы огонь не пустился слишком рьяно, другой свечой с канделябра зажег ту, что поставил у запала.
Лицо, искаженное злобой, проклинающие глаза — таким увидели они Шарке перед тем, как закрыть на ключ дверь.
У борта, привязанный к веревочному трапу, покачивался на волнах ялик. В нем, под плащами, были сумки и мушкеты.
Отплыли. В ожидании… Все-таки — в тревоге. Показалось даже — плыли уже давно. Еще даже успели услышать с барка Шарке начало песни… Которую, любимую, решили там повторить:
Когда, наконец, в коротком, пушечном, громе, потом в грохоте взрывов, бриг, лучший во всей Вест-Индии бриг «Забияка Гарви», в последнюю свою минуту четко и стройно предстал в ослепительном блеске!
Там… Шум, крики, плеск бросающихся в воду… Все это уже их не касалось, стало судьбой всех других. Души обоих (если еще были у них души) горели в восторге!
Высадившись на берег, бросились в глубину острова, в джунгли безлюдного Кайкоса.
От людей! Теперь уже ото всех… Ото всех людей.
Юрий Сенчуров после окончания Литературного института и до своего шестидесятилетия — литературный редактор в издательстве «художественная литература», в редакциях журналов «огонек», «октябрь». Его переводы и статьи — в составленных им собраниях сочинений иностранных писателей. Пишет и для детей.
Поделиться книгой: