Помоги проекту - поделись книгой:
Этот рассказ вполне подтверждает сам Дыбенко: «Я отдал приказ разогнать Учредительное собрание, после того как из Таврического уйдут народные комиссары. Об этом приказе узнал товарищ Ленин. Он обратился ко мне и потребовал его отмены. “А вы дадите подписку, Владимир Ильич, что завтра не падет ни одна матросская голова на улицах Петрограда?” Товарищ Ленин прибегает к содействию [Александры Михайловны] Коллонтай, чтобы заставить меня отменить приказ. Вызываю Железняка. Ленин предлагает ему приказа не выполнять и накладывает на мой письменный приказ свою резолюцию: “Т. Железняку. Учредительное собрание не разгонять до окончания сегодняшнего заседания”. На словах он добавляет: “Завтра с утра в Таврический никого не пропускать”. Железняк, обращаясь к Владимиру Ильичу, просит надпись “Железняку” заменить “приказанием Дыбенко”. Владимир Ильич полушутливо отмахивается и тут же уезжает в автомобиле. Для охраны с Владимиром Ильичом едут два матроса. За товарищем Лениным покидают Таврический и остальные народные комиссары. При выходе встречаю Железняка. Железняк: “Что мне будет, если я не выполню приказание товарища Ленина?” “Учредилку разго́ните, а завтра разберемся”. Железняк только этого и ждал. Без шума, спокойно и просто он подошел к председателю учредилки Чернову, положил ему руку на плечо и заявил, что ввиду того, что караул устал, он предлагает собранию разойтись по домам. […] Так закончил свое существование долгожданный всероссийский парламент. Фактически он был разогнан не в день своего открытия, а 25 октября. Отряд моряков под командованием товарища Железняка только привел в исполнение приказ Октябрьской революции».
Таким образом, Дыбенко, ничуть не смущаясь, расписывается в нарушении прямого письменного указания председателя Совета народных комиссаров. Более того, он показывает, что для Железнякова (то есть для моряков вообще) его приказ важнее распоряжения Ленина. Себя же Дыбенко рисует человеком, умеющим принимать настолько твердые решения, что Ленину приходится прибегать к обходным маневрам, включая помощь супруги Дыбенко, наркома социального обеспечения Александры Михайловны Коллонтай (Домонтович) (1872–1952), чтобы переубедить его, и то безуспешно.
Мы полагаем, что демонстративный разгон Учредительного собрания матросами во главе с Железняковым и Дыбенко не входил в планы руководства большевиков. Об этом лишний раз свидетельствует то рвение, с каким мемуаристы-большевики доказывали правильность разгона собрания. Складывается впечатление, что они не были твердо уверены в целесообразности такой меры и стремились задним числом убедить себя в этом. Для лидеров же матросов это было еще одной демонстрацией их влияния на политику.
О боеспособности моряков Дыбенко имел весьма преувеличенное представление. Накануне разгона Учредительного собрания он так описывает свой разговор с Владимиром Дмитриевичем Бонч-Бруевичем (управляющим делами СНК) (1873–1955): «В 3 часа дня, проверив с товарищем Мясниковым караулы, спешу в Таврический. Входы в него охраняются матросами. В коридоре Таврического встречаю Бонч-Бруевича. [Бонч-Бруевич: ] Ну как? Все спокойно в городе? Демонстрантов много? Куда направляются? Есть сведения, будто направляются прямо к Таврическому? На лице его заметна некоторая растерянность. [Дыбенко: ] Только что объехал караулы. Все на местах. Никакие демонстранты не движутся к Таврическому, а если и двинутся, матросы не пропустят. Им строго приказано. [Бонч-Бруевич: ] Все это прекрасно, но говорят, будто вместе с демонстрантами выступили петроградские полки. [Дыбенко: ] Товарищ Бонч-Бруевич, все это ерунда. Что теперь петроградские полки? Из них нет ни одного боеспособного […] Около 5 часов Бонч-Бруевич снова подходит и растерянным, взволнованным голосом сообщает: Вы говорили, что в городе все спокойно; между тем сейчас получены сведения, что на углу Кирочной и Литейного проспекта движется демонстрация около 10 тысяч вместе с солдатами. Направляются прямо к Таврическому. Какие приняты меры? [Дыбенко: ] На углу Литейного стоит отряд в 500 человек под командой товарища Ховрина. Демонстранты к Таврическому не проникнут. [Бонч-Бруевич: ] Все же поезжайте сейчас сами. Посмотрите всюду и немедленно сообщите. Товарищ Ленин беспокоится». В изложении Дыбенко Ленин выглядит неуверенным, а Бонч-Бруевич – трусливым. И лишь твердость лидера моряков спасает положение.
7 (20) января 1918 г. Центробалт в целом поддержал роспуск «Учредилки» и принял резолюцию о том, что Учредительное собрание может быть «на некоторый срок терпимо в Петрограде в качестве докладчика о нуждах народа на местах», но только в случае, если оно утвердит «все завоевания Октябрьской революции и все декреты [Совета] Народных Комиссаров, содержание и цели коих не идут вразрез с желанием крестьянства России». В любом случае, «ЦИК не должен допустить власти Учредительного собрания в настоящем его буржуазном составе с примесью лакеев капитала, то есть представителей от оборонческих партий». В то же время эта резолюция содержала требование внутренней областной автономии для всех губерний России и требование: «все управление армией должно быть полностью сосредоточено в Центроармии, вместо кучки случайных обитателей Военного министерства, как и управление флотами должно быть всецело сосредоточено в Центрофлоте». Таким образом, Центробалт начал претендовать на то, чтобы не только выражать интересы балтийских моряков, но и диктовать правительству свое представление о государственном устройстве.
В наши дни часто звучит мысль, что разгон Учредительного собрания положил начало Гражданской войне и что если бы его не разогнали, история России пошла бы по более мирному пути. Аргументом служит довод о том, что лозунгом первых антисоветских правительств в начале Гражданской войны было: «Вся власть – Учредительному собранию!». Но не надо путать лозунги и политическую реальность, поскольку тем политикам, которые летом-осенью 1918 г. выдвигали этот лозунг, само Собрание было уже не нужно, ведь большевики и левые эсеры занимали в нем до трети мест. Было ясно, что в случае победы над большевиками во вновь созванном Учредительном собрании их никто не ждет.
Следует помнить, что выборы в Учредительное собрание с самого начала были нелегитимными. Во-первых, партия эсеров, представленная единым списком на выборах, уже раскололась на правых и левых, а избиратель не имел возможности сделать выбор между ними. Во-вторых, уход с собрания большевиков и левых эсеров срывал кворум. Если бы в зале Таврического дворца 5 (18) января 1918 г. сидели добросовестные люди, они должны были бы разойтись и ждать приезда оставшейся трети делегатов, с учетом которых мог собраться необходимый кворум в две трети. Поскольку речь на Собрании должна была пойти о новой конституции, присутствия только половины участников было явно недостаточно. Кроме того, до 10 % населения России, проживавшего на оккупированной немцами территории, вообще было лишено права участия в выборах. Возникает закономерный вопрос: если Учредительное собрание было разогнано с нарушением распоряжения Ленина, то почему он не дезавуировал Дыбенко, почему не наказал его? Вероятно, потому что в этом случае снова пришлось бы собирать Учредительное собрание, а это не входило в планы большевиков. Кроме того, это указало бы на разногласия между моряками и руководством страны. Нельзя было демонстрировать миру, что лидеры матросов обладают свободой действий независимо от правительства. И без этого конфликта буржуазные газеты считали дни до падения большевистско-левоэсеровского правительства, и усугублять это настроение было ни в коем случае нельзя.
Итак, революционные моряки во главе с Дыбенко достигли пика политического влияния в начале 1918 г. Здесь проявилась важная историческая закономерность – во время революционных событий группа, составляющая меньшинство населения и даже меньшинство класса, который поддерживает революционное движение, внезапно оказывается крайне влиятельной политически. Можно вспомнить Великую французскую революцию, когда Национальная гвардия Сен-Жерменского предместья Парижа неоднократно разгоняла выборные органы, избранные всей Францией, врывалась в Конвент и навязывала свое решение тех или иных вопросов. Это продолжалось до тех пор, пока не наступил Термидор и якобинцы не были свергнуты. Но и после этого Сен-Жерменское предместье еще несколько раз делало попытки выступать и было окончательно подавлено лишь генералом Бонапартом. Хотя Национальная гвардия Сен-Жерменского предместья не составляла даже одного процента населения Франции, ее политическая роль оказалась чрезвычайно велика. Она отражала квинтэссенцию политических взглядов значительной части французов. В подобной роли оказались и моряки Балтики в январе-феврале 1918 г.
Объективное усиление власти и влияния Дыбенко в морском ведомстве вызывало протест выборных матросских органов. В Российском государственном архиве Военно-морского флота хранится протокол заседания Центробалта от 15 (28) января 1918 г., который не был опубликован в 1967 г. в полной подборке протоколов Центробалта. На заседании выражалось недоверие Дыбенко как совершающему поступки, «не отвечающие демократическим принципам». В прениях звучали слова: «Я и ранее никогда не верил ни т. ДЫБЕНКО, ни ЛЕНИНУ и я не ошибся, они действительно являются истуканами, когда они обязаны от нас просить доверие и поддержку, а не от нас о нашей благонадежности гарантию. Что это значит, самодержавие что ли, которое от нас требовало гарантии посредством присяги, нет, товарищи, на таких истуканов мы должны смотреть иначе», – так говорил анархист матрос Петр Маркович Скурихин (1895 – после 1932).
На том же заседании гальванерный унтер-офицер Андрей Кузьмич Троянов делал доклад о своей поездке в Петроград и о встрече с Дыбенко, которому он передал требование явиться в Гельсингфорс и отчитаться перед ЦКБФ. Дыбенко ответил, что он должен выступать на III съезде Советов (проходил 10–18 (23–31) января 1918 г.) и поэтому приехать не может. «Также был у т. Ленина, – сообщал Троянов, – с которым имел частную беседу относительно вооружения моряков Балтийского флота, который сказал, что “есть у меня бумага, в которой сообщается, что некоторые товарищи матросы занимаются грабежом, конечно, если бы были все товарищи сознательные, то таких нужно и даже необходимо вооружить”. Я, товарищи, из всех слов тт. Дыбенко и Ленина пришел к такому заключению, что нам необходимо теперь же принять самые решительные меры против т. Дыбенко и пр[очих]». Позднее матрос Камашко заявил, что во время разговора с представителями Центробалта «т. Дыбенко сидел как барон и курил папиросу и мало обращал внимания на них».
Была вынесена очень резкая резолюция: «Заслушав доклад т. Троянова, возвратившегося из Петрограда с поручением подачи ультиматума т. Дыбенко с требованием Центробалта приехать по получении сего в 24 часа для доклада своей деятельности во время пребывания в Морской коллегии и выяснения по вопросу о вооружении револьверами моряков Балтийского флота, а также для получения других более важных ответов и ввиду неоднократного настоятельного требования Центобалта о приезде Народного Комиссара по Военно-морским делам т. Дыбенко для доклада о деятельности Морской коллегии; оставались всегда умалчивающими не придавалось ни малейшего внимания со стороны т. Дыбенко, Центробалт счел необходимым срочно оповестить все морские части Революционного Балтийского флота об уклончивом и как не отвечающем демократическим принципам поступок т. Дыбенко, немедленно заявить, что подобный негодующий и отнюдь не допустимый поступок нами же избранного на такой высокий и ответственный пост, на пост Народного Комиссара, крайне возмутительный, не может быть терпим в рядах передового авангарда Революционных моряков. ЦКБФ постановил: с 17 января с[его] г[ода] лишить полномочий т. Дыбенко быть нашим представителем в Верховной морской коллегии, о чем и ставит в известность Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а также Морской законодательный совет».
Группа членов Центробалта выразила особое мнение: «При принятии постановления Центробалта об отозвании т. Дыбенко из Совета [Народных] Комиссаров мы, группа членов вышеозначенного органа, в корне не соглашаясь с этим постановлением, влекущем за собой тяжелые последствия, и зная т. Дыбенко как хорошего работника, защищавшего с первых дней Революции идею народовластия, и считая, что настоящее постановление вызвано необоснованно по докладу имеющих личное предубеждение по отношению к т. Дыбенко лиц, настроенных вообще против [Совета] Народных Комиссаров, старающихся подорвать авторитет таковых, а потому считая такое постановление неправильным, категорически протестуем против него».
Дыбенко вскоре приехал в Гельсингфорс и смог успокоить членов Центробалта. Но эта ситуация лишний раз подчеркивает, что революционные моряки никому не давали спуска.
Важнейшим политическим фактором в ноябре 1917 г. – феврале 1918 г. была незавершенная Первая мировая война и тянувшиеся переговоры с немцами. Вплоть до 30 декабря 1917 г. (12 января 1918 г.) не только у широкой публики, но и у советского правительства оставалась надежда на мир без аннексий при определении статуса Польши и Прибалтики на свободных референдумах. Но в этот день глава германской делегации генерал Макс Гофман (1869–1927) категорически отверг подобную перспективу. Революционное движение в Германии и Австро-Венгрии пока себя не проявляло как политический фактор. Начал вырисовываться «похабный мир», по определению Ленина. 8 (21) января на совещании членов ЦК и партийных работников Ленин огласил «Тезисы по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира». Хотя они были опубликованы лишь в конце февраля, позиция Ленина стала известна. Возникла дискуссия о заключении мира. Заметим, что в этих тезисах косвенно упомянут и Балтийский флот: Ленин упоминал о «полной невозможности защитить побережье от Риги до Ревеля, дающей неприятелю вернейший шанс на завоевание остальной части Лифляндии, а затем Эстляндии и на обход большей части наших войск с тыла, наконец, на взятие Петрограда». Таким образом, боеспособность Балтийского флота Ленин справедливо оценил как низкую.
28 января (10 февраля) германская делегация в Бресте предъявила ультиматум, а Троцкий сделал свое знаменитое заявление о прекращении войны и демобилизации армии без подписания мирного договора.
Через 6 дней, 16 февраля1, немцы заявили о возобновлении военных действий, а еще через два дня, 18 февраля, они перешли в наступление.
Сложилась ситуация, которая объективно требовала усиления единоначалия. 15 февраля Дыбенко докладывал в Совнаркоме о стратегическом положении на море в случае активных действий Германии. К сожалению, текст этого доклада до сих пор не разыскан. В тот же день Дыбенко послал в Военный отдел Центробалта запрос о том, «можно ли рассчитывать, что некоторая и достаточная часть флота будет в состоянии в каждый данный момент выйти на Центральную [минно-артиллерийскую] позицию [в Финском заливе] и обороняться в случае наступления германского флота?» Ответ на эту телеграмму был более чем неутешительным: «Вобалт (Военный отдел Центробалта. –
Во второй половине февраля был предпринят ряд мер по усилению боеготовности флота и выводу кораблей и имущества из Ревеля в Гельсингфорс. 22 февраля был опубликован декрет «Социалистическое отечество в опасности», авторство текста которого приписывал себе Троцкий. Началось формирование красногвардейских отрядов. Мы полагаем, что вместе с этим у руководства советской России возникла надежда, что преодолеть этот кризис и отбиться от немцев удастся благодаря народному энтузиазму. Сторонники революционной войны получили шанс на практике доказать правильность своих взглядов, возглавив военные структуры.
23 февраля под Псковом произошло боевое столкновение советских отрядов с немцами. Немцы наступали осторожно, потому что все боеспособные части уже были переброшены на Западный фронт, где готовилось грандиозное наступление, а на востоке оставались весьма слабые, по немецким меркам, войска. Также немецкое командование опасалось продвижения в бескрайние просторы России, где немцев могла ждать судьба Наполеона. Им нужен был мир, который не потребовал бы оккупации всей России до Урала. В этой связи надо подчеркнуть, что у немцев тогда не было планов по захвату Петрограда. Об этом могли писать докладные записки младшие офицеры Генерального штаба, но немецкое руководство никогда всерьез эту перспективу не рассматривало, прежде всего потому, что немцы не считали себя в силах оккупировать столь крупный город. Кроме того, они полагали, что Германия не сможет организовать снабжение продовольствием населения Петрограда при отсутствии в его окрестностях существенных запасов. Все-таки кайзер Вильгельм II – это был не Гитлер, и при нем идея массового уничтожения миллионов людей на оккупированной территории еще не овладела умами немецкого руководства. Немцы считали бессмысленной оккупацию Петрограда, потому что главной проблемой Германии было продовольствие, а продовольствие они рассчитывали найти на Украине, а отнюдь не в финских болотах.
Дыбенко двинулся на немцев по южному берегу Финского залива, оповестив об этом всех по радио: «Сегодня выступает отряд тов. Дыбенко, объявивший красный террор немецкой буржуазии. В отряд вошли матросы, пехотные части, артиллерия и кавалерия. Отряд будет действовать партизански. Вся Балтика, Северная Россия и Сибирь спешно формируют отряды, которые входят в этот отряд. Всех отпускных и демобилизованных солдат отряд будет привлекать в свои ряды. Всем трусам смерть! Да здравствует революционная война!»
28 февраля отряд прибыл в Нарву. Ходили слухи, что в Ревеле произошло восстание против немцев и что на Нарву движутся не регулярные немецкие войска, а плохо организованные белогвардейские отряды. Моряки рассчитывали меньше чем за сутки добраться до Ревеля и завладеть им с помощью устаревшего линкора «Республика». На это указывают переговоры по прямому проводу комиссара Центробалта Ивана Федоровича Азарова (в Петрограде) с Николаем Федоровичем Измайловым (1891–1971) (в Гельсингфорсе) 1 марта: «[Азаров: ] отряду тов. Дыбенко до Ревеля придется идти не менее как 18 час., поэтому он прибудет до Ревеля завтра вечером или же ночью. [Измайлов: ] Примем [меры] как можно скорее послать “Республику”. А теперь сообщите, как обстоят дела о мире и также, хотя немного, подчеркните – [в] Петрограде. [Азаров: ] В Петрограде организовалась армия до 100 тыс. [человек]. Настроение приподнятое». В эти дни циркулировали чудовищные по своей нелепости слухи, укреплявшие решимость вести революционную войну. Так, 25 февраля на заседании Центробалта прозвучало заявление матроса Штарева о том, что «Красная гвардия Польши и Эстляндии объявила красный террор, и все вошедшие [на эту территорию] немецкие части вырезаны, и мир, по всей вероятности, ввиду изменившихся обстоятельств, заключен не будет». Возможно, что на какие-то подобные сообщения опирались в своем планировании Азаров и Дыбенко. Несомненно, информация о готовности в Петрограде стотысячной армии должна была сильно поднять им настроение.
В ночь на 2 марта из Нарвы в Петроград поступило сообщение, что после прибытия туда отряда Дыбенко «положение Нарвы из критического превратилось в благополучное, и даже сильно боевое, ибо балтийцы после закуски сейчас же двинутся в поход».
Верховное командование, состоявшее из военных специалистов, бывших генералов, поддержало Дыбенко в его шапкозакидательских планах. 3 марта 1918 г. его отряду была поставлена такая задача: «Со стороны отряда отважных балтийских моряков ожидается развитие самых энергичных партизанских действий против Йевве (станция в 39 верстах к западу от Нарвы. –
Запутывало дело то, что Дыбенко являлся наркомом по морским делам. А в той же телеграмме начальника штаба верховного главнокомандующего бывшего генерала Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича (1870–1956) от 3 марта содержалась информация о назначении бывшего генерала Дмитрия Павловича Парского (1866–1921) начальником Нарвского оборонительного района, причем приказ об этом следовало «прочесть во всех частях отряда Нарвского оборонительного района». Далее в ней говорилось: «Для согласования и единства действий согласно приказу [Комитета] революционной обороны Петрограда в Нарвском оборонительном районе все приказы и распоряжения могут исходить только от начальника Нарвского отряда и отрядных комиссаров. И все другие части и отряды, попадающие в Нарвский район, подчиняются общему порядку оборонительного района». Телеграмма не содержала прямого приказа Дыбенко подчиниться Парскому, но весь ее смысл был в том, что Парский должен быть единственным и единоличным командующим в районе Нарвы. Кроме того, нельзя не учитывать, что телеграмма исходила от начальника штаба верховного главнокомандующего Бонч-Бруевича, но ссылалась на решение Комитета революционной обороны Петрограда. Учитывая статус Дыбенко как народного комиссара, у него были все основания не подчиниться этому странному распоряжению. Вообще складывается впечатление, что в данном случае кроме понятных факторов: неразберихи, торопливости и самонадеянности, – имела место интрига, направленная против Дыбенко, причем не столько против него лично, сколько против него как одного из самых ярких сторонников идеи революционной добровольческой армии.
Отрезвление было весьма жестоким. 3 марта моряки еще вели бои с немцами на равных. Советский генерал Александр Иванович Черепанов (1895–1984), участвовавший в боях под Псковом выборным командиром полка, писал: «Враг продолжал развивать наступление на Нарву. Одна колонна его войск продвигалась вдоль железной дороги, другая – севернее по шоссе. Части противника, наступавшие вдоль железной дороги, завязали встречный бой с подошедшим сводным краснофлотским отрядом (около 1000 человек) под командованием Дыбенко, поддерживавшимся огнем железнодорожной батареи в составе двух орудий. Бой шел с большим напряжением и ожесточением. Наши войска неоднократно переходили в контратаки. Матросы сражались геройски, но слабо обученные (наступали колоннами), они несли большие потери от огня противника, занимавшего командные высоты к востоку от ст. Вайвара (23 версты к западу от Нарвы. –
Надо отметить, что позицию у станции Вайвара Дыбенко выбрал умело: река, хотя и замерзшая, все же была препятствием для немцев, а открытое поле, по которому они вынуждены были наступать, позволяло морякам эффективно вести огонь. Напомним, что Дыбенко во время Гражданской войны успешно командовал дивизией Красной армии, так что тактическим глазомером он, несомненно, обладал.
Однако немцы имели серьезный военный опыт. Поняв, что «в лоб» оборону матросов не пробить, они быстро сманеврировали, обошли отряд Дыбенко с севера, сбив отряд нарвских красногвардейцев.
Черепанов отмечал: «Около 15 часов северная колонна немецких войск вышла к высотам в 5 километрах северо-западнее Нарвы, где была остановлена упорным сопротивлением красноармейских отрядов. Противник, потеряв в бою несколько десятков самокатчиков, подтянул артиллерию, но продвинуться дальше в этот день не смог. Было остановлено также наступление вражеской колонны, двигавшейся вдоль железной дороги».
Позднее возникли разногласия между Дыбенко и Парским, который упорно требовал от матросов наступления. Видя состояние своего отряда и явное превосходство противника, Дыбенко отказался его выполнять, обвинил бывшего царского генерала в том, что он специально поставил отряд в трудное положение, не обеспечив артиллерийской поддержкой. Вечером 3 марта Дыбенко отдал приказ об отступлении основных сил к Ямбургу. Позднее Парский писал: «…оставление Нарвы произошло преимущественно потому, что не было общего руководства и связи в действиях, оттого, что слабо или даже вовсе почти не подготовленные отряды водили в бой неумело и они несли излишние потери (больше других потерпели матросы); наконец, на настроение войск оказало, по-видимому, известное влияние и создавшееся тогда положение как бы между войной и миром, что волновало людей и способствовало уменьшению их стойкости». Бонч-Бруевич писал о том, что Дыбенко прислал издевательскую телеграмму: «Сдал командование его превосходительству генералу Парскому».
В наши дни довольно широко распространены рассказы о паническом бегстве отряда Дыбенко в Гатчину. Пятого марта в Гатчину действительно прибыли эшелоны с матросами и путиловцами-красногвардейцами из отряда Дыбенко, которые поддались паническим слухам об окружении немцами Ямбурга. Когда через несколько часов выяснилось, что в Ямбурге немцев нет, на митинге было принято решение вернуться назад. При этом звучали резкие обвинения в некомпетентности по адресу Дыбенко и его начальника штаба мичмана Павлова.
После возвращения из-под Нарвы положение Дыбенко резко изменилось. Он, видимо, окончательно потерял доверие Ленина. Более того, если раньше моряки могли рассчитывать на почтительное отношение к себе со стороны властей, поскольку были их лучшей вооруженной опорой, то теперь они перестали быть «волшебной палочкой» для решения любых задач, связанных с насилием. Место «гвардии революции» заняли латышские стрелки, отличавшиеся гораздо более крепкой дисциплиной, чем матросы. После событий под Нарвой «незамедлительно была создана следственная комиссия под председательством Николая Васильевича Крыленко (1885–1938), члена коллегии Наркомюста. Пока шло следствие, Дыбенко занимался текущими делами в Совнаркоме».
На VII съезде РКП(б) 7 марта Ленин, оценивая события под Петроградом, говорил, что «лучшие матросы и путиловцы, при всем своем великом энтузиазме, оказывались одни, когда получился неслыханный хаос, паника, заставившая войска добежать до Гатчины». Это было явным «камнем в огород» Дыбенко и его моряков.
В эти дни происходит поворот советского руководства в сторону «военспецов». 9 марта 1918 г. СНК принимает решение о создании комиссии военных специалистов в составе двух генералов и контр-адмирала Василия Михайловича Альтфатера (1883–1919) «для представления по возможности не позднее 15 марта […] плана организации военного центра для реорганизации армии и для создания мощной вооруженной силы на началах социалистической милиции и всеобщего вооружения рабочих и крестьян». По мнению историка М. А. Молодцыгина, план создания милиционной армии был дипломатическим камуфляжем, целью которого было убедить руководство Германии в том, что Россия не сможет создать серьезные вооруженные силы в ближайшем будущем. Необходимо отметить тот факт, что Альтфатер – единственный представитель флота в этой тройке. Кроме того, только Альтфатер сохранил верность советской власти, а оба его сотоварища по комиссии вскоре перешли на сторону белых. Это обстоятельство впоследствии должно было еще выше поднять авторитет адмирала в глазах руководителей Советской России.
На этом же заседании СНК был избран Временный исполнительный комитет СНК (Совет пяти народных комиссаров) для обеспечения непрерывной работы правительства. От большевиков в него вошли Ленин, Сталин и Троцкий. Там же было принято решение об отстранении от должности народного комиссара по военным делам Николая Ильича Подвойского (1880–1948), вместо него назначался Троцкий, освобожденный с поста наркома по иностранным делам. Должность Верховного главнокомандующего, которую занимал Крыленко, была упразднена. Очевидно, следующим должен был встать вопрос о Дыбенко как о наркоме по делам флота.
Несомненно, генералы и адмиралы, решившие сотрудничать с большевиками, хотели, чтобы идея революционной армии провалилась. Неудачные бои отряда Дыбенко под Нарвой в первых числах марта были для них очень кстати. Они дискредитировали и Дыбенко лично, и идею коллегиального руководства флотом, и идею революционной армии. Есть основания считать, что Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич и Дмитрий Павлович Парский сознательно усугубляли реальную вину Дыбенко в произошедшем фиаско, а его самого изображали человеком неуправляемым и недисциплинированным. В Совнаркоме полностью приняли или сделали вид, что приняли, трактовку Бонч-Бруевича и Парского, поскольку Дыбенко стал неудобной, неконтролируемой, слишком самостоятельной фигурой.
На наш взгляд, отъезд правительства из Петрограда в Москву 10 марта 1918 г. в значительной степени связан с желанием избавиться от крепких «объятий», в которых матросы держали советское правительство. Действительно, переезд правительства в Москву совпал с резким падением политической роли балтийских матросов. Правда, не следует забывать, что само решение о переезде было принято еще 26 февраля, в условиях продолжающегося немецкого наступления, когда судьба Петрограда была неясна.
Дыбенко не склонил голову перед неизбежным и не стал делать вид, что уходит добровольно. Он был исключен из партии на заседании ЦК 15 марта 1918 г. с формулировкой «заслушав сообщения о поведении Дыбенко под Нарвой, при проезде из Петрограда в Москву, пьянстве». Проступок Дыбенко «при проезде из Петрограда» заключался в том, что он 11 марта угрозами расстрела принудил железнодорожников организовать экстренный поезд, на котором они с Коллонтай выехали в Москву.
На другой день после исключения Дыбенко из партии, на IV съезде Советов должно было состояться голосование по вопросу о ратификации Брестского мира. Дыбенко был одним из подписавших «Декларацию группы коммунистов (большевиков), противников заключения мира». Видимо, с целью сорвать какую-то акцию Дыбенко на съезде, 16 марта он был арестован и на двое суток изолирован. Вскоре Дыбенко освободили, передав на поруки Коллонтай. В конце марта он пытался добиться разрешения выехать из Москвы, но не получил его.
6 апреля пост народного комиссара по морским делам занял Троцкий, назначенный наркомвоеном еще 14 марта. Он считал своевременной мобилизацию «всех необходимых сил, которые в настоящих тяжелых условиях могли бы сделать все, что возможно для спасения и реорганизации наших морских сил».
Возникает вопрос: почему наркомом по военным и морским делам стал Троцкий, только что провалившийся в должности наркома иностранных дел – ведь именно он огласил на Брестских переговорах с немцами знаменитую формулу «ни мира, ни войны», которая позволила немцам перейти в наступление в конце февраля 1918 г.? Никакого отношения к армии он не имел, в отличие, скажем, от Антонова-Овсеенко, у которого было военное образование и чин подпоручика, или от прапорщика Крыленко, или от матроса Дыбенко. Ответ, возможно, в том, что Троцкий разделял позицию Ленина, сформировавшуюся во время отражения немецкого наступления: если советская республика хочет выжить, ей нужна Красная армия, построенная на традиционных принципах регулярности, дисциплины и субординации. Внедрить в жизнь какие-либо новые принципы организации войск не позволяло время. Идея добровольческой армии, идея добровольной дисциплины, идея выборного командного состава – эти благородные идеи просто требовали слишком много времени для реализации. Поскольку армию нужно было создать быстро и с чистого листа, никаких других принципов, кроме дисциплины, субординации и использования старого офицерства, применить было нельзя. И Троцкий полностью разделял эту позицию и был готов энергично работать в этом направлении, в отличие от Антонова-Овсеенко, Дыбенко или Крыленко.
Несмотря на то что он находился на поруках, 16 апреля Дыбенко прибыл с отрядом матросов в Самару. Вслед за ним полетела телеграмма с распоряжением о его аресте. 19 апреля эта телеграмма была опубликована в газетах. Это поставило самарские власти, и прежде всего председателя Самарского губкома РКП(б) Куйбышева, в очень тяжелое положение, поскольку арест Дыбенко мог произойти только после разоружения его отряда, а для этого не было сил. Дыбенко подал в Самарский губком протест против своего ареста, этот документ был напечатан в местных газетах, в частности в органе местных эсеров-максималистов «Трудовая республика». Дыбенко писал: «Ввиду того, что в местной прессе опубликована телеграмма особой следственной комиссии под председательством г. Крыленко о задержании и аресте бежавшего бывшего народного комиссара Дыбенко и доставлении его под усиленным конвоем в распоряжение следственной комиссии в гор. Москву, заявляю, что подобного рода телеграмма является злым вымыслом комиссии и в частности господина Крыленко, так как перед отъездом из г. Москвы мною было подано заявление в Центральный Исполнительный Комитет через тов. Юрина о том, что комиссия явно затягивает ведение следствия, подыскивая каких-то свидетелей, и из-за допроса 2 или 3 свидетелей в последний момент совершенно приостановила следствие. Я уезжаю из Москвы, причем обязуюсь явиться на суд и дать публично перед народом и своими избирателями точный отчет о своей деятельности. Причем мною было предъявлено требование к следственной комиссии дать гарантию, что все доносчики комиссары и вообще Совет Народных Комиссаров обязан дать перед народом отчет не в митинговой речи, а дать деловой и денежный отчет. Г[ражданин? Господин?]. же Крыленко, который ныне ведет следствие по явно вымышленному в отношении меня якобы тягчайшему преступлению и в оставлении гор. Нарвы, до сих пор, оставив пост Главковерха и Верхоглава, не дал перед страной отчет о своей деятельности и оставлении всего фронта, а потому заявляю, что подчиниться требованию комиссии под председательством г. Крыленко я отказываюсь, но явлюсь, никуда не скрываясь, дать отчет перед съездом и страной. Являться же на суд перед лицом тех, кто сам не дал отчета перед народом и страной о своей деятельности, считаю излишним и признаю только суд над собою съезда или же публичный перед своими избирателями и народом. Гор. Самара, апреля 19 дня 1918 года. П. Дыбенко».
Одновременно Дыбенко дал интервью независимой газете «Волжское слово». Он «подробно изложил корреспонденту ход военных действий под Нарвой, отметив, что все необходимое для задержания неприятеля было сделано, высказал свое мнение о демобилизации флота. Все обвинения в свой адрес он назвал абсурдом, подчеркнув, что арест его состоялся при странных обстоятельствах. 16 марта, в последний день работы IV Чрезвычайного съезда Советов, за полчаса до закрытия заседания его арестовали и в течение 48 часов держали в Кремле, пока отряд моряков не потребовал в ультимативной форме сведений о его местонахождении. Все случившееся, продолжал он, было покрыто тайной. Крыленко, начавший следствие, подбирал свидетелей, которые могли дать какие-либо улики. “Когда же тов. Юрин заявил протест о том, что следствие должно быть произведено не только над одним Дыбенко, но и еще кой над кем, кто занимал места и выше его, то тогда тов. Юрина постарались убрать из следственной комиссии”. В заключение разговора Дыбенко вновь повторил, что не намерен куда-либо скрываться и готов дать свои объяснения, но только не следственной комиссии, а свой отъезд из Москвы мотивировал “нежеланием сидеть без дела в тот момент, когда контрреволюционная волна еще продолжает бушевать на окраинах нашей республики”». Намек Юрина на «кое-кого повыше Дыбенко» метил прямо в Ленина – поскольку над народным комиссаром возвышалась лишь фигура председателя СНК. То, что Дыбенко с удовольствием повторил эту фразу, свидетельствует о его согласии со словами Юрина.
Неслучайно, что как раз в это время, 20 апреля, наркомвоенмор Троцкий издал приказ о роспуске всех матросских отрядов, которые были отправлены на сухопутный фронт. Таким образом был сделан очередной шаг к наведению порядка в военной сфере.
21 апреля заявления Дыбенко рассматривал Самарский губисполком. «В пространной речи он обрисовал весь тот произвол, который творится отдельными лицами под флагом Советской власти. Подробно рассказал историю своего ареста, подчеркнув, что он был вызван прежде всего политическими причинами, страхом Совнаркома перед разоблачениями. Арест произошел “тихонько” накануне предполагаемого им выступления на IV Всероссийском съезде Советов, где он собирался заявить о своем выходе из СНК и потребовать у него отчета о своей деятельности. Санкцию на арест давал, как он заявил, не СНК и не ВЦИК, а отдельные лица. Далее Дыбенко вновь повторил, что он готов в любое время подчиниться решению съезда или постановлению ВЦИК, явиться на суд народный, но следственной комиссии под председательством Крыленко – никогда. В заключение он сказал, что решил отправиться с отрядом матросов на Дутовский фронт».
Дыбенко совершенно не скрывал, что был освобожден из-под ареста под давлением вооруженного матросского отряда. Более того, он, вероятно, считал нормой такой стиль отношений между народным комиссаром и СНК. Он угрожал Совнаркому разоблачениями. Выступление Дыбенко в Самарском губисполкоме было полностью поддержано эсерами-максималистами, которые заявили о необходимости суда над всеми народными комиссарами. На вопрос меньшевика-интернационалиста Филиппа Яковлевича Рабиновича (1885–1937), «подчинится ли он решению губисполкома, если тот решит, что Дыбенко должен отправиться в распоряжение следственной комиссии», Дыбенко ответил: «В таком случае я подчиняюсь лишь силе».
Дыбенко превратился в неуправляемого политического лидера, что и решило его судьбу. Прежде всего следовало лишить Дыбенко и ему подобных вооруженной силы. 20 апреля 1918 г. газета «Рабочая и крестьянская Красная армия и флот» писала: «Окончательно решено в ближайшее время ликвидировать матросские отряды. На этом особенно настаивает морской комиссар Троцкий. Он представил доклад, в котором указывает, что флот реорганизуется на совершенно новых началах. Давно проведена демобилизация флота, а между тем по всей России существуют вооруженные группы матросов, считающие себя хозяевами флота и претендующие на руководство его судьбами. Помимо этого, под видом вооруженных матросов оперируют в настоящее время всевозможные преступные элементы. Некоторые меры ликвидации уже проводятся в настоящее время. У всех отрядов, не входящих в состав новой флотской организации, отбирается оружие. Отряды объявляются расформированными».
Остаются недостаточно проясненными обстоятельства того, почему Дыбенко прекратил сопротивление, как он был доставлен в Москву и как проходил суд над ним в 9–18 мая 1918 г., а также каково было его служебное положение в последующие несколько месяцев. Мы полагаем, что такой самобытный и энергичный человек, как Дыбенко, вряд ли подчинился добровольно.
На суде бывший наркоммор был оправдан. О внутреннем состоянии Дыбенко говорит запись в дневнике Коллонтай 16 января 1919 г.: «Еще далеко не залечилась рана от всего пережитого [им] во время суда». В тот же день в ее дневнике появилась и такая запись: «Странно, что я никогда не опасаюсь за его жизнь, у меня одна забота: чтобы он проявил себя дисциплинированным партийцем. Как бы опять чего-нибудь не натворил своей неукротимостью и чрезмерным усердием, а иногда и просто – как бы не наговорил глупостей». Представляется, что это суждение жены было очень верным.
Неслучайно впоследствии Дыбенко занимал анти-троцкистскую позицию. Как Дыбенко, так и Троцкий провалились на постах наркомов: один – морского, другой – иностранных дел, причем провал Троцкого был гораздо более громким и заметным, чем провал Дыбенко, но в дальнейшем их жизни сложились по-разному. Дыбенко был отдан под суд, а Троцкий сел на его место. У Дыбенко это явно вызывало раздражение. Причина столь разных судеб – в разной позиции, занятой по вопросу революционной войны, – Дыбенко стал одним из левых коммунистов, тогда как Троцкий в итоге оказался ближе к Ленину. Кроме того – и это важнее, – Троцкий взял курс, может быть даже слишком круто, на строительство регулярной армии, а Дыбенко был принципиальным сторонником добровольческой армии, построенной на революционной сознательности. Не следует трактовать конфликт сторонников регулярной и революционной армии упрощенно. Неизбежным следствием возобновления регулярной армии было широкое привлечение «старого» офицерства и генералитета, которые представляли политическую опасность для советской власти, что остро ощущали старые члены партии.
В августе Дыбенко уехал в Севастополь, где пытался вести подпольную работу в условиях немецкой оккупации. Довольно быстро он был арестован и обменян на группу немецких офицеров. Позднее, в Гражданскую войну, он командовал дивизией, причем одно время на правах бригад в его дивизию входили отряды Нестора Ивановича Махно (1888–1934) и Николая Александровича Григорьева (1885–1919), и у Дыбенко хватило твердости духа, чтобы подчинить себе этих вольных атаманов. Позднее Дыбенко сделал карьеру сухопутного военачальника, не связанного напрямую с политической деятельностью.
Таким образом русские матросы сыграли роль преторианцев революции.
Глава 7
Ледовый поход Балтийского флота
18 февраля 1918 г. немецкие и австро-венгерские войска, прервав перемирие, перешли в наступление по всему фронту, в том числе и в Прибалтике. Ревель – третья по важности база Балтийского флота после Гельсингфорса и Кронштадта – оказался под угрозой. У моряков была всего неделя на перевод кораблей в Гельсингфорс. 25 февраля Ревель был занят немецкими войсками.
Одновременно было решено постепенно переводить флот из Финляндии в Кронштадт, поскольку 13 (26) января началась финская гражданская война – белые финны напали на русские гарнизоны на севере Финляндии и разоружили их. 19 февраля было принято постановление о переводе в Кронштадт 1-й бригады линкоров, включавшей в себя все четыре современных дредноута Балтийского флота. В течение марта еще теплилась надежда, что немцы не осмелятся высадиться в Финляндии до вскрытия льда в Финском заливе и что власть в этой стране останется в руках дружественных Советской России красных финнов, поэтому проблема вывода кораблей в Кронштадт не встанет в полный рост, по меньшей мере до поздней весны. Надежда на победу красных финнов подкреплялась тем, что первоначально под их контролем находился весь юг страны (за исключением отдельных небольших районов), причем на контролируемой красными территории проживало три четверти населения.
Центробалт обсуждал вопрос о восстании белых финнов 18 (31) января и отреагировал на это резолюцией 19 января (1 февраля), которая кроме призывов общего характера содержала лишь требование вооружить моряков стрелковым оружием. Член Центробалта матрос Сурков очень точно описал ситуацию: «Грустно и печально смотреть на всю происходящую картину настоящего момента, когда наши братья сидят уже в тюрьмах и на баррикадах истекают кровью, а мы делаем бег на месте и мер никаких не принимаем». Обращает на себя внимание тот факт, что 19 января (1 февраля), когда Дыбенко выступал на заседании Центробалта, ему не было задано вопросов по поводу борьбы с финскими белогвардейцами, которые не только вели гражданскую войну, но и нападали на части русского флота. Единственным предпринятым шагом было постановление от 21 января (3 февраля) не выдавать оружия морякам, уходящим в запас, поскольку оно необходимо для самообороны флота в Финляндии.
Красную Финляндию подвело то же, что и республиканскую Испанию в 1936–1939 гг. Белые сразу же перешли к жестким мерам – ввели всеобщую воинскую повинность, начали мобилизацию, стали прибегать к террору, тогда как красные финны надеялись победить силами добровольческой армии и не предпринимали решительных шагов. Например, они так и не пошли на национализацию банков, и в результате банкиры устроили забастовку, отказавшись выдавать наличные, и парализовали экономику красной Финляндии. Белым на помощь сразу же прибыли офицеры шведской армии и финны, служившие во время Первой мировой войны в 27-м королевско-прусском егерском батальоне в составе германской армии. Первые финские добровольцы начали прибывать в Германию летом 1915 г., а в июне 1916 г. батальон уже был на фронте под Митавой, а затем – на берегу Рижского залива. 13 февраля 1918 г. немцы перебросили батальон по морю в Ваасу, где он стал костяком финской белой армии. Еще с октября 1917 г. в Финляндию тайно перебрасывалось оружие, в том числе на борту немецких подводных лодок.
Большинство специалистов считало вывод кораблей в Кронштадт зимой технически невозможным. До этого момента русские корабли не совершали подобных переходов во льдах. В конце марта ситуация осложнилась тем, что финские белогвардейцы начали захват береговых батарей и мощных ледоколов. Первыми были потеряны два лучших ледокола: «Тармо» был захвачен 21 марта, а «Волынец» (бывший «Царь Михаил Федорович») – 23 (по другим данным – 29) марта 1918 г. Ходили слухи, что они были захвачены собственными командами, перешедшими на сторону немцев, хотя достоверно известно, что захватившие их финны не входили в состав экипажа, а проникли на суда под видом пассажиров. Действия захватчиков поддержали лишь некоторые члены команд ледоколов. Захваченные ледоколы были уведены в Ревель и переданы немцам. Еще один мощный ледокол, «Сампо», был захвачен еще в январе. В распоряжении Балтийского флота остался единственный мощный ледокол – «Ермак», который находился в Кронштадте и не мог пройти в Гельсингфорс из-за обстрела с острова Лавенсари 29 марта 1918 г., а затем с ледокола «Тармо» 31 марта. «Ермак» был вынужден вернуться в Кронштадт. Попытка попасть в Гельсингфорс под прикрытием крейсера «Баян» не удалась. Лишь 5 апреля «Ермак» смог выйти в Гельсингфорс под прикрытием броненосного крейсера «Рюрик».
Уже после подписания Брестского мира, 5 марта, немцы высадили десант на Аландских островах и захватили их.
24 марта немецкие власти потребовали от России ускорить вывод войск из Финляндии и практически сразу же направили в эту страну свои войска. Это было нарушением Брестского договора, но такие мелочи не останавливали немецкое военное командование. Вспомним, что через месяц немецкие войска оккупировали Крым, который по Брестскому договору официально был признан частью территории России.
Красный флот в Финляндии в эти недели жил в удушливой атмосфере невероятных слухов. Заключение Брестского мира 3 марта и его ратификация 15 марта привели не к затуханию слухов, а к появлению новых – о секретных статьях договора, посвященных флоту. Тема «продажи флота» муссировалась на все лады, больно задевая струну флотского патриотизма как у матросов, так и у офицеров.
Кстати, осенью 1917 г. в России ходили слухи о волнениях в германском флоте, которые значительно преувеличивали факты. 3 августа 1917 г. произошли волнения на немецких кораблях в Вильгельмсхафене. По этому делу два матроса были приговорены к смертной казни и около пятидесяти – к тюремному заключению. В ноябре снова возникли слухи о революционном восстании на кайзеровских кораблях, и 8 (21) ноября Центробалт передал по радио на немецком языке воззвание к восставшим германским морякам. Правда, оказалось, что действительность отстала от ожиданий революционных балтийцев ровно на один год – революция вспыхнула в Германии 9 ноября 1918 г.
В Брестском договоре Балтийского флота касалась статья 6: «Финляндия и Аландские острова также будут немедленно очищены от русских войск и русской Красной гвардии, а финские порты – от русского флота и русских военно-морских сил. Пока лед делает невозможным перевод военных судов в русские порты, на них должны быть оставлены лишь незначительные команды. Россия прекращает всякую агитацию или пропаганду против правительства или общественных учреждений Финляндии. Воздвигнутые на Аландских островах укрепления должны быть снесены при первой возможности. Что касается запрещения впредь воздвигать на этих островах укрепления, а также вообще их положения в отношении военном и техники мореплавания, то относительно них должно быть заключено особое соглашение между Германией, Финляндией, Россией и Швецией; стороны согласны, что к этому соглашению по желанию Германии могут быть привлечены и другие государства, прилегающие к Балтийскому морю». Таким образом, ни о какой «продаже флота» речь не шла.
Как писал старший лейтенант Владимир Андреевич Кукель (1885–1938) – одно из главных действующих лиц затопления Черноморского флота 18 июня 1918 г.: «И если ко всему этому учесть психологию того момента, всю сложность политической и военной обстановки, всю трудность отделения кажущейся опасности от действительной, все противоречие уже наметившейся в то время “белой” и “красной” идеологии…», то только тогда можно понять всю противоречивость и запутанность положения, в котором оказались моряки и на Черном море, и на Балтике.
9 (22) декабря 1917 г. Алексей Михайлович Щастный (1881–1918) в одном из документов был назван флаг-капитаном по оперативной части. При этом остается неясным, в составе какого учреждения он занимал эту должность – штаба флота или оперативного отдела Центробалта? В тот день на заседании Центробалта он оглашал «Временное положение о технической деятельности Центробалта». В январе 1918 г. Щастный занимал пост первого помощника начальника военного отдела Центробалта Александра Антоновича Ружека (1877–1930), став вторым по статусу профессиональным моряком на Балтийском флоте. 13 (26) января 1918 г. он делал в Центробалте доклад о демобилизации запасных и объяснял новым членам Центробалта, что побудило принять решение о переходе флота на вольный наем. 17 (30) января Щастный докладывал о событиях гражданской войны в Финляндии. 22 февраля он «объяснял ход действия германского наступления» и зачитывал радиограммы, полученные от СНК и верховного главнокомандующего, в том числе, вероятно, и декрет «Социалистическое отечество в опасности». Фактически уже в середине января Щастный, оттеснив Ружека, оказывается главным военно-морским специалистом, взаимодействующим с Центробалтом.
До сих пор в историографии нет четкого представления о номенклатуре должностей руководства Балтийского флота, их полномочиях и персональном составе, в частности, в январе-феврале 1918 г. Это связано с серьезным противостоянием между Центробалтом и центральным руководством морского ведомства (фактическим главой которого был Дыбенко). С середины января готовилось и 30 января (12 февраля) 1918 г. было опубликовано «Временное положение о комиссарах Морского комиссариата», которое вводило назначение комиссаров вместо выборных матросских органов. Уговорить Центробалт подчиниться этому решению удалось только после того, как специально приехавшая 19 февраля в Гельсингфорс Коллонтай (тогда – нарком социального обеспечения) заявила, что комиссары назначаются якобы лишь на переходный период от нового флота к старому, а дальше снова будут действовать выборные органы. 20 февраля появился приказ о вступлении в управление Балтийским флотом главного комиссара Николая Федоровича Измайлова (1891–1971) и начальника военно-морского отдела Ружека. 4 марта Центробалт был распущен, хотя еще за три дня до этого в своем воззвании к морякам он отвергал возможность сложения полномочий.
Воспоминания капитана 2-го ранга В. А. Белли позволяют установить, как происходила смена власти на Балтийском флоте в марте 1918 г. «Как-то ближе к весне на “Кречете” собрались представители судовых комитетов, в речах которых звучали такие фразы: “Довольно нам товарища Ружека, давайте нам адмирала Развозова”. Фразу подлинно такую произнес старшина-электрик Е. Дужек, входивший вместе с Е. С. Блохиным в управление флотом от Центробалта, эсер по партийной принадлежности. Собрание действительно постановило пригласить А. В. Развозова командовать флотом, с отменой должности начальника военного отдела Центробалта и с освобождением А. А. Ружека от его обязанностей».
12 марта 1918 г. была вновь введена должность начальника морских сил Балтийского флота (то есть командующего флотом), на которую был назначен Развозов. Новый командующий тут же был обвинен комиссаром Измайловым в том, что он вступил в тайные переговоры с руководством белых финнов об условиях, на которых русский флот мог бы остаться в Гельсингфорсе после его занятия финскими частями. Поэтому через восемь дней он был снят с этого поста, а его преемником стал Щастный.
Существует несколько версий назначения Щастного командующим флотом. По одной из них, он был избран советом флагманов (то есть органом, состоящим из высокопоставленных офицеров) 24 марта 1918 г. и лишь затем получил утверждение от центральной советской власти. В действительности ситуация была обратной. Не Щастный был избран Советом флагманов, а Совет флагманов был создан по инициативе Щастного. Как писал бывший начальник штаба флота князь Черкасский бывшему командующему Развозову 29 марта 1918 г., «морские дела идут в прежнем духе, если не считать создания постоянного совета флагманов – вершителя судеб флота и А. М. Щастного – главного распорядителя. Таким образом, и коллегия налицо, и А. М. [Щастный] ни за что не ответственен, т[ак] к[ак] в совете не состоит. Хорошо ли это? Думаю, хуже не будет, но удивляюсь, как “г[оспо]да”, ратуя о единовластии, сами участвуют в коллегии. А. М. [Щастный] – другое дело, здесь хитро устроенное сохранение “невинности”». Обращает на себя особое внимание последняя фраза – Щастный представляется Черкасским как серый кардинал, вершащий судьбу флота, но остающийся при этом в тени. Кстати, Щастный был одним из самых младших капитанов 1-го ранга русского флота (на 25 октября 1917 г. он занимал 242-е место в списке по старшинству из 255 капитанов 1-го ранга). То, что столь молодой офицер смог возглавить флот в условиях «тихой анархии» (по выражению одного из современников), говорит о высоком авторитете Щастного среди сослуживцев.
В военном ведомстве Советской России в это время происходила смена руководства. Троцкий стал наркомом по военным делам (с 14 марта) и по морским делам (с 6 апреля), а в роли главного флотского военспеца при нем оказался контр-адмирал Альтфатер.
18 марта состоялось совещание «верховной военной коллегии», на котором было принято решение «“покончить с дилетантизмом”, внедрять в армию новейшие достижения военной техники и военного искусства, строжайшую дисциплину. Комплектование армии предполагалось “на добровольческих началах, но лицо, принятое на военную службу, должно подчиняться всем военным законам”». В этом совещании принимали участие, кроме Троцкого, ряд бывших генералов. 29 марта 1918 г. введено временное положение об управлении Балтийским флотом, которое предусматривало должность начальника морских сил Балтийского моря и главного комиссара. Никаких выборных коллегиальных органов на флоте не предполагалось. Начальником морских сил был официально назначен Щастный.
В этот момент ситуация в очередной раз обострилась. Как только небольшой участок залива у побережья юго-западной Финляндии очистился ото льда, 12 тыс. немецких солдат высадились на полуострове Ханко (Гангут). Это произошло 3 апреля 1918 г. Стало ясно, что взятие Гельсингфорса немецкими войсками – дело ближайшего времени. Выстоять против опытных немецких фронтовиков у красных финнов шансов не было. 7 апреля с помощью захваченных ледоколов у Ловисы высадился еще один немецкий отряд в 3 тыс. человек. Теперь железная дорога Гельсингфорс – Петроград была перерезана. Правда, под самым носом немцев в столицу Финляндии успел проскочить эшелон с 500 моряками, направленными на усиление команд кораблей, которые должны были выходить из Гельсингфорса.
После высадки немцев на Ханко русские моряки взорвали 4 подводные лодки и их плавучую базу, а англичане затопили 7 своих подводных лодок и 4 вспомогательных судна.
Под руководством Щастного 5 апреля с немцами заключили Гангэудское соглашение, по которому оставалась надежда на сохранение за Россией тех кораблей, которые не смогут уйти из Гельсингфорса к моменту занятия города немцами.
Капитан 2-го ранга Гаральд Карлович Граф (1885–1966), мемуары которого полностью отражают антисоветскую позицию их автора, писал: «Когда в апреле 1918 года вопрос о переходе флота из Гельсингфорса в Кронштадт сильно обострился ввиду занятия германцами Финляндии, англичане проявили самый живейший интерес к его судьбе. Морской агент кэптен Кроми несколько раз ездил в Гельсингфорс, чтобы добиться от капитана 1-го ранга А. М. Щастного потопления флота. Это требование было мотивировано боязнью, что корабли достанутся немцам. Одновременно Кроми вел переговоры и с тайной организацией морских офицеров, имевшей целью уничтожение флота, если бы оправдались слухи о передаче его немцам согласно секретным пунктам Брест-Литовского договора […] Все старания Кроми ни к чему не привели. А. М. Щастный определенно заявил, что он во что бы то ни стало переведет флот в Кронштадт. Офицерская организация тоже отказалась без явных доказательств топить свои корабли. Вопреки заверениям англичан, что немцы обязательно заберут и используют флот, он спокойно перешел в Кронштадт. Оказалось, что насчет его Германия не имела никаких домогательств». Граф несколько смещает события – когда немецкие войска уже заняли Финляндию, было поздно ставить вопрос о потоплении флота. Деятельность англичан может относиться лишь к марту, когда немцы в Финляндии еще не высадились. По словам того же Графа, «инструкции Москвы были все время двусмысленны и сбивчивы: то они говорили о переводе флота в Кронштадт, то об оставлении в Гельсингфорсе, а то – о подготовке к уничтожению. Это наводило на мысль, что на советское правительство кем-то оказывается давление». Такое впечатление возникало в связи с быстрыми изменениями обстановки и борьбой сторонников и противников мира в руководстве страны.
Английский военно-морской атташе кэптен (капитан 1-го ранга) Френсис Ньютон Аллан Кроми (1882–1918) был яркой фигурой. Он командовал отрядом британских подводных лодок, действовавших на Балтике во время Первой мировой войны, был награжден русским орденом Св. Георгия 4-й степени. После высадки немцев в Финляндии в начале апреля он руководил подрывом своих лодок и направил их экипажи в Мурманск для эвакуации в Великобританию. Самого же Кроми назначили военно-морским атташе. Практически сразу он занялся сколачиванием антисоветского подполья. Именно он направил в Архангельск капитана 2-го ранга Георгия Ермолаевича Чаплина (1886–1950), который сыграл одну из ключевых ролей в падении советской власти в этом городе в июле 1918 г. Кроми занимался организацией отправки сухопутных и особенно морских офицеров на Кольский полуостров и в Архангельск для организации антисоветских формирований и руководил разведывательной сетью «ОК», которая состояла из офицеров бывшей русской морской разведки и контрразведки. По некоторым сведениям, он уговаривал флотских офицеров оставаться на службе в Красном флоте, чтобы в нужный момент завладеть им и использовать против советской власти. Кроми был одним из активных деятелей «заговора послов» в августе 1918 г. Когда 31 августа чекисты явились в здание английского посольства с обыском, Кроми был убит. Версия о том, что он героически оборонял посольство, является мифом, который запустил в обращение известный британский разведчик лейтенант Сидней Рейли (Соломон Розенблюм) (1873–1925). Скорее всего, Кроми стал случайной жертвой беспорядочной стрельбы.
Важно иметь в виду, что до 3 апреля, до высадки немецких войск в Гангэ, базирование русского флота в Финляндии было полностью оправданно – не только стратегическими задачами, но и необходимостью поддерживать красных финнов. Выступление немцев на стороне белофиннов радикально меняло ситуацию. До этого момента была надежда, что немцы ограничатся неявной поддержкой белофиннов, но после того, как они выступили открыто, участие советского флота в боевых действиях против Финляндии означало вступление в войну с Германией. Поэтому единственным выходом оставалось отступление кораблей в Кронштадт.
Гангэудское соглашение каждая из сторон толковала к своей выгоде. Русским морякам было понятно, что из Гельсингфорса надо вырываться любой ценой, поскольку обещания немцев вернуть оставшиеся корабли могли быть нарушены. Действительно, судьба оставшихся судов и их команд была печальной. Финские националисты, не связанные Гангэудским соглашением, начали грубый захват оставшихся кораблей. Особое раздражение русских моряков, как матросов, так и офицеров, вызывал тот факт, что главным руководителем захватчиков был бывший лейтенант русского флота, георгиевский кавалер Ирье Роос (1891–1926). Финский швед по национальности, он окончил Морской корпус в 1914 г. и заслужил орден Св. Георгия 4-й степени во время Первой мировой войны. Заметим, что за время этой войны всего около 60 офицеров русского флота получили этот орден или Георгиевское оружие. Несомненно, Роос был человеком выдающейся храбрости и, пока существовала империя, надежным винтиком в ее военной машине. Но стоило империи рухнуть – и вот уже, по воспоминаниям очевидцев, Роос обходил суда с отрядом белых финнов, набрасывался с оскорблениями на своих вчерашних сослуживцев и крайне грубо выдворял их с кораблей.
Заметим, кстати, что наследником русского императорского флота оказался не только Красный флот Советской России, но также польский, финский, эстонский и латвийский флоты. Отношение к своему прошлому в этих странах различалось. Если в Финляндии бывших русских офицеров «вычистили» из армии и флота в 1925–1926 гг., то в Эстонии или Польше они составляли свыше 3/4 офицерского состава флота даже в 30-е гг.
Были приложены титанические усилия, чтобы вывести боевое ядро Балтийского флота еще до оккупации Гельсингфорса. 12 марта из Гельсингфорса в Кронштадт вышли новейшие линкоры «Гангут», «Полтава», «Севастополь», «Петропавловск», крейсера «Адмирал Макаров», «Богатырь» и «Рюрик», которые через пять дней завершили свой переход. У линкоров были ледокольные образования носовой части, а мощный броневой пояс по ватерлинии надежно защищал корабли от повреждения льдами, поэтому они могли идти в Кронштадт с небольшой помощью ледоколов «Ермак» и «Волынец».
5 апреля из Гельсингфорса вышел второй отряд Балтийского флота: устаревшие линейные корабли «Андрей Первозванный» и «Республика», крейсера «Баян» и «Олег» и 3 подводные лодки. Поскольку «Волынец» был захвачен финнами, а «Ермак» не мог быстро вернуться из Кронштадта, проводку осуществляли слабые ледоколы «Город Ревель» и «Силач». Это существенно замедляло движение отряда. Лишь 8 апреля к отряду присоединился «Ермак» и 10 апреля довел его до Кронштадта. Таким образом, крупнейшие корабли флота оказались вне опасности захвата противником.
С 7 по 11 апреля из Гельсингфорса несколькими эшелонами вышел третий отряд кораблей (45 эсминцев, 3 миноносца, 10 подводных лодок, 5 минных заградителей, 6 тральщиков, 11 сторожевых кораблей, 81 вспомогательное судно). Щастный покинул Гельсингфорс на штабном корабле «Кречет» 11 апреля. Третий отряд пришел в Кронштадт к 22 апреля. По пути, судам пришлось провести угольную погрузку на рейде Койвисто, поскольку взятого угля не хватило. Подвезти в Койвисто уголь удалось лишь на морском транспорте, поскольку финские националисты устроили диверсию на железнодорожной ветке.
1–2 мая из Котки в Кронштадт перешел четвертый отряд Балтийского флота, состоящий из 15 вспомогательных судов.
Когда 12–13 апреля немецкие войска взяли Гельсингфорс, в нем оставалось еще 38 русских боевых кораблей и 48 торговых судов. В течение мая благодаря усилиям русской комиссии по эвакуации удалось вывести из уже оккупированного Гельсингфорса 24 боевых корабля и вспомогательных судна. Эту комиссию возглавлял бывший контр-адмирал Александр Павлович Зеленой (1872–1922), а комиссаром при нем был Борис Алексеевич Жемчужин (1896–1918), которого белые финны злодейски расстреляли 8 мая 1918 г.
В результате от захвата немцами и финнами было спасено 236 кораблей и судов, включая 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 эсминцев, 12 подводных лодок и много вспомогательных судов. Уже после заключения Тартуского мирного договора в 1921 г. Финляндия вернула часть вспомогательных судов, захваченных в мае 1918 г.
Ледовый поход Балтийского флота был настоящим подвигом. Особенно тяжело пришлось эсминцам и подводным лодкам. Лед мог легко проломить их тонкие борта. Очевидцы говорили, что эсминцы, пришедшие в Кронштадт, напоминали тощих коров – сквозь продавленную льдами обшивку у них выпирали шпангоуты.
Когда живописуют разложение русской армии и флота осенью 1917 – весной 1918 г., зачастую всех мажут одним миром. Эту картину в свое время начали писать белые эмигранты, большинству из которых революция казалась массовым психическим заболеванием, и они не отличали солдата от матроса, большевика от анархиста… Некоторые не видели разницы даже между кадетами и большевиками. Мы же подчеркнем, что моряки в 1917–1918 гг. проявили несравненно бо́льшую способность к самоорганизации и самодисциплине, чем солдаты сухопутной армии. Если на суше морякам не хватало навыков и боевого опыта, то на кораблях они были в своей стихии. Старая дисциплина царского флота рухнула, но моряки смогли (во всяком случае, в критической обстановке) собраться и совершить то, что считалось невозможным для царского флота – провести свои корабли через льды в Кронштадт. Несомненно, авторитет офицеров как технических специалистов во время этого перехода возрос, но истинными лидерами команд были судовые комитеты.
Ледовый поход закончился. Корабли пришли в Кронштадт. Но Брестский мир никто не отменял, и русский флот попал в очень тяжелое положение, потому что по условиям договора он не мог покидать гавани. После окончательного поражения финской красной гвардии к 14 мая 1918 г. государственная граница с враждебной Советской России белой Финляндией прошла по реке Сестре.
Форт «Николаевский» (переименованный после Февральской революции в форт «Ино») был важным элементом береговой обороны в восточной части Финского залива, но находился на территории великого княжества Финляндского. Форт был занят советскими войсками, правда, их дисциплина и боеспособность оставляли желать много лучшего. 24 апреля 1918 г. к форту подошел крупный отряд белофиннов, которые потребовали сдать его. Представители коллективного руководства кронштадтских моряков распорядились о выдвижении линкора «Республика» для поддержки «Ино» в случае возможного штурма и о формировании сухопутного отряда для усиления обороны форта. В то же время в Москве очень опасались того, что вспышка боевых действий у форта может привести к срыву Брестского мира. Об этом говорят дававшиеся указания обязательно согласовывать с Москвой возможное принятие «агрессивных мер». 28 апреля Щастный распорядился подготовить форт к взрыву, а до этого момента оборонять его, «дабы он никоим образом в целом виде [не] перешел бы в руки белогвардейцев и немцев». Немецкое командование отказывалось установить демаркационную линию в Финском заливе до тех пор, пока форт находится в руках русских, что давало ему рычаг давления на Москву.
Ситуацию обостряла низкая дисциплина как гарнизона форта, так и окружавших его белофинских отрядов. Между ними все время вспыхивали перестрелки, зачастую бойцы обеих сторон были в нетрезвом состоянии. Масштабный конфликт мог вспыхнуть в любой момент.
За спиной финнов стояли немцы. Советское политическое руководство не совсем понимало их намерения и на протяжении всего лета 1918 г. серьезно опасалось, что немцы предпримут очередное наступление на Советскую Россию и компенсируют свои неудачи на западе захватом территорий на востоке. При этом не только в Москве, но и в Лондоне и в Париже считали, что Германия будет продолжать воевать весь 1919 г. Ни в Германии, ни в странах Антанты никто не мог предположить, что война закончится 11 ноября 1918 г.
Страх и непонимание, что предпримет Германия, усиливались. При этом само немецкое руководство не имело твердой политической линии в отношениях с Советской Россией и другими государствами, образовавшимися на развалинах Российской империи. В Германии Министерство иностранных дел боролось с военным командованием. МИД выступал за соблюдение Брестского мира и был против того, чтобы провоцировать новую войну на востоке, а военное командование закусило удила и готово было наступать хоть до Урала.
В итоге форт «Ино» был оставлен советским гарнизоном и взорван вечером 14 мая 1918 г. по личной инициативе его коменданта К. М. Артамонова. По этому поводу было назначено следствие, закончившееся официальным признанием правильности действий коменданта. О важности форта для немцев и белофиннов свидетельствует факт размещения здесь немецкого подразделения. Взрыв форта был соломоновым решением, поскольку финны и немцы, захватившие форт, лишались рычага давления на советское правительство и в то же время не могли использовать взорванный форт для обстрела Кронштадта.
Похожие события развертывались и на Черном море. Там немцы, прикрываясь украинскими отрядами, оккупировали Крым в конце апреля 1918 г. Предлогом послужило то, что Украинская народная республика объявила полуостров своей территорией, а у немцев с ней был договор о военной помощи. Так что Германия действовала в полном соответствии с римской максимой «горе побежденным».
Главные силы Черноморского флота смогли повторить поступок балтийцев (хотя и в гораздо более простых условиях) и уйти из Севастополя в Новороссийск. Правда, здесь фактический командующий флотом бывший контр-адмирал Михаил Павлович Саблин (1869–1920) занял менее принципиальную позицию, чем Щастный. Он настаивал на том, чтобы флот поднял украинские флаги и остался в оккупированном немцами Севастополе. Часть кораблей (почти все эсминцы и транспорты с отрядами Красной армии) не поддержали это решение и ушли в ночь на 29 апреля. Затем немцы потребовали спустить украинские флаги и передать корабли им. Это вызвало возмущение команд, и оставшаяся часть флота покинула Севастополь 1 мая.
Весь флот собрался в Новороссийске – последней гавани Черного моря, еще находившейся под советским контролем. Немцы начали бомбардировать Москву требованиями о возвращении флота в Севастополь, опираясь на пункт Брестского договора о запрещении русским кораблям покидать свои базы. Но ведь по договору и Крым не должен был быть оккупирован немцами!
Усугубил положение трагический эпизод, связанный с таганрогским десантом отрядов Красной армии полу-самостоятельной Кубано-Черноморской республики (8–14 июня 1918 г.). Под Таганрогом, захваченным немцами вопреки Брестскому договору (он не входил в состав Украины), был высажен десант, и немецкие войска его разгромили. Немецкое командование отдало официальный письменный приказ о расстреле более 2 тыс. пленных красноармейцев, в том числе около 70 сестер милосердия. Военное руководство Германии во время этих событий стало усиленно требовать выдачи ему Черноморского флота.
В результате острой борьбы 10 июня русский флот получил два взаимоисключающих приказа: открытый – сдаться немцам – и секретный – отменявший открытый и приказывавший затопить корабли.
Среди моряков был проведен референдум. Большинство – около 1 тыс. моряков – проголосовало за то, чтобы ожидать дальнейшего развития событий или сражаться. Еще 900 человек проголосовало за возвращение в Севастополь и сдачу Германии, а 450 – за затопление флота. Очевидно, что если бы офицерами флота двигал истинный патриотизм и желание бороться с Германией, они должны были либо выжидать, либо затопить флот, оказавшийся в безвыходном положении. Однако антибольшевистские настроения у большинства офицеров пересилили. Фактический командующий флотом капитан 1-го ранга Александр Иванович Тихменев (1879–1959) безосновательно причислил желающих выжидать к сторонниками возвращения в Севастополь и на этом основании заявил о своем решении уйти к немцам.
В результате флот раскололся почти пополам. Линкор «Воля», 6 эсминцев и 2 вспомогательных судна ушли в Севастополь и сдались немцам, а линкор «Свободная Россия», 9 эсминцев, 4 миноносца и 6 вспомогательных судов были потоплены. Отметим, что сдача части Черноморского флота немцам – самый позорный эпизод истории отечественного флота. Если сравнивать его со сдачей остатков 2-й и 3-й Тихоокеанских эскадр 15 (28) мая 1905 г., то она произошла после проигранного сражения, а здесь никакого сражения не было. Особенно примечательно то, что подавляющее большинство офицеров флота считали продолжение войны с Германией главным приоритетом, но когда они оказались перед выбором между советской властью (национальным правительством!) и немцами, определенная их часть предпочла немцев.
Впрочем, судьба отомстила Германии за русских моряков. После подписания перемирия 11 ноября 1918 г. Антанта потребовала выдачи ей немецкого флота. Главные силы – 16 линкоров и линейных крейсеров, 8 легких крейсеров и 50 эсминцев – были отконвоированы в главную британскую базу Скапа-Флоу и стояли там (под немецкими флагами и с немецкими командами) до лета 1919 г. Приближалось подписание Версальского договора, в связи с чем возникла угроза окончательной передачи флота Антанте, и 21 июня 1919 г. немецкие моряки затопили почти все свои корабли, стоявшие в Скапа-Флоу – 15 линкоров и линейных крейсеров, 5 легких крейсеров и 32 эсминца.
Поделиться книгой: