Помоги проекту - поделись книгой:
Ольга почемучила мать про паспорт, почемучила мать про пенсию – ничего не могла выудить. Тогда заговорил документ. Если бы он мог рассказать всё с самого начала – такого рода бумажки любят конкретику, – он бы начал с мыльного утра, в которое проснулась Вероника, описал, как она пописала, потом долго мылась в душе, брилась, потом вытиралась, дальше долго сушилась феном, накручивала чёлку, думала о том, что ещё совсем недавно её называли феноменом класса – а теперь она прозябает и зябнет (действительно поёжилась), как появился Саня и пристроился сзади, как Вероника ухватилась за раковину, но та качалась, тогда она ухватилась за полочку и всё попадало нафиг. Ну что ты за чмо? – это в таз с замоченным бельём угодили Санина электрощётка и Вероникины линзы. Ругались-матюгались, Саня рукоприложился, потом на коленях просил прощения и пробовал лизаться, потом Вероника сушила феном намокшую блузку, одевалась, обувалась, неслась на каблуках к автобусу, не уверенная, её ли номер, потом, спросив и убедившись, что её, – в потной толпе не увидела, но почувствовала, что чьи-то ловкие, как портного, руки трогают её за грудь, и поняла, что нельзя никуда двинуться от вечно-обязательного кошмара. Наконец – остановка, бег до шарашки-конторы, скандал с Надеждой Сергеевной, очень похожей на Ольгу, только с вьющимися волосами, потом фамилии, имена, даты рождения, прописки – под размытым фильтром от слёз и отсутствием оптики, не приблизить к себе всех этих людей. В 10:47 Вероника приняла тройку за восьмёрку и записала Ангелину Ивановну Морозову 1985 годом рождения.
Ольга охнула и захохотала. Прыгнула к мужу на кухню, он там часто прятался – курил в кулак. Посмотри-ка, мать-то у меня молодуха! Вот везуха мне! Саша смех жены не любил, и её саму тоже и сам сейчас шутить не в духе. Ольга думала – оттого, что у него с той, часто-замыкаемой, голос которой все диспетчеры вызубрили, – всё развалилось. Дочка Ангелины Ивановны плясала-плясала, уговаривала мужа и зачем-то сына съездить с матерью в паспортный стол, объяснить во всеобщем застолье, что они там совсем перепились чернилами и обожрались бумагой – забирают у человека пятьдесят лет жизни и пенсию.
Саша не соглашался, отнекивался делами, Ваня не понимал, о чём с ним говорят. Ольга документооборачиваться не любила и не умела, несмотря на бухучётную свою работу. Ещё дочка Ангелины Ивановны боялась окно-женщин, потому что – больно, что каждое окно – зеркало, только худее-толстее, светлее-темнее, добрее-злее. А женские молодые механизмы включали в Ольге злобу и зависть. Никто не поехал разбираться с документами Ангелины Ивановны, и она отправилась на дачу.
Июнь шпарил чугунной батареей. Свихнулся на почве своего летнего первенства. Старуха тащила из колодца вёдра воды и поила яблони. От жары у Ангелины Ивановны мучилась кожа. Лифчик, который служил для прошлой большой и гордой груди – а теперь длинным болтающимся кожаным мешкам, – ужасно натирал и всасывал пот. Старуха выучилась надевать сначала футболку, на неё натягивать бюстгальтер и собирать в него молочные железы. Поверх этого Ангелина Ивановна надевала своё рабочее платье. Голова обёртывалась косынкой, а коса била по сорнякам.
К вечеру электричка резала лес надвое. Старуха в тамбуре втроём с рюкзаком и сумкой-тележкой ждала своей станции. В вагоне с ними не развернёшься. Стряхивать пепел пришёл мо́лодец с верблюжьими паклями и огромными ладонями, каждой из которых хватало на два лица. Он закурил, но тут же потушил сигарету, увидев Ангелину Ивановну, забившуюся от него в противоположный угол. Привет бабушкам и их вечнозелёным растениям! – весело озвучил лохматый. Электричка тяжело задышала от торможения и зажмурилась в туннеле. Когда открыла окна-глаза обратно – патлатого уже не было. Ангелина Ивановна пощупала волнистыми пальцами кошелёк на дне сумки, он плавал там в окрошке из пакетов, петрушки и укропа. Закрыла тележку и не заметила пропажи молниевой собачки, стерегущей боковой карман сумки с несвежими билетами.
Старуха выпрямилась телом и удивилась оттого, что всё вышло совсем без спинного нытья, и вдруг почудилось ей на две секунды, что будто кто-то перерезал верёвку, связывающую ей крылья – это она сейчас поняла, что есть у неё крылья, – и что без-забот-хлопот летит над землёй, улыбаясь вниз восьми своим яблоням. Показалось и закончилось, она вышла на своей станции с совершенно прямой спиной. Воспоминание о горбике осталось тамбуру.
Дома гладила внуковы брюки и думала, что вместо паровых котлет можно пожарить курочку. За стенкой дочка пилила мужа пуще обычного, отчего Ангелина Ивановна решила, что у зятя с кем-то снова завязалось. А Сашу просто вырезали с работы, он лежал теперь на диване и шутил. Ольга позвала публику, хотела свидетелей своим зверствам, Ваня, глухой от наушников, – не слышал. Старуха выключила утюг и поплелась на зов дочки.
Та танцевала злыми ужимками и словечками, что этого урода обесточили, отключили от работы, потому что согрешил с женой сына заместителя Андрея Николаевича. Поменял розетки! Стоила бы эта розетка того, ведь невестка у зама – замарашка. Всё равно полез в неё – убило! А теперь Ольге одной-одинёхонькой тащить на своём горбу эту троицу: мать, сына и мужа, не отца его. Зарплата её только на кредитные заплатки. Ангелина Ивановна послушала концерт и ушла на кухню мыть Синаи посуды. Пока спускалась вниз, думала, что нужно помочь Ольге, оленьке, оленёнку. Быстрее обычного дойдя до подножия, расправилась с последней тарелкой, почистила раковину и, завинчивая воду, заметила пропажу своей главной, с грецкий орех, артритной косточки. Та сдулась к пальцу и лежала там обычным бугорком всех пишущих правшей.
Ваня-ванюша-валенок валялся в углу своей каморки, его разморило от просмотра сериала. Внук Ангелины Ивановны боялся жить, поэтому предпочитал смотреть, как это делают на экране другие. Около двух дня Ваня вывалился в туалет и на обратном пути наткнулся на ходящий бабкин портрет двадцатилетней давности, что обычно висел в гостиной. Ожившая фотография шла на ногах безбагетная, тащила тазик с бельём из ванной. Скоро пообедаем, Ванюша, – отправилась украшать балкон застиранным хлопком. Внук похлопал коровьими глазами, запрятался к себе и решил – не больше трёх серий в один присест. Минут тринадцать – и Ангелина Ивановна без шарканья тукнула в дверь и внесла пюре со шваркающими котлетами. Суп внук не ел, сколько ни упрашивали. Ваня-валенок приложился к новейшему приложению и полузабыл про ходячее бабкино стародавнее изображение. Ангелина Ивановна без нажима погладила внука смягчённой рукой по башке и поехала на дачу.
Автобус летел в пыльной взвеси и покхекивал. Икона металась под зеркалом, к дороге спиной. У шофёра в душе отражалась радиошансонная песня, но одной шофёровой ей было мало. Она с арматурой ломилась в души и уши пассажирам, учительница русского и литературы – Софья Николаевна – справа от Ангелины Ивановны мучилась, что три минуты этого бандитского прихлопа кровавыми чернилами перечёркивают её тридцатилетний труд.
Люди запекались картошкой в металле. Кондукторша-ложка, собирая плату, перемешивала тела стоящих, пинала сидящих и обливала всех липким соусом-потом. Автобус споткнулся у остановки, когда пыль, так уж и быть, присела на асфальт, и старуха увидела Мадонну. Под козырьком та прятала себя и младенца от солнца. Сально-чёрная-крашеная голова с собранными назад волосами, полупрозрачная кожа, лицо-шар с выпирающей в два-поколения-назад-заячьей губой, футболка с молочными пятнами на сосках и потными разводами на подмышках, обтягивающие джинсы со звёздами-стразами от небесных ангелов. Матерь гугукала своему дитя, качала на руках его, будто и не создавалось этой пыльной остановки, неровной дороги и измученных людей. Будто не было страдания, усталости, злости и бессилия – никому и ни от кого. Девочка-Иисус в розовых штанишках ласково улыбалась матери и тянула к ней ручки. Мадонна сощурилась, всмотрелась в номер рейса – забраковала – и прильнула снова к своему спасителю. Ангелина Ивановна затомилась, вжалась лбом в грязное окно. Оля-оленька-оленёнок! У старухи заболели-заныли соски. Плохо? – учительница справа. Железяка кашлянула и запрыгала дальше по огненному асфальту.
На даче Ангелина Ивановна поила яблони и просила у них прощения. С участка-соседа вознеслась ворона – это распрямилась Мария Романовна, выпучила глаза на силуэт старухи, обошла недоказанным прямоугольником грядки с зелёными пучками, приблизилась к границе своей земли – хоть и безочковая, но узнала. У тебя, Ангелина Ивановна, что ли, яблоки молодильные? Старуха отмахнулась – хоть каких дождаться.
Завтра заступила на работу. Поудивлялась тётка, похожая на Ольгу, – глава всего подъезда, путаному паспорту: дата молодая, фотография пожилая, живой человек средний. Потом поняла. Болеете-попиваете? Ангелина Ивановна ответила, что не попивает, но болеет печенью, и что на работу не повлияет. Глава подъезда решила не заострять, знала – Ангелина Ивановна ей ещё пригодится.
Каморка консьержки – помещение в четыре угла-окончания. За стеклянной загородкой сиделось, как рептилии в зоопарке. Телевизор был – но вы бы поменьше его смотрели, микроволновка – но вы бы поменьше ели, диван – но вы бы поменьше на нём сидели, туалет – но вы бы туда пореже. Страж на вратах рая – это у нас элитный дом! Через два от хрущёвки, где сидят дочь, сын и зять, не отец его.
Страж-старуха оказалась хороша. Запомнила все населяющие лица. Сухо-вежливо здоровалась, не разделяя мир на жильцов и не-жильцов. Потом только спрашивала у вторых, в какую. Телевизор не смотрела. На диване не сидела. Два раза за рабочий день ела, минут по двенадцать. За лампочками следила, раз в день дозором на лифте проверяла каждую площадку. Находила мёртвое стеклянное тело, сама заменяла на живое, вкручивая-скрипя по кругу и стоя на табуретке. (Попросила бы зятя-шута, да он, как и Ваня – не сын его, безвылазно дома и, не как Ваня, теперь заливал-пил.) Старуха заступала на вахту вовремя, покидала её по-обговорённому. Вела себя как металлическая-с-заземлением.
Ангелина Ивановна сидела недвижимо в раме аквариума, как механическая икона, двигая ртом и вставая, только когда нужно службе. Вылитый работящий робот, если бы не лужицы тоски в глазах. А как же я-я-я-я-я-я-яблони, как же я-я-я-я-я-яблони? За деревьями присматривает за деньги Мария Романовна. Всё устроено, всё построено – и эта элитная многоэтажка, чтобы помочь Ольге-оленьке-оленёнку, и внуку, и зятю, не отцу его.
Старухе поначалу было не скучно, а никак, потом интересно следить, кто и когда бежит работать или учиться, идёт закупаться или гулять, ведёт к себе друзей или ещё кого-то. Всё это жильцы делали отлаженно и организованно. Будто по расписанию ходили мимо старухиного окна туда или обратно, в равные промежутки возвращались с вздувшимися от продуктов пакетами, даже редко гуляющие дети всегда одинаково рано загонялись домой овчарками-родителями.
Все прибегали и убегали с радостью, заботой – словом, устремлением. Жизнь – успешно отлаженная привычка. Ангелина Ивановна загрустила от этих нацеленных, думая, что свои так не бегают – а существуют без счастья или печали. Не живут вообще. Сидеть и ждать момента наблюдения стало не скучно, а бессмысленно. У старухи заныла десна под металлической челюстью, от этого она совсем загрустила. Главная-по-подъезду принесла ей книжку-мартышку в цветной конфете-обложке. Ангелина Ивановна попробовала читать, но не справилась с количеством глупо-сцепленных букв и спрятала книжку в ящик. Не любила читать, дёсны от слежения за строчками совсем сводило.
Днём, пока мало мимоходили, старуха вынула железяку изо рта – полегчало. Тут вошёл человек – не-жилец, Ангелина Ивановна приоткрыла рот, и мелкий гравий оравой высыпался на дежурный стол. Пропущенный не-жилец вызывал дух лифта, потом и сам лифт. Старуха собрала обронённые зубы в кулак, совсем растерявший жирафьи пятна. В зеркало туалета выли голые дёсны и не терпели даже мысли хозяйкиной о железной надстройке. Промычав желе фраз в жёлтую трубку, отпросилась у главной-по-подъезду. Дома уснула в лихорадке, не состряпав ночью по-обычному на завтра еду, не помыв за сегодня посуду, не потревожив никого с соседней иконы. Оля-оленька-оленёнок. А как же я-я-я-я-я-я-яблони, как же я-я-я-я-я-яблони?
Утром Ангелина Ивановна проснулась с полным ртом бело-молодых зубов.
Главная-по-подъезду – Ольгин-близнец. Только шуба дороже и губы больше. Близкая по беде – крутящемуся-вертящемуся между женскими конечностями мужу. Книжки-печеньки-конфетки – все подношения для постепенной вербовки в шпионы обманутых жен. А мой – когда не мой? График-тетрадка в аккуратную линейку, когда кого приманил-привёл-использовал. И челюсть-то у вас новая-хорошая, под молодые, не то что тот железный капкан. Ангелина Ивановна поначалу отказывалась лезть в чужое, немало своего, потом дочкин-близнец содрал улыбку, показал не-свой фарфор-клыки и прорычал «уволю». Старухе некуда деваться – согласилась. Ольге-оленьке-оленёнку надо помогать. Главная-по-подъезду личным обходом жильцов собирала для старухи зарплату и всегда платила вовремя.
Дома каждый лежал толстым слоем на своей доске трёхчастной иконы. Ольга переходила на мужнину – на кухню – и любовалась им, запойным. Счастье на неё свалилось, когда его турнули: тут он весь её, безбабный, вялый и пьющий. Пусть остывший, но совсем свой. Мать-консьержку дочь восприняла как обязательно-должное. Сашу-зятя колола совесть, что старушка-тёща пошла служить, но он искупал шипастую в водке, и она прекратила. Ваня-ванюша-валенок трудоустройства бабушки не заметил. А старушечьих перемен вся семья из дочки, сына и зятя, не отца его, – вовсе не поймала. Привыкли – старуха при нас, и всё. Соседке любопытно: к вам родственница прибилась? – Ещё не хватало!
График-тетрадка сияла пустыми строчками. Муж главной-по-подъезду не водил. Ольгин-близнец злился и обвинял старуху в невнимательности, слепоте, профнепригодности. Ангелина Ивановна клялась, божилась, что вольный полинялый журналист, бойкий Лёня приходил иногда днём в свой элитный дом, но всегда один и здоровался. Главная-по-подъезду не верила, душила консьержку ежедневной верёвкой расспросов. Верила, что есть измена, и летали уже вокруг всякие нежные женские имена: Светлана, Вероника, Алина, Асенька… Но подтвердить не подтвердишь, проверить не проверишь, главная-по-подъезду была занятой – главной по чудной перепродающей фирме.
Работа Ангелины Ивановны обернулась в муку. Стражница кусала свои гладкие руки, боялась каждого входящего-исходящего, смотрела теперь телевизор и забывала протирать стекло-окошко и менять мёртвые лампочки в подъезде. Как же я-я-я-я-яблони, тут консьержкой на краю света – в элитной многоэтажке. Ангелина Ивановна перестала ангелить – терпеть и понимать, – как всю жизнь делала. Настроение сделалось гулящим и непостоянным. Отчитала дочку, что та разбросала глаженую одежду. В раннем материнстве такого не делала. Ольга смолчала-испугалась, зять перевернулся на диване, а Ваня приоторвался от экрана. Сказать им всем, кто они на самом деле?! Жалко.
То старуху зажимал страх, то размаривала радость. Без причины, без повода. Пот капал с неё водой от любой беспокойной мысли-мышки. На трёхчастной думали, что это нервное стражничество. Но даже главной-по-подъезду не по силам и сумасшествию – Ангелину Ивановну вот так. Одним утром старуха проснулась над кровавой простынью. Застирала, себя подмыла. Долго читала про дочкины тампоны, там у старухи такого никогда ещё не было. Не одобрила, взяла прокладки – на полу уже четыре кровавые капли. Помылась снова, вытерла себя и пол, прикрепила прокладку к трусам и пошла на работу. В змеиные семь все ещё спали на досках, а уже солнце белило двор.
Сразу вцепился Ольгин-близнец. Бросила на стол за месяц. С кем и когда мой не мой? – потребовала главная-по-подъезду. Может, он не виновный? – высказала Ангелина Ивановна. И тут главная-по-подъезду принюхалась, почуяла, что стражница-то не так уже стара, – и поняла, что это С НЕЙ у Лёни главный роман. Стерва-ты-стерва, змеюка подстекольная! Ангелина Ивановна встала, самоуволилась, забрала деньги – и на дачу.
В электричке её не узнали контролёрши и не простили. Насилу отвязалась от тёток сотней и вышла на следующей. Без одышки – без остановки прошла по горячему солнцу ещё одну остановку вдоль железнодорожных шпал. Увидела свои яблони и сама взревновала, что под чужим уходом они так заплодились. Маленькое зелёное будущее бубенцами звенело меж острых листьев. Деревья потянули ветви к Ангелине Ивановне, уверяя, что от её прежней заботы они дали столько плодов. Со стороны домов-деревяшек двигалась Мария Романовна, протирая очки о старый жилет. Насадила себе стёкла на нос, не отвязывая взгляда-нити, шла по нему и остановилась прямо под Ангелиной Ивановной – так высока та стала теперь. Ангелина Ивановна протянула соседке деньги за яблоневый уход и ослепила бело-молодыми зубами. Мария Романовна узнала приятельницу, перекрестилась, и припустила с участка, и долго ещё бежала по дорожке мимо чужих дач, потом по асфальту, потом до остановки, потом дрожала в автобусе, и даже коммерческая контролёрша не решилась спросить с неё за проезд.
Ангелина Ивановна наклонила к себе ветку и ела с неё кисло-жёсткие бусины. Сочный сок стекал по краешкам мягко-гладких, убаюкивающих смерть, болезни и старость – губ. Грудь стояла высоко над землёй и спрятанным кровоточащим пахом. Сквозь внучью футболку-застирку, лифчик и бывше-Ольгину рубашку – торчали шипы сосков. Мятое хлопковое трико обтягивало и рановато заканчивалось на животных голенях. Лицо Ангелины Ивановны гладко и по размеру обтягивало череп. Вздёрнутый к небу нос засы́пала облепиха веснушек. Узкие, с небом повязанные глаза из-под пушистых карих ресниц. Над широким белым лбом ветер играл с полуметром крепких светло-русых волос. Как наелась, спрятала долг в пустую банку из-под маринованных огурцов под лестницей у Марьи Романовны. Зашла к себе в бытовку и сменила вымокшую от молодости прокладку.
Чуф-чуф-чуф-чуф-чуф… Чудеса небесные и чудеса земные. В электричке по пути домой Ангелина Ивановна убежала от контролёров.
На трёхчастной дочь снова принесла мужу водку, чтобы и дальше так. Зять потух, уволился из шутов, развалился жидким тестом на дне потёртого дивана. Зато мой – всегда мой. У рогатого зама – город друзей, никто и никуда не наймёт Сашу-шута. Диву давалась, как несчастье помогло. Лежит и лежит – живёт!
Ангелина Ивановна ужаснулась старухиной одежде в зеркале. Скинула рубашку, футболку, две-сшитые-авоськи-лифчик, спортивные трико-уроды – разматрёшилась. Нашла в закромах – по мешочкам разложенную молодую обувь, одежду. Освежила, отгладила. Купила у бабы-кулька на улице бельё с рук, недорого. Троица жила как прежде, только: что-то ты, мама, разоделась странно. Странно, не странно – ретро. Прохожие на улице оборачивались – молодая, сти-и-и-и-и-ильная, красивая. Носки в босоножках – но так надо. Сначала плохо плыла как пьяная, в лодочках, потом разошлась сильнющими ногами по тоненькой набережной. Свернула у Дома культуры, вышла на площадь Ленина, провела себя мимо вождя серого цвета, свернула направо к аптеке, мимо елей, которые давно срубили, ап – нырнула вниз по ступенькам, очутилась в хрущёвском рае – высокопотолковее, номенклатурнее, чем в родном районе.
Четыре пятиэтажки-заговорщики с челюстями подъездов друг к другу, приблизилась к дальней из них с торца. Там висела вывеска телеателье, которую теперь сняли. Вместо неё прочла –
Хотела уборщицей, с компьютером – никак, только пыль вытирать, но новая троица похохотала и пригласила бухгалтером. Прошлый ушла в декрет. Один-эс знаете? – Нет… – Научим! Ангелина Ивановна: закончить хлопоты и через неделю вернуться. – Номер сотового оставьте! – Сломался… – Приносите – починим!
Новая троица Ангелины Ивановны размещалась на одной обще-дружной доске. Слева на полках тосковали по дому пациенты, кто-то, наоборот, отдыхал от мучителей. Среди них на столе Костя – оперировал одного разобранного. Миша копался в мозгу другого – правее. Ближе к двери – нервничала с телефонной трубкой, под-мальчика-стрижка, Дина. Во второй половине дня она успокаивалась – улыбалась, потому что у неё в ногах появлялся не-по-мадонне-крупный сын. В свободе от ясельного тоталитаризма он телёнком ползал под матерью, жевал творожный сыр и играл с динозаврами.
Мадонна-одиночка Дина спустилась к машинным лекарям из прямо-надподвальной-квартиры полтора года назад. Воробей-растрёпыш, с пришарфенным на грудь крикуном-младенцем, с ужасом глядела на воду из своей ванной на стенах
Ангелине Ивановне – бухгалтерить – омоложивать свои навыки. Ольга с пачкой молока и мужниной водкой после работы. Саша-шут спал с непотушенным светом. Ольга безответно звала мать. Зашла к сыну – мир пошатнулся. Вместо головы Вани-ванюши-валенка у экрана – тридцатилетняя голова ангела, раньше сухонького и горбатенького – теперь сильного и статного (Ольга не разглядела). Внук учил бабушку делать копи-пейст. Раньше – ворд, меню, языки, клавиатура, включение-выключение. Мама, что на ужин?! До этого – смс, новый номер в контакты, звонки, включение-выключение телефона. Мама, что на ужин?! Дальше планировали интернет – почта, поисковики и браузеры. Оглохли, что ли?! Что на ужин?! – Мама, прикинь: бабушка идёт работать бухгалтером! – А поваром она поработать не хочет?! Есть-охота-как-собака-целый-день-мо…-один-спит-как-чмо-пьяное-другая-в-кнопки-играется-и-кто-её-возьмёт-в-такой-древности-а?! – обалдели-что-ли-совсем…
Ангелина Ивановна приготовила ужин, а на следующий день вышла на работу. Резво схватывала и запоминала, сама давалась диву. Молодость не вторая, а новая – никогда ни у кого такой. Внук учил – общему, Миша – одному-сэ. Этот один сэ – оказался не такой страшный, как он звучал. Троица похохатывала над новобухгалтерской речью. Ангелина Ивановна тоже смеялась, она была не злая и работящая. Дина ревностью, что теперь не единственная, ежом кололась. Ты где выросла – так говорить? – Дина. Дин, номер заказа оранжевокнопочного напомни! – Костя. В деревне. – Ангелина Ивановна. Мама так говорила? – Дина. Дина, номер! – Костя, Миша хором. Маму корова убила – мне трёх от роду. – Ангелина Ивановна. Новая троица завязала с хихиканьем над новбухом навсегда.
Она вела бухучёт умно и ловко, убаюкивала крикуна мадонны-одиночки, говорила мало, в
Ольга-оленька-оленёнок растеряла счастье от единоличного мужеобладания. Саша-бывший-шут, совершенно расшибленный, но абсолютно свой – побеждённый и малонужный. Только Ангелина Ивановна подходила, гладила по лысине, звала из водочного тумана: Саша-шурик-санечка, поешь, попей водички… Дочка злилась, что мать нянчится с зятем, и зло вцеплялась в ошметки его волос: слабенький сла-а-а-абак – ну где твоя бабья свора?! Ольга сворачивала-сворачивала, сначала на сына, но что с него взять, кроме глупых пикселей, и вывернула на мать, и ринулась на неё всею собою. Где была? Почему так поздно? Какая ещё работа? Мне самой теперь всегда готовить?! Дочь изнутри разъедала болезнь несчастной злости. Ну что ты, оленёнок! Ольгу трясло от материных нежности и понимания. Когда Ангелина Ивановна отдала ей главную часть своей зарплаты – дочка покрылась красно-жёлтыми заплатками от запредельной зависти.
Ангелина Ивановна за-а-а-а-а-а-а-адерживалась и за-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-держивалась после работы. Ольга недвижимым роботом часами стояла в раме, пилила взглядом двор-автостоянку, прислушивалась к каждому звуку, вытаскивала любой человекоподобный силуэт в вязком иле просматриваемой окрестности. Мать наконец приходила – дочь, обливаясь потом полноты и женского старения, плясала вокруг злой танец, рычала зверем, обнюхивала-дёргала гладкие ладони и ровные пальцы. Шлялась где?! Где шлялась?! Ольга-оленька-оленёнок, лялечка ненаглядная, вела себя не Ангелиной Ивановной в дочериной юности, а Юрием Семёновичем – покойным отцом своим – тираном-счастьеборцем. Ангелина Ивановна на дочерины расспросы виновато опускала глаза, собирала в куль длинные волосы и молча шла трудиться домом. Ольга шшшшшшшшипела, колотила мать, но та оставалась немая, как при фашистах в детстве.
Курение с Костей разгорелось в гуляние по городу, встречанье-провожанье, его говоренье, её слушанье. Полыхали на лавочках в парке, на прудовой набережной, в цветастых кафе. Ангелина Ивановна бережно и краснощёко молчала. Костя говорил без остановок про дудящих на сушёной траве женщин, три-дэ-принтеры, современный русский верлибр, белогладкую пустыню вокруг солёного озера. Костя рассказывал словами, ладонями, пением, барабаньем по лавочке, игрой на воображай-гитаре, чтением наизусть ритмованных наизнанку строк. Ангелина Ивановна слушала жадно, без разбору, хотела до косточек получить этого патлатого и молодую подарок-жизнь. Не было – не было восьмидесяти лет тяжелого труда и нелюбви. Любоваться, через себя пропускать – и всё тут. В первой молодости – никогда не осмелилась, во второй – сама предложила. Замолк и повёл в свой замок. На окраине города в панельной башне на четырнадцатом.
Тело Ангелины Ивановны вспоминало-вспоминало, узнавало-узнавало. Валом катились друг на друга, обвивались – он вокруг неё, она вокруг него. Нега трогала обоих, медленно раскачивая маятник. Рядом маячили вселенная с вечностью. Новостями ласк, поцелуев, болей удивляли он её, она его. Заговаривали, наматывали, неслись, танцевали к общему из-всего-выпадению. От одного до восьмидесяти, от восьмидесяти до тридцати, от тридцати к одному, от одного до тридцати, от тридцати до восьмидесяти…
Лежали-нежились, рассматривала его браслет-самоделку, сняла, примерила. Много лет уже носится – украшение собирателя чужих тяжестей. Жёсткая верёвка – насаженные предметы. Костя – клептоман-гуманист, воровал у перегруженных людей мелочи, веровал – облегчает их жизни. Из соображения пользы чего там – человечеству. Рубль одного мужика из рюмочной, скрепка тётки-клерка (похожей на Ольгу) из Сбербанка, заколка-невидимка десятилетней хромоноги, ореховая скорлупка Михаила, крышечка от бальзама-звёздочка Дины, молниевая собачка от сумки-тележки старушки-дачницы, медиатор бывшего одноклассника, спичечный коробок соседа-алкоголика… Ангелина Ивановна вернула браслет, помолчала и заторопилась домой. Костя довёл её – как просила – до придворья Ольги, её сына и зятя, не отца его. Мать злая? – спросил Костя. Не злая. Несчастная. – ответила Ангелина Ивановна.
Заговорили о помощнике. Ангелина Ивановна побежала в обед уговаривать внука. Он укрылся от неё наушниками, давно наученный спасаться нулём реакции. Ангелина Ивановна – к патлатому. Косточка, расскажи, как сломать компьютер? – А вот и не расскажу! – Ты же умненький! – Того, сего и тебя в придачу! Переедешь ко мне? – Подумаю. – Переедешь? – Как сделать поломку? В ночь пробралась под внучий храп и скормила компьютеру диск с дурной болезнью. Проснулся Ваня, тянет-потянет, ничего из своей машины вытащить не может. Нет, не принимаем заказы на дом временно. Просто приносите, если срочно, – молвила Ангелина Ивановна Дининым голосом.
Ваня-ванюша-валенок надел джинсы, влез в ботинки, обнял коробку с процессором и поковылял такой процессией по городу. Вылил целых семь потов на шипучий асфальт, сточил тридцать три нерва от настоящих машин и людей, испугался два раза настоящих собак и чуть не выронил компьютер. Спотыкнулся четыре раза. В подвале Миша долго диагностировал компьютер и самого перепуганного ангелового родственника, решил – сойдёт. Ангелина Ивановна переживала, что внук в
Ваня снова выучивался ходить, думать, говорить. Миша намешивал для него задачи, общался с ним на общелекарском чудном языке. С остальными внук вымалчивался. Лучшел не по дням, а по часам, худел, глаза лучились, получил получку. Ольга-оленька-оленёнок билась от непонимания и, на всякий случай, злости. Куда?! – На работу! Бабушка с внуком уходили вместе, а возвращались порознь. Ангелина Ивановна – гораздо позже. Ошарашенный радостью от всего этого Саша решил выкарабкаться и искать работу. Пока он только икал на кухне – хороший парень, оказывается, получился. Дина тоже так подумала, как увидела Ваню играющим с её Ваней. Внук Ангелины Ивановны тоже любил динозавров и пришёл поиграть под Динин стол. Вани походили друг на друга, как родственники, – пухлые, свекломордые и соломенноголовые. Мадонна-одиночка пригласила Ваню-большего на обед в однушку наверх. Вернулся похудевший – будто обед мимо – и перезагруженный. Ваня на два года Дины старше. Миша напевал эротично-эстрадное, Костя сочинял современно-любовное. Ангелина Ивановна бабушкой ничего не замечала. Через одиннадцать дней Ваня переехал собственную мать переездом к Дине. К женщине с ребёнком! – Ольга. Как и я. – Саша.
Костя – бросит курить, Костя – расплетётся, Костя – сделает ремонт, Костя – перестанет клептоманить-гуманистить, Костя – и вовсе выбросит браслет человеческих тяжестей. Если только она – живёт с ним с сегодня. Не могу. – Почему?! – Так нельзя. – Да почему?! – Не могу просто взять и уйти! – Тебе уже тридцать! У тебя может быть отрезанно-ломотная от матери жизнь! Переезжай! – Нет! – Это почему?! – Потому что так совсем не круто… Костя научил Ангелину Ивановну курить, актуально разговаривать (не хотел), носить джинсы, делать лимонад, португальским словам и всякой небесно-телесной-магии…
Ангелина Ивановна вернулась вечером в трёхчастную без Ольги. Та у подруги на пятидесяти пяти с несвежим тортом. Саша – поздороваться с тёщей – поднял целую голову водки от дивана и вдруг увидал высокую молодуху со значительной грудью за футболкой и в прямой юбке чуть выше острых коленок. Зять испытал полузабытое электричество, поднялся и пошёл за Ангелиной Ивановной. Ни сном ни духом – она снимала юбку на своей доске. Саша-шут, дочкин муж, не отец внуку её – сжал Ангелину Ивановну в лапах и принялся лезть на неё, как на дерево. И старухой крепка, молодухой того сильнее – отбивалась что есть сил от зятя, который хотел взять силой. Не кричала – помнила о соседях. Саша разорвал футболку на грудях и притянул к себе всю Ангелину Ивановну. Вдруг страшный вой накрыл трёхчастную вместе с многими соседствующими двухчастными, одночастными и такими же трёхчастными. Человеческое чудище прыгнуло к ним, оттолкнуло потрёпанного шута, набросилось на Ангелину Ивановну и повалило её на ковёр. Трепало, царапало, душило её и прикончило бы точно, если бы Ольгу не оттащил сзади остывший Саша. Мать твоя – мать твою! – Без тебя знаю!
Дочка сидела на кухне и растирала слёзы по морщинам. Саша нашёл стакан посреди посудной свалки и налил жене воды из чайника. Ангелина Ивановна взяла одёжную горстку и ушла из трёхчастной к Косте. Утром, когда Ольга заснула, протрезвевший от четырнадцати чумных лет Саша собрал вещи и омолодившийся-радостный вышел навсегда вон.
Ангелина Ивановна счастья натерпелась. Знаем-знаем, чуем-чуем, как жить нюхами, трогами, душами друг друга. Как искать себя во втором теле и понимать там своё продолжение. Как вместе мыться, выносить мусор, чистить зубы одной щёткой, думать одну важную или пустячную мысль на двоих. Как за недели обратиться в друг-друга-близнецов, не различать себя и второго в зеркале. Счастье, равного которому Ангелина Ивановна не знала все свои предыдущие восемьдесят. Косточка-косточка – из тебя меня сделали. Косточка-косточка – вся жизнь впереди.
Косточка матери – Ольге посреди горла. Дочка Ангелины Ивановны одна ходит-бродит по трёхчастной на пустых досках. Не естся, не спится, всё из рук валится. Ни Вани-ванюши-валенка, кладом в комнате запертого, ни Саши – вибрирующего электрическим шутом или валяющегося мятой проспиртованной тряпкой, ни матери-ангела – тихой работницы. Некого зацыкивать, некого сторожить, некого пилить, некого заставлять, наставлять. Не с кем счастьеборствовать. Злостью делиться не с кем. Ад ненужности, неуслышанности, неувиданности, безвластия. Безоглядное одиночество. На работе все – злые тени, даже в лицо скалятся. Ольга злее, им смешнее. Сын – не студент, не работник, студень застывший в своей форме-комнате. Муж – полнеющий, гуттаперчевый, лысеющий, туда-сюда скачущий. Мать – божий одуван. Сама – бесполый вандал самой себя. Теперь – все отпущены, упущены, переустроены. Одна она – одна, прежняя. Ходила-бродила Оля-оленька-оленёнок по квартире и хныкала, звала маму.
Дни тя-я-янутся-потя-я-я-я-янутся. Ванюша качает Ванюшу, Дина ворочает на плите тройную порцию каши. Костя меняет розетку (привет бывшему бескровному родственнику), Ангелина Ивановна режет салат из овощей, которые купили на рынке после поездки на карьер. Саша шутит на кухне у женщины, которая не выговаривает «эр». Её лица не видно из-за падающей от полки тени. Мише снится жар-птица в подвале
Двое в башне в четыре ноги танцуют вольные танцы. Длинные волосы на обоих, пот, резиновые сланцы. В дверь – трезвонят, эти не слышат, дышат и дышат. Застучали, стены зашатались, Костя, так уж и быть, открыл, крылья опустились – на пороге Ольга с лицом наизнанку. Упала на колени в материны джинсовые коленки. Костя уплёлся курить на лоджию. Стояла так вполовину и плакала-плакала. Задрожало сердце Ангелины Ивановны, заболело. Ольга-оленька-оленёнок! Мать заполовинилась, обняла дочку. Та почуяла момент, вытащила документ-письмо из кармана. Письмо сообщало, что ошибка исправлена и правильный паспорт на имя Ангелины Ивановны Морозовой 1935 года рождения ждет её лично столоваться.
Ангелина Ивановна обняла Костичку, отвязала собаку от его браслета. Та р-р-р-рычала и лаяла в предвкушении страшной обычной судьбы. Костичка, птичка моя, любушек, нельзя мне дальше. Время прошло. Костя качал головой и приговаривал, что нет уж. Ангелина Ивановна укачивала: Костичка, ты вон какой, сколько ещё всего… Костя качал головой и приговаривал, что как это. Костичка, век тебя не забуду… Костя заплакал, Ольга собрала вещи и увела мать домой.
В
Ангелина Ивановна просила у яблонь прощения. Замученные ненужными человеку плодами, тянулись в землю даже пустыми ветками. Под деревьями вповалку лежали полусгнившие яблоки. Урод-урожай. Подняла, надкусила – в коричневой мякоти дёргался червь. Через четверть часа нервные контролёрши штурмовали вагон. Пока дошли до Ангелины Ивановны от одного края к другому, она, безбилетная, – ужалась, сморщилась, сгорбилась, полысела, защербатила – обратно в старуху восьмидесяти лет. И ей простили.
Пиратская песня
Рядом с телами мёртвых пиратов живут рыбы.
Узоры на кошкином теле были похожи на татуировки. Они выглядели недавно выведенными чёрной тушью рисунками на серой коже. Вблизи та оказывалась короткой шерстью. Кошку называли Пиратка за агрессию и любопытство. Когда её нашли на улице ещё котёнком, то решили, что она мальчик. Чуть пожили с новым животным, испытали на себе его вечное беспокойство, беспрерывное лазанье по всем углам и прыганье с дверей на плечи, корябанье людских рук, анархические туалетные привычки и воровство еды, и дали ему кличку Пират. Потом вгляделись, добавили женское «ка». К тому времени кошка перестала воровать и гадить в неположенных местах. Остальное продолжалось. Беззубый родственник хозяев, добравшийся к ним однажды с Севера, назвал её Зэчкой. Кошка как воздух лезла во все пространства квартиры и всегда пыталась вырваться в свободу, в океан жутких порядков и страшных вещей. Там не кормили, там драли когтями глаза и живот, там насиловали, давили колёсами, вешали на турникетах и ветках несильными детскими руками. Пиратка, конечно, всего этого боялась, но всё равно рвалась. Люди валили это стремление на инстинкт, а кошка просто чувствовала себя бесполезной и мёртвой, если долго оставалась дома – спать на диване и хрустеть кошачьей едой.
Она сбегала, но всегда возвращалась. Взрослые делали вид, что им плевать, а на самом деле, они мучились хуже своих детей. Когда стихия выбрасывала Пиратку обратно на порог – худую, умную и спокойную, – дети радовались, а взрослые ритуально злились на кошку, но она ощущала, что они на самом деле гордятся ей и завидуют. С их правильной, человеческой жизнью они не могли позволить себе этот вольный прыжок с пирса подъезда. Дети, кредиты, дрейфущая рядом возможность собственного жилья. Свободы в их мире не существовало.
Пиратка редко шла на руки, особенно к детям, те реже кормили её. Она не видела смысла тратить на них своё время и телесное тепло. Женщине и мужчине она разрешала гладить себя, иногда сидела с ними рядом на диване, бывало, спала под их кроватью. Своими домашними днями, чаще ночами она неслышно ходила по съёмной квартире и изучала, обнюхивала, осматривала заставленные углы, ниши кладовых, полки шкафов и мебельные спины. «Чего она делает?» – спрашивал сын-хозяин. «Она делает, что хочет», – отвечала дочь-хозяйка.
Пиратка дома не воровала еду и не атаковала людей. Но, оказавшись на улице, она превращалась в воровку и серийную убийцу. Она выдирала из ртов бездомных кошек еду, вынесенную сердечными немолодыми женщинами. Она прыгала на пластиковые столы хот-догной и крала сосиски. Однажды она выкусила курицу из несенного подростком пакета. Когтями разрывала мышей и лягушек и выедала их животы. Однажды один за одним принесла семь задушенных птенцов хозяевам через открытое летом окно. Выложила на диване. Дети испугались и немного восхитились, а взрослые долго не могли прийти в себя и общались с Пираткой очень формально ещё две недели. Она ощутила, что причина кроется в её недавнем походе в открытый океан, и сделалась ласковей и социальней обычного. Поиграла с детьми, поиграла со взрослыми, дала себя всем погладить. И хозяйская память затуманилась нежным, урчащим мороком.
Домой Пиратка возвращалась без пол-уха, с вытекающим глазом, с проткнутыми боками. Хозяева отвозили её к ветеринару, выхаживали её, она отсыпалась, а через две недели снова прыгала обратно в стихию. Вся эта свобода угрожала пиратскими детьми, такими же татуированными, как их мать, и с какими-нибудь браком в виде апельсинового или белого котёнка. Хозяйка предлагала Пиратку стерилизовать, но хозяин вдруг упёрся и сказал, что это против самой жизни. «А если бы тебя стерилизовали?» – твердил он. Жена вдруг подумала, что не против, третьего они бы не потянули.
Поначалу кошку пытались никуда не пускать, от этого она принялась кидаться на закрытые окна. Хозяева осознавали, что там, в океане, она хочет совсем не секса, а просто сам океан. Люди снова отправились к ветеринару. Пиратка привыкла к уколам во время прежних курсов лечения, поэтому и противозачаточные инъекции она терпела, почти не вырываясь.
Кошка продолжила ходить по району на узорных своих парусах, изучая бухты отдалённых дворов и отбирая сокровища у богатых и бедных, людей и животных. Она нападала очень тихо, никогда не мяукала и редко шипела. Даже когда ей надо было срочно что-то попросить у хозяев, она издавала не больше двух хриплых «мяу».
На пятый Пираткин год семья переехала, наконец, в собственную квартиру. До океана на новом месте было далеко. Многоэтажка вместо хрущёвки. Двенадцатый этаж вместо первого. Вместо трёх дверей, хозяйской и двух подъездных, – семь. Вместо рифов заставленных углов – свободные голые стены. Вместо разинутых пастей шкафов – пуританские раздвижные двери. Вместо сказочной кладовки – закрывающаяся на ключ прямолинейная гардеробная.
В новом доме Пиратка молча застыла в единственном заставленном коробками углу. Она выходила оттуда, чтобы поесть и гордо взобраться на палубу лотка, но после возвращалась в убежище. Хозяева всё понимали, но им было не до кошки, детям ведь и вовсе пришлось сменить школу. На шестнадцатый день после новоселья грузчики дивана раскрыли все двери в квартиру и дверь из хозяйского отсека. Пиратка выскочила в подъезд. На пятый день кошкиного побега хозяева отправились её искать. Обычно она возвращалась не позже, чем на третьи сутки. Переживали, как она тут прорвётся через все двери и этажи. Ходили искать сначала поодиночке, потом все вместе.
Семейство пересмотрело все пространства двора, которые могла исследовать Пиратка. В бермудском треугольнике автостоянки, трасформаторной будки и помойки находились разные кошки, но не она. Хозяева Пиратки удивлялись им, другим, похожим друг на друга, но не на неё, словно она не кошка вовсе, а другое животное.
Крики «Пиратка» у трюмов подвалов привели только к неприятным взглядам новых соседей. Один раз из окна первого этажа их обматерили. Взрослые хозяева подумали, как они тут будут жить и платить многолетнюю ипотеку. А им говорили, это хороший район. Никто из людей, с кем семейство пыталось вступить в диалог, не видел татуированную кошку. Март выдул со дворов снег, но оставил на земле грязную ледяную корку. Сквозь неё, как водоросли Саргассова моря, пробивались пучки бледной травы.
На двадцать восьмой день кошкиного исчезновения, когда семейство уже смирилось, что Пиратку найти не удастся, та вылезла из подвала, который она знала теперь лучше, чем соски на своём теле, поднялась пешком на двенадцатый этаж и дождалась, когда кто-нибудь из хозяев пойдёт на улицу. Радовались все, никто не ругал кошку в этот раз, даже для вида. Но что-то теперь поменялось внутри самой Пиратки. Поев и напившись воды, обычно, без жадности, и выспавшись, она принялась драть и грызть свежие диван, комод, шкафы, кресла и стены нового жилья. Атака эта случилась в выходной, по-этому Пиратку успели остановить и запереть в гардеробной. Она и так успела разорить семейство на полугодовой его бюджет. Нутро гардеробной, которая сразу стала кладовой, тоже добавилось в список затонувшего в безбрежном кошкином гневе. Пиратка объявила войну.
Хозяева поставили в тюремный кошкин трюм: лоток, миску для корма и миску для воды. Один заносил пакет с кормом и пытался затворить дверь так быстро, чтобы Пиратка не выскочила. Второй держал в руках старую зимнюю куртку, чтобы поймать кошку, если той удавалось вынырнуть. Оглушённая кражей своей свободы, Пиратка на второй день заточения впервые за всю историю применила свой хриплый, скоблящий голос и принялась орать.
О, эти тонкие стены панельных домов, превращающие многоэтажки в коммуналки. Вы ширмы так называемой неприкосновенной частной жизни и частной собственности. Вы хрупкие перепонки между мирами, в каждом из которых одна своя главная музыкальная тема. Где-то играют на пианино, где-то устраивают вечеринки, кто-то занимается сексом, кто-то бьёт жён и детей (для тусовщиков соседи вызывают наряд, для поднимающих руку – никогда). Главной темой квартиры, где поселилась Пиратка, стала Пиратская песня.
Хозяевам Пиратки стучали в трубы, кричали сквозь стены, потом явились соседи лично, рассказывали про не спящих по вине кошки своих детей. Угрожали полицией. На третий день Пиратской песни соседи собрались в команду и принялись угрожать семейству выселением. Один человек пытался драться. Хозяева-дети не понимали, что происходит. Хозяева-взрослые будто вернулись в своё матное бетонное детство. «Мы же читали отзывы… хороший район, хорошие люди», – не понимал хозяин. «Нехорошие тут, по их мнению, только мы», – отвечала хозяйка. Хозяин обиделся. Всё, о чём он когда-либо мечтал, – это быть и оставаться хорошим человеком.
Дня через три Пиратская песня прекратилась. Хозяева ожидали её возвращения, но кошка молчала. Когда ей в следующий раз принесли еду, она не попыталась вырваться и вовсе не показалась людям. Хозяева радовались, они теперь высыпались и были свободны от паломничества соседей. Им вежливо улыбались в лифте взрослые хозяева, дети-хозяева от них отворачивались. Тот, который хотел драться, спросил однажды, убили ли они свою кошку. Пиратка жила, но статистически – она ела и пила, регулярно испражнялась, но никак не интересовалась внешним миром. Когда хозяева навещали её в тюрьме и пытались с ней говорить, она забиралась в угол за скрученный палас. Дверь в кладовку принялись оставлять приоткрытой, но кошка не выходила. Хозяйским детям, которых её асоциальность возмущала больше, чем её исчезновение или атаки на мебель, удавалось пару раз схватить её, взять на руки, но она лишь вяло отгрызалась и отцарапывалась, а потом обвисала на руках и становилась совсем неинтересной.
Одним апрельским вечером хозяин вернулся домой относительно рано. Жены и детей не было, они уехали в театр, далеко в центр. Хозяин подумал о том, чтобы налить себе красного вина, вдруг из кладовки снова раздалась Пиратская песня. Его заштормило. Хозяин ринулся в кладовую и стал кричать на кошку. Она мяукала в углу, коридорный свет вытаскивал её из дальней темноты. Хозяина смутило новое очертание Пиратки – она теперь кляксой расплывалась по полу. Человек подошёл ближе и увидел, что кошка обложена овальными шерстяными комками. Они время от времени двигались и издавали тоненькие мышиные звуки. Хозяин посчитал, что их родилось семеро – все серые, татуированные, копии матери, будто никогда не было у них никакого отца-кота. Пиратка замолчала. Хозяин удивился, что не испытывал ни нежности при виде котят, ни трепета от свидетельствования недавнего рождения – всё то, что он ожидал чувствовать от себя. Он смотрел на восемь душ перед собой и представлял, как они будут драть вместе мебель и петь хором Пиратские песни. Как начнут приходить соседи, собираться в команды, писать коллективные заявления в полицию, как они будут снова грубить его жене и детям. Все, чего он когда-либо хотел, это быть и оставаться хорошим человеком. Пиратка почувствовала, что Хозяин принял какое-то решение. Она занервничала и снова запела.
Хозяин ушёл, но быстро вернулся с большим красным тазом. Пиратка внимательно следила за ним татуированными глазами. Он положил таз, потянул руки и схватил кошку руками в толстых кухонных рукавицах. Держа шипящую Пиратку подальше от своего лица, хозяин вынес её из кладовой, потом из квартиры, из общего с соседями отсека, мимо лифтов, на лестницу. «Иди! Свобода! Как ты всегда хотела», – сказал он и успел захлопнуть дверь, прежде чем кошка сумела впрыгнуть обратно. Пиратка принялась рвать деревянную дверь когтями прежде, чем хозяин успел вернулся домой. В кладовке он собрал в красный таз мохнатые комки, зашёл в ванную, заперся, вставил заглушку, включил воду и вылил туда мохнатую писклявую кашу. Он удивился, как просто это оказалось. Многие делали так в его детстве, когда у кошек появлялись котята. Делали и оставались хорошими людьми. Взрослыми, способными принимать решения. Пиратка рвала дверь и орала, уже не Пиратскую, а какую-то совсем иную песню. Хозяин не слышал её. Он открыл, как и планировал, бутылку красного вина, налил четверть бокала, отпил. У вина не оказалось никакого вкуса. Ни кислоты, ни терпкости, ни сладости. Пиратка стонала, из лифта вышел сосед из того же отсека, выругался, впустил кошку и принялся звонить в хозяйскую дверь. Пиратка хрипло кричала и царапала металл. Хозяин не обращал на всю эту музыку внимания. Он выпил ещё глоток, поставил бокал, вернулся и завинтил воду. Только потом посмотрел в ванну. Там, в переливающихся ламповых лучах плескались рыбы – маленькие, серые, с будто нарисованными на чешуе узорами, похожими на татуировки.
Присуха[1]
Это случилось в метро в потоке ничего не замечающих. Саша вдруг остановилась от внезапной и интересной боли, желудок полез душить сердце, а ногти на ногах-руках превратились в ноющие зубы. Мужик с целлофановым пакетом наткнулся на неё сзади плоть к плоти, выругался, а потом выулыбнулся от такой короткой и приятной связи – Саша была симпатичная.
Саша встала впаянной в гранитный пол. Скульптура с рюкзаком на тоненьких ножках, хоть и не Площадь революции. Потрите на удачу её острую коленку. Мимо двигали руками-ногами пассажиры. К краю собирались в гущи, гущи сцеживались в вагоны. На цепи над разноцветными волосами болтался указатель. Выше – давили миллионы книг. Писатели старались – сочиняли веками. Впереди карабкались на трап перехода: бежали с Библиотеки на Арбатскую. Старуха в парике тянула по лестнице тележку на колёсах. Оттуда торчали сломанные пальцы лука. Девица в сером пальто схватилась за тележку и потянула вверх. Старуха принялась бить помощницу зонтом по руке. Саше стало стыдно наблюдать такое, и она закрыла глаза. Внезапно тёплый воздух лёг на её лицо. Не сквозняк-мнун женских лиц и сортировщик тощих подземных полицейских. А собственный Сашин тёплый ветер. Саша глядела на свои веки (там мелькали обычные оранжевые искры-пятна), а волосы тихонько гуляли по плечам. Первой иглой сшивали сердце с желудком, а вторую воткнули в матку. Саша зубами вцепилась в воздух. Ветер дул-дул, шептал-шептал: «Цыыы-цыыыы, и не больно вовсе, и не больно». Люди маршировали. Мо-сква! Мо-сква! Мо-сква! Вечный город. Вечно-режимный город. Цыыы-цыыыы, не больная боль, не больная, хорошая. И вдруг спокойная, всеохватная, благостная радость-анестетик залила Сашино тело. Саша заулыбалась от спасения, и её тут же сильно толкнули в левое плечо. Ветер выключился, Саша разинула глаза и сразу пошла к переходу, шатаясь, будто прооперированная.
Саша создала новый документ, тысяча на полторы пикселей. Белый-пребелый – шей невесте платье. Нарисовала квадрат и стала тыкать ему стрелкой. Добавляла новые точки, тянула за бока, меняла цвет. Сама крутила головой, разминала шею. Кривые кривились, выкривились в серый мякиш. Тыкала-тыкала мякишу, щурила глаза, длинное запястье гуляло вперёд-назад, мышь дёргалась под длинной ладьёй ладони. Саша вытянула губы, отпила из кружки. В белом поле сидела собачка от молнии.
Саша сощурилась до своих мордовских предков. Погуляла вокруг собачки стрелкой. Застёжка возникла полностью. Саша глядела на экран. Стрелкой прикрыла окно Иллюстратора, вцепилась глазами в стежки брифа. Тот просил нарисовать логотип фестиваля кулинарной книги. Саша вытянула ноги. Сердце зафехтовало с бронхами. Застёжка рядом не гуляла с кулинарным фестивалем. Куда-то раньше из памяти свалил бриф. Саша вщурилась снова в застёжку, напала на неё стрелкой, выделила и удалила. Встала, прошлась босая по полу, поглядела сквозь пространство, поверх разноцветных голов утопающих в «маках» людей – за широким окном Сити накалывал небо.
Саша вернулась. Арт-борд всё белела, женись на ней. Саше показалось её мало – закрыла весь документ. Основала новую снежную простыню, две тысячи на две пикселей, карандашом нарисовала линию, принялась гнуть её. Кулинарный фестиваль же: вилка, солонка, фартук. Гугл, тук-тук. Утка в яблоках. Грузинская еда, хинкали, чахохбили. Картинки грузились медленно. Саша уткнулась снова в Иллюстратор. Мышь колотило, бросало по коврику. Саша заголодала от гугольных картинок, зубы закусали губы. Потянула мышь за электрический хвост – зацепился за лампу. Стрелка мордовала графику: растягивала-растягивала. Щёлканье щекотало воздух. Добавила цвета и тени – туда-сюда. Вдруг Саша оперлась на спинку стула и замерла – на экране снова нарисовалась застёжка. Подошла девушка с разноцветными волосами и спросила, нет ли у Саши подписки на Дождь.
Поделиться книгой: