Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну ты даёшь, Мицуха! Саечка, ты слышала? Это же ложное обвинение! Вызывай скорее полицию. Или лучше адвоката? Как в таких случаях поступают честные люди?
— Но ведь Мицуха и правда вчера была очень странной, — отвечает Саечка, пропуская все его «требования» мимо ушей. — А вдруг у неё со здоровьем что-то не так?
— Да уж, странней ничего не видывал... Может, и правда стресс?
Я снова пытаюсь сложить все странности вчерашнего дня во что-нибудь цельное. Тэсси, как ни в чём не бывало, снова утыкается в свой оккультный журнал. Всё-таки не брать дурного в голову — одно из лучших его достоинств.
— Ну конечно, стресс! В последнее время, Мицуха, такое творится с людьми сплошь и рядом!
Похоже, она права. Не говоря даже о выборах мэра, сколько всего уже скопилось на сегодня в бедной моей голове! Что ни говори, а в этом крохотном городке мой отец — мэр, а Бабуля — священница синтоистского храма... Я утыкаюсь лицом в колени и безутешно вою:
— A-а! Всё, с меня хватит! Окончу школу — умотаю отсюда в Токио ко всем чертям! В этом городке так тесно... и так всё безнадёжно!
— Ох, да! Как я тебя понимаю! — с жаром кивает Саечка. — У меня в семье уже три поколения служат дикторами на радио — и предки, и сестра. Все соседки в округе называют меня «дочка громкоговорителя», представляешь? Они просто уверены, что я тоже обречена работать на радио! Я уже не понимаю, чего сама хочу!
— Саечка, окончим школу — поедем вместе в Токио! В этом захолустье, даже если стать взрослым, никогда не освободиться от школьной иерархии! Никогда не вырваться из этих условностей... Эй, Тэсси! Поедешь с нами?
— А? — Тэсси отрывается от своего оккультного журнала.
— Ты слышал, о чём мы?
— Ну да... Но я-то что... Я, наверное, так в этих местах всю жизнь и проживу.
— Уф-ф-ф, — вздыхаем мы на пару с Саечкой. Неудивительно, что у такого увальня до сих пор нет девчонки! Впрочем, у меня тоже до сих пор нет парня, ничего не попишешь...
Лёгкий ветерок дует в сторону озера Итомори, ещё более бесстрастного, мирного и спокойного, чем всегда.
В нашем городке нет ни книжного магазина, ни стоматологии. На поезде от нас можно уехать раз в два часа, на автобусе — дважды в день. Всеяпонские прогнозы погоды наш горный район не охватывают, а на спутниковой фотокарте «Гугла» на его месте до сих пор сплошная мозаика. Супермаркет здесь закрывается в девять вечера, и продают там, кроме прочего, семена овощей и продвинутую сельхозтехнику.
По дороге из школы мы с Саечкой продолжаем общаться в режиме ворчания на Итомори.
Ни «Макдоналдса», ни «Мосбургера»[5], зато аж две дорогущих ночных пивнушки с караоке. На работу никого не нанимают, невесты сюда не едут, световой день короткий.
С силой налегая на педали, нас догоняет Тэсси.
— Эй вы! — кричит он нарочито сердито.
— Чего тебе? — неохотно отзываемся мы.
— Чем так слоняться, — говорит он, пряча улыбку, — может, сходим в кафе?
— А? Чего-чего? В кафе?! — одновременно вскрикиваем мы.
— Ну вот, держите! — Тэсси достаёт из автомата три жестянки с соком и раздаёт нам по одной. Какой-то старичок на электрическом скутере с рёвом проносится мимо нас, возвращаясь на свой огород. Бродячая псина, сидя рядом на обочине, зевает с видом «может, поиграете и со мной?».
«Кафе» оказалось никаким не кафе. То есть совсем не тем, о чём мечтают, вспоминая «Старбакс» или «Таллиз», «Багель» или «Желато»; то была самая обычная автобусная остановка — автомат с напитками и скамейка, над которой лет тридцать назад закрепили вывеску «Мороженое».
Мы садимся втроём на скамейку — бродячая псина пристраивается у наших ног — и маленькими глотками потягиваем сок из жестянок. Что уж сердиться на обманщика Тэсси? Что тут ещё поделаешь?
— Ну, мне пора! — говорю я после того, как мы выпиваем весь сок, поболтав о том, холоднее сегодня или всё-таки теплее, чем вчера, и о прочей бессмысленной ерунде.
— Ну, ты уж держись там сегодня! — желает мне Саечка.
— Вечерком зайдём посмотреть, как ты там! — добавляет Тэсси.
— Можно не приходить... Точнее, не приходите ни в коем случае! — говорю я как можно твёрже. И молча молюсь за них: «Станьте уже наконец-то любовниками!»
Поднявшись по каменной лестнице, я оглядываюсь. Эти двое всё сидят на скамейке на фоне предзакатного озера, и я ставлю для них тихую, лирическую фортепьянную сюиту. Что ни говори, а они подходят друг другу. И пускай мне сегодня ночью предстоит нелёгкая работа — хотя бы вы наслаждайтесь вдвоём подаренной вам молодостью.
— Эй! Я тоже так хочу! — требует капризным голоском Ёцуха.
— Тебе ещё рано, — отвечает Бабуля.
В крохотной мастерской, примерно на восемь татами[6], раздаётся мерный стук челнока.
— Слушайте голос нити, — говорит Бабуля, не отрываясь от работы ни на секунду. — Если человек слушает нить, когда её прядёт, постепенно между ним и нитью возникают особые чувства, о да...
— Ну вот ещё! — фыркает Ёцуха. — Разве нитки умеют говорить?
— В тех плетениях, что делают у нас... — продолжает Бабуля, не обращая внимания на внучкины колкости.
Мы сидим втроём, одетые в кимоно, и сплетаем шнурки из нитей для ритуала, который состоится сегодня ночью в Бабулином храме. Плетение «кумихимо́»[7] — наше старинное ремесло, состоящее в том, чтобы из тоненьких нитей связывать крепкие шнурки. Законченные шнурки оплетаются разными узорами и получаются яркими и красивыми. Но вся эта работа требует навыков и умения, поэтому за всем, что делает Ёцуха, пристально смотрит Бабуля. Сегодня малявке доверена роль ассистента по наматыванию нитей на челнок.
— В тех кумихимо, что плетут у нас, сокрыта тысяча лет традиций! И если уж на то пошло, даже в ваших школах должны бы преподавать кумихимо, о да! Потому что это — история нашего города![8] Вот, помню, лет двести тому назад...
«Ну началось», — думаю я и едва заметно улыбаюсь. С малых лет в этой самой мастерской я слушала неповторимый Бабулин язык.
— ...у сандальщика Ямадза́ки Маюго́ро загорелась баня, пожар перекинулся на соседей, и всё в округе сгорело дотла. И храм, и хранилище старых рукописей — всё подчистую, о да! С тех пор в нашей долине этот пожар так и называли... — Бабуля выжидающе косится на меня.
— Пожар Маюгоро! — отвечаю я без запинки.
Бабуля довольно кивает.
— Что-о? Пожар назвали именем человека?! — возмущается Ёцуха и недовольно ворчит: — Бедный Маюгоро-сан! Значит, все помнят его только за это?
— С тех пор о том, какой великий смысл спрятан в наших плетениях и в наших танцах, все и забыли. От них осталась одна только форма, о да... Но всё равно, даже если смысл исчез, форму забывать нельзя! Смысл, заключённый в форме, когда-нибудь обязательно прочитают снова...
В рассказах Бабули, точно в сказках, есть какой-то особенный ритм, и я, не отрываясь от плетения, тихонько повторяю вслед за ней одни и те же слова. Смысл, заключённый в форме, когда-нибудь обязательно прочитают снова. И наш храм Миямидзу...
— И наш храм Миямидзу сыграет в этом свою роль, о да!
Тут Бабуля смотрит куда-то вниз, и её добрые глаза делаются круглыми от печали.
— Вот только зять — дурак... Мало ему было бросить богослужение и уйти из дома! Так он ещё влез в эту чёртову политику!
Дыхание Бабули тяжелеет, и я тихонько вздыхаю. На самом деле я тоже толком не понимаю, люблю я наш городок или ненавижу. Уехать ли мне отсюда куда подальше? Или лучше остаться с семьёй и друзьями? Когда я снимаю готовую плетёнку с каркаса, она издаёт печальный звук оборвавшейся струны.
Звуки японской флейты, на которой играют в нашем храме, людям из больших городов, наверное, покажутся музыкой из фильма ужасов. Из какой-нибудь жуткой кинокартины про убийство семьи такой-то в городке сяком-то. Вот и я бы лучше исполняла танец мико[9] под «Пятницу, 13-е» или «Фантомаса».
К сожалению, каждый год главными выступающими на празднике урожая в храме Миямидзу приходится быть нам с сестрой. Надеваем строгие одежды, красим губы красной помадой, надеваем на головы украшения из бус, выходим на сцену в храме — и танцуем перед прихожанами так, как нас учила Бабуля. Вдвоём. Обо всём, что потеряло смысл в том самом пожаре. У каждой свой яркий плетёный шнурок с колокольчиком. Мы чуть подпеваем флейте, кружимся, точно пух на ветру, и обмениваемся этими шнурками. Оглядываюсь — и краем глаза замечаю Тэсси с Саечкой; ну я же попросила их не приходить, а они всё равно тут, потому что верят в силу колдовства, которое якобы происходит в танцах мико; ладно, надо им погадать и поставить на память храмовую печать. Хорошо, что пришли. То есть дело не в самом танце. К танцу-то я с детства привыкла. Дело, как я ни стесняюсь это признать, в самом ритуале взросления. В том, что придётся делать
Ох, ну хватит.
Хватит уже!!!
Ну вот, пока обо всём этом думала, уже и танец закончился. И слава богу.
Ем рис. Стараясь ни о чём не думать, не чувствовать никакого вкуса и не слышать никаких звуков; закрыв глаза, я просто жую рис. Рядом то же самое делает Ёцуха. Мы сидим на коленках за низеньким столом, и перед каждой небольшая коробочка с рисом. А ещё перед нами, конечно же, зрители: мужчины и женщины, стар и млад. Смотрят, как мы жуём.
Скоро нам выступать.
Ну, хватит.
Не в силах больше терпеть, я хватаю свою коробочку и подношу ко рту. От людских глаз укроюсь быстро рукавом...
О, чёрт!
Я распахиваю рот и выплёвываю всё, что только что жевала, обратно в коробочку. Из меня выливается какая-то мутная белая жидкость пополам со слюной. Слышу, как публика начинает роптать. О-о-ох. Заливаюсь слезами в душе. Умоляю, только не смотрите!
Да это же саке!
Кутика́ми-саке́[11]. Древнейшее японское саке, которое бродит после того, как рис прожуют и выплюнут. Потому что этим нужно обязательно делиться с богами. Говорят, когда-то этот напиток готовили так в самых разных провинциях Японии, но теперь, в двадцать первом веке, есть ли такое искусство где-нибудь, кроме нашего храма? И какой смысл в том, чтобы этим, точно маньяки, занимались девчонки-мико? Размышляя обо всём этом, я опять героически наполняю рот уже пережёванным рисом. И снова жую. Ёцуха с трагическим лицом делает то же самое. До тех пор, пока наши коробочки не наполнятся снова, мы должны выполнять этот ритуал. Вместе со слюной выплёвывать пережёванный рис. И заливаться слезами в душе.
Я вдруг различаю хорошо знакомые голоса. Тех трёх уродов, моих одноклассников. Ох... Я уже хочу взорвать этот чёртов храм. Вижу, как весело они треплются про меня — какая неумёха, какая пошлячка, стыдно людям показывать! — слышу каждое сказанное ими слово.
Окончу школу — уеду отсюда куда подальше.
Это решение окончательное.
— Сестричка, чего грустишь? Не хочешь, чтобы на тебя смотрели девчонки из школы? А что тут такого ужасного?
— Много ты понимаешь, малявка без месячных!
Я смотрю на Ёцуху в упор. Мы уже переоделись в футболки и выходим из храмовой конторы.
Когда праздник урожая закончился, мы остались, чтобы помочь нашим старикам и старушкам убраться в храме, а заодно и на банкет. Им заправляла Бабуля, а мы с Ёцухой разливали саке и развлекали гостей разговорами.
— Сколько тебе сейчас, Мицуха? Ах, семнадцать? Да-а, когда такая прекрасная юная девушка подливает тебе саке, чувствуешь себя снова молодым!
— Ну конечно, вы опять молодой! Пейте-пейте!
Мы уже совершенно вымотались, когда наконец настало время детям отправляться спать, а взрослым с Бабулей во главе продолжать праздновать.
— Ты знаешь, Ёцуха, — спрашиваю я, — сколько в среднем лет прихожанам этого храма?
Мы идём с ней по храмовой дорожке; уже совсем темно, и только отчаянные цикады всё не смолкают.
— Не знаю. Шестьдесят?
— Я в конторе проверила. Семьдесят восемь, ты представляешь? Семьдесят восемь!
— Ого...
— А теперь, когда мы ушли, остались сплошь девяностолетние старики! Так что, если хочешь всю дорогу выступать на этой сцене, к концу
— Хм-м...
Как старшая сестра я, конечно, хотела бы рассказать ей о том, что собираюсь умотать из этого захолустья навсегда, но для такой малявки это пока будет слишком. Чтобы не мучить ребёнка, я пытаюсь думать о чём-нибудь ещё и смотрю на небо. Мириады звёзд так ярко сияют там, не имея ни малейшего интереса к человеческой жизни.
— Я придумала!
Мы спускаемся по длинной каменной лестнице храма, когда вдруг Ёцуху осеняет. С таким гордым видом, будто нашла в доме спрятанное от неё же печенье, она выдаёт:
— Сестричка, если ты сделаешь много такого саке, как сегодня, у тебя будут деньги, чтобы уехать в Токио!
На секунду у меня отнимается язык.
— Ну у тебя и фантазия...
— Да, и если снять фотографии и видео про то, как ты его делаешь, да ещё и назвать его «Саке девчонок из храма», оно будет просто нарасхват!
С одной стороны, я волнуюсь, всё ли в порядке с психикой у этой девятилетней пигалицы, с другой — испытываю к ней чувство благодарности и, пожалуй, даже немножко любви. Бизнес по продаже ферментированного саке. С ума сойти!.. А кстати, можно ли им торговать без лицензии?
Поделиться книгой: