Помоги проекту - поделись книгой:
Несомненно, политические симпатии кружка Черкасского – Ренгартена до Февральской революции склонялись к октябристам. Характерно, что их политическая программа заключалась в создании правительства, ответственного перед специально созданным представительным органом, образованным из слияния существовавшей Думы с Государственным советом, то есть перед более правым органом, чем была IV Дума сама по себе. Напомним, что суть программы Союза 17 октября (партии октябристов) заключалась в поддержании того политического строя, который сложился в результате государственного переворота 3 июня 1907 г. С другой стороны, признание «ответственного правительства», то есть правительства, назначаемого не царем, а выборным органом, было большим шагом в сторону программы кадетов.
Когда сегодня заходит речь о заговоре среди верхов армии и флота против Николая II, часто приходится слышать, что это было невозможно, так как генералы и адмиралы были монархистами и не могли посягнуть на личность царя. На наш взгляд, ответом на подобные рассуждения могут служить заговоры, приведшие к убийству Петра III и Павла I. Нет оснований сомневаться в том, что все участники этих заговоров были монархистами, однако это не помешало им свергнуть и убить обоих царей. До утра 28 июня 1762 г. или до позднего вечера 11 марта 1801 г. заговоры против императоров не оставляли никаких материальных следов и существовали только на словах. Если бы переворот 1762 г. или убийство Павла I по каким-то причинам не состоялись, историки до сих пор спорили бы, имел заговор место или нет. Вопрос о том, до каких действий могли бы дойти заговорщики конца 1916 – начала 1917 г., если бы не вспыхнула Февральская революция, остается открытым.
Николай II за время своего царствования умудрился полностью растратить тот авторитет, которым любой монарх пользовался по своему положению. Спорить с выраженной волей монарха было недопустимо, даже если монарх не был Петром I или Екатериной II. Это оставалось законом даже для высшей бюрократии еще накануне Первой мировой войны. Практика работы Совета министров дает множество иллюстраций этого правила: если одному из министров в споре со своими коллегами удавалось сослаться на царскую волю, имевшую хотя бы косвенное отношение к обсуждаемым вопросам, спор тут же заканчивался и принималось то решение, в пользу которого можно было трактовать высказывание императора.
Характерна фраза, которую свергнутый царь записал в дневнике после отречения: «Кругом измена, трусость и обман». Так оно и было. Но Николай II сам назначил на свои должности неверных, трусливых и подлых генералов и министров. Характерно, что все командующие фронтами поддержали идею отречения монарха от престола или промолчали, когда запросили их мнение об этом.
Подписывая телеграмму об отречении от престола на имя начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала от инфантерии Михаила Васильевича Алексеева (1857–1918), Николай II не собирался сдаваться. Он сознательно допустил ряд юридических несообразностей:
• император не мог отрекаться за несовершеннолетнего наследника, это означало узурпацию его прав;
• великий князь Михаил Александрович, в пользу которого царь отрекся, был лишен права наследования престола самим Николаем II;
• исходя из этого, наследником должен был стать великий князь Кирилл Владимирович (1876–1938) – как старший сын второго сына Александра II, если не принимать во внимание незаконное отстранение цесаревича Алексея Николаевича;
• отречение от престола было актом такой важности, что требовало манифеста, объявляемого наиболее торжественным способом – через Сенат, а не простой телеграммы.
Каждая из этих несообразностей позволяла Николаю II в будущем объявить отречение незаконным. Но все это было уже не важно. Что бы ни писали современные монархисты, в России 1917 г. карта монархии была бита историей. Если бы в стране были сильны монархические настроения, на престол посадили бы другого наследника. Людей, готовых защищать монархический принцип ценой своей жизни, практически не осталось. В этом была большая разница с периодом революции 1905–1907 гг., когда сторонников монархии было гораздо больше. Поэтому ход и исход Первой российской революции так резко отличались от хода и исхода Февральской революции. Авторитет монархии в целом и Николая II в частности упал очень низко. Здесь вполне уместна параллель с Францией конца 80-х – начала 90-х гг. XVIII в. не только в отношении общей непопулярности монархии, но и в деталях, скажем, в том, что революция победила сравнительно легко.
Царь, рассчитывавший своим юридическим крючкотворством сделать отречение незаконным, ошибался. Но так же ошибались и те политики, которые хотели использовать массы петроградских рабочих и солдат, вышедших на улицы, в своих мелких интересах. Волнения февраля 1917 г. в России перехлестнули верхушечный заговор – они были народной революцией, которой не руководила напрямую ни одна политическая партия. Но восстание не было хаотичным – люди, имевшие опыт Первой российской революции, как состоявшие в нелегальных политических организациях, так и не имевшие к ним отношения, пытались направлять восставших к разумным целям – например, к захвату арсеналов, освобождению политических заключенных и т. д.
Накопившееся в душах матросов чувство унижения в февральские и мартовские дни вырвалось на поверхность. Этот всплеск антиофицерских настроений вылился во многих случаях в стихийные расправы, жертвами которых стали как действительно ненавистные офицеры, так и случайно попавшие под горячую руку. Матросы хорошо помнили события 1905–1906 гг., когда не только восстания, но и волнения («забастовки», как их иногда называли) на кораблях и в частях флота приводили к жестоким репрессиям. Дореволюционное законодательство интерпретировало оскорбление или насилие со стороны нижнего чина в отношении любого офицера как преступление, совершенное против непосредственного начальника, что являлось серьезным отягчающим обстоятельством. При этом понятия «оскорбление действием» или «насилие» трактовались очень широко. Известны случаи, когда матроса приговаривали к смертной казни лишь за то, что он поднял руку перед офицером, то ли намереваясь нанести удар, то ли пытаясь защититься от удара со стороны офицера. Срывание с офицера погона считалось тяжким преступлением, аналогичным нанесению побоев. В то же время побои, нанесенные нижнему чину со стороны офицера, всегда интерпретировались как дисциплинарный проступок, а не уголовное преступление. Нам не встречались случаи более тяжелого наказания офицера дореволюционного флота за нанесение матросу побоев, чем месяц ареста на гауптвахте.
Восставшие моряки четко осознавали, чем рискуют. Поражение восстания означало для его участников многолетнюю каторгу или смертную казнь. Поэтому в 1917 г. матросы стремились к решительным действиям, раз уж восстание началось. Очевидно, что наиболее решительными действиями были убийства офицеров.
Неправомерно видеть в стихийных расправах над офицерами плоды «большевистской агитации», как это делали сторонники Белого дела во время Гражданской войны и как делают это некоторые современные историки. Эти расправы не были инспирированы какой бы то ни было партией, но все политические силы, поддерживавшие Февральскую революцию, одобрили их как следствие справедливого гнева масс. В 1917 г. существовала тенденция сильно преувеличивать степень разумности действий толпы матросов в первых числах марта. «Достойно удивления, что это никем не руководимое движение с поразительной меткостью наносило свои удары. От стихийного гнева толпы пострадали только те офицеры, которые прославились наиболее зверским и несправедливым обращением с подчиненными им матросско-солдатскими массами», – писал лидер кронштадтских большевиков Федор Федорович Раскольников (Ильин) (1892–1939). Подобные отзывы вызывали у современников подозрения, не руководила ли стихийными расправами какая-то политическая организация.
Впечатление от этих убийств было особенно сильным, поскольку число их жертв было сопоставимо с потерями офицерского корпуса флота за всю Первую мировую войну, которые составляли к 1 января 1917 г. 94 офицера убитыми, 13 пленными. Современный историк Ф. К. Саберов точно установил количество офицеров – жертв самосудов на Балтике в феврале-марте 1917 г.: их было 64.
При детальном анализе чинов и служебного положения жертв самосудов прослеживаются определенные закономерности. Наибольшую ненависть матросов вызывали высокопоставленные начальники из числа строевых офицеров, в какой-то степени генералы и адмиралы вообще. Чуть меньший удар пришелся на офицеров по адмиралтейству. Офицеры других корпусов пострадали в минимальной степени. Это наблюдение лишний раз подтверждает, что разницу в положении на флоте строевых офицеров и, скажем, инженеров-механиков матросы хорошо чувствовали. Очевидно, что с инженерами-механиками у матросов гораздо реже возникали конфликты, чем со строевыми офицерами. Что касается офицеров по адмиралтейству, то они хоть и были ближе к матросам по своему происхождению, но механизм отношений был другой. Матросов, выслужившихся в офицеры, остальные матросы называли «шкурами» – имелись в виду «продажные шкуры», продавшиеся за офицерские погоны и преследующие простого моряка. Кроме того, офицеры по адмиралтейству назначались на непрестижные должности в дисциплинарных учреждениях (гауптвахтах и тюрьмах) и на должности строевых начальников в учебных и береговых частях, куда зачастую списывали провинившихся матросов и где поддерживался суровый дисциплинарный режим. Все это не могло не создавать множество конфликтных ситуаций между офицерами по адмиралтейству и матросами, а эти конфликты привели к самосудам в 1917 г. Несомненно, в самосудах было много случайного, но определенная логика в них все же просматривается.
В эмигрантской мемуаристике возникло два течения по отношению к матросским самосудам. Одни пытались обвинить матросов во всех грехах, а другие – обелить их, приписывая убийства неким людям, переодетым в матросскую форму. Несомненно, вторая версия не выдерживает ни малейшей критики. В то же время яркие подробности жестоких расправ над офицерами исходят либо от лиц, слышавших об этом от других, либо от тех, кто хоть и присутствовал в Кронштадте или Гельсингфорсе в те дни, но также не был непосредственным очевидцем самосудов. Слухи невероятно преувеличили и разукрасили леденящими душу подробностями эпизоды расправ над офицерами. К сожалению, эти вымыслы пустили глубокие корни в современном российском кинематографе и в общественном сознании.
Как установлено в современной исторической литературе, в частности в работе А. В. Смолина, поводом для широко известной вспышки насилия в Гельсингфорсе и Кронштадте стала задержка командованием Балтийского флота информирования команд о происходящем в стране. В ночь на 3 марта командующий флотом вице-адмирал Непенин уже отдал приказ о напечатании и широком распространении манифеста об отречении Николая II и воцарении великого князя Михаила Александровича (1878–1918), формировании правительства во главе с князем Георгием Евгеньевичем Львовым (1861–1925) и назначении верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича Младшего (1856–1929). Однако около 7 утра последовал приказ из Ставки задержать публикацию, что не везде смогли сделать. Матросы восприняли отмену публикации манифеста как признак закулисных интриг, которые ведет командование. Андрей Павлович Белобров (1894–1981), тогда молодой офицер флота, отмечал в воспоминаниях: «3 марта в первой половине дня стало известно, что Николай II отрекся от престола за себя и за сына в пользу своего брата Михаила Александровича, который тоже отказался от престола. По непонятным причинам было сообщено, чтобы командам об этих событиях не объявлять до особого распоряжения. Между тем обо всем этом сведения дошли и до команд, а мы (офицеры. –
Утром 3 марта в штабе Балтийского флота было получено правительственное сообщение с описанием событий в Петрограде 27 февраля, которое, несомненно, просочилось и в кубрики. Неслучайно уже через 1–2 часа после получения этого сообщения начались волнения в береговых частях в Гельсингфорсе, прежде всего в Минной роте. Чтобы как-то овладеть ситуацией, командующий флотом вице-адмирал Непенин издал приказ с заявлением о том, что он примкнул к Временному правительству, и распоряжением не устраивать никаких демонстраций. Матросы выслушали приказ хмуро. Только в 16 часов Непенин на свой страх и риск отдал распоряжение об оглашении манифеста. Характерно, что на тех кораблях, где манифест был оглашен вскоре после этого распоряжения, кровавых эксцессов почти не было. Там же, где объявление документа задержали до вечерней молитвы (в 20 часов), произошли восстания. Это были линейные корабли «Император Павел I» и «Андрей Первозванный». Основной претензией повстанцев было то, что «Непенин с 28 февраля по 4 марта водил весь флот за нос, сообщал не то, что творилось в Петрограде» – так говорилось в радиограмме, переданной по кораблям флота кем-то из матросов. В Ревеле манифест был объявлен (по собственной инициативе местного командования) еще утром 3 марта, и там никаких эксцессов не было.
Реакция матросов на события 27 февраля – 4 марта 1917 г. очень показательна. Нижние чины флота не хотели быть статистами при решении политических вопросов, они стремились активно участвовать в судьбе страны. Разумеется, далеко не все из них оказались готовы к сознательному участию в политическом процессе, но желали этого все. В этой реакции матросов нашли воплощение те тенденции, которые зрели на флоте в предреволюционные годы.
Характерно и то, чего потребовали матросские делегаты, собранные Непениным поздно вечером 4 марта. Они говорили об уважительном отношении офицеров к матросам, обращении к ним на «вы», большей свободе увольнения на берег и т. д. По мнению офицера штаба флота Ренгартена, матросы «говорили о таких пустяках, что тошно было слушать». В этой реплике из дневника Ренгартена проявилась вся бездна непонимания между офицерским и матросским составом флота. То, что для офицеров было мелочью, для матросов являлось символом неполноправия и животрепещущим вопросом.
В тот же день, 4 марта, депутаты команд Шхерного отряда сформулировали свои политические требования очень четко, и это были совсем не «пустяки»: «1) полное присоединение к новому народному правительству и желание поддерживать его как в настоящее время, так и впредь; 2) присоединение к мнению Совета рабочих депутатов; 3) полная амнистия политических [заключенных]; 4) воинская дисциплина вне службы должна быть упразднена, и нижние чины должны пользоваться полными гражданскими правами; 5) отдача нижних чинов под суд только с ведома и при участии гражданских властей; 6) ответственность перед законом в одинаковой степени как офицеров, так и нижних чинов; 7) полнейшая осведомленность о текущих событиях; 8) корпус жандармов, городскую и сельскую полицию призвать в ряды действующей армии и заменить их слабосильными из армии и флота; 9) вежливое обращение офицеров с нижними чинами; 10) удаление лиц немецкого происхождения от занимаемых ими должностей как на военной, так и на гражданской службе». Обратим внимание на последнее требование. На флоте были сильны антинемецкие настроения, которые коррелировали с антиофицерскими настроениями, поскольку среди офицеров был велик процент лиц с немецкими фамилиями. Именно антинемецкие настроения матросов в ряде случаев привели к расправам над офицерами в 1917 г.
4 марта утром командующий минной обороной Балтийского моря вице-адмирал Андрей Семенович Максимов (1866–1951) был избран матросами командующим флотом. Его окружение приложило к этому определенные усилия, но заметим, что нигде больше в русской армии и на флоте в первые дни Февральской революции не произошло избрания командующего такого уровня. Понятно, что до Февраля ни о каких близких контактах вице-адмирала Максимова с матросами не могло быть и речи. Матросы-мемуаристы отмечают лишь его «человеческое отношение с нижними чинами». Как же мало нужно было, чтобы завоевать доверие матросов в предреволюционном русском флоте – всего лишь по-человечески с ними обращаться!
Максимов явился к Непенину и потребовал сдать командование. Непенин отказался. Митинг, собранный в городе на вокзальной площади, на котором присутствовало до 30 тыс. матросов и солдат, потребовал по меньшей мере ареста Непенина, если не его казни.
За адмиралом была отправлена небольшая группа матросов (5–6 человек), которые, вероятно, его и убили. Критическое рассмотрение воспоминаний показывает, что подавляющее большинство мемуаристов рассказывали об убийстве Непенина с чужих слов. Лишь несколько человек действительно присутствовали на месте происшествия или поблизости от него, но ни один из них не видел собственно момента смерти Непенина. Осмотр тела адмирала в морге не выявил никаких следов издевательств над ним, а вдове были переданы обручальное кольцо и часы, в то время как портсигар и золотая спичечница пропали. Однако Непенин мог и не взять их с собой, поскольку уходил с флагманского судна «Кречет» под конвоем матросов в состоянии понятного волнения. Нет оснований считать, что тело адмирала было ограблено. На наш взгляд, совершенно справедливо мнение А. В. Смолина о том, что убийство Непенина, так же как и других флотских офицеров, полностью соответствовало тактике индивидуального террора, которая была характерна лишь для одной из революционных партий – эсеров. Поэтому если искать ответственных (хотя бы морально) за эти события среди политических партий, то это никак не большевики. Важнейшим документом Февральской революции для армии стал «Приказ № 1 по Петроградскому гарнизону», изданный Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов 2 марта 1917 г. В воспоминаниях о том, как вырабатывался текст этого приказа, современник недоброжелательно отмечал, что «его составила солдатская безличная масса». Другими словами, Приказ № 1 отражал чаяния солдат. Документ предписывал во всех частях выбрать солдатские комитеты и депутатов в Советы; приказы Временной комиссии Государственной думы (предшественницы Временного правительства) подлежали исполнению, только если они не противоречили распоряжениям Совета; оружие должно было находиться под контролем солдатских комитетов; воинская дисциплина сохранялась на службе, а вне службы солдатам были предоставлены все гражданские права – в частности, отменялись переусложненные правила отдания чести вне службы. Кроме того, упразднялись общие титулы офицеров («ваше благородие», «ваше превосходительство» и т. д.) и запрещалось грубое обращение с солдатами, в том числе уставное обращение на «ты» к нижним чинам, существовавшее до революции.
Обратим внимание на то, как выросло чувство собственного достоинства русских солдат и матросов к этому времени. Запрет обращения «на ты» и грубого обращения стал важным политическим требованием! Отметим, что среди матросов были люди, получившие достаточно хорошее образование. Так, знаменитый лидер флотских большевиков Дыбенко окончил 3-классное городское училище, то есть имел «права по образованию 2-го разряда», и, попади он в сухопутную армию, мог бы сдавать экзамен на чин офицера запаса после окончания срочной службы.
В наши дни распространено мнение, что Приказ № 1 был первым шагом к развалу армии. С этим трудно не согласиться. Однако оценивать этот шаг можно, лишь определившись с собственным отношением к Первой мировой войне. Сейчас ее цели и задачи часто смешивают с целями Великой Отечественной войны, что в корне неверно. Россия, как и другие великие державы, преследовала в Первой мировой войне исключительно завоевательные цели. Жизнь подавляющего большинства рабочих и крестьян в России нисколько не изменилась бы от того, отняла бы наша страна у Турции Черноморские проливы или нет, а именно это было одной из главных целей войны для России. Берега Босфора и Дарданелл были населены турками, которые жили там уже свыше 450 лет и справедливо считали эти земли своей родиной. Таким образом, миллионы русских солдат должны были проливать свою кровь за насилие над миллионами людей в Турции. Точно такими же несправедливыми были цели у стран Антанты – Великобритании, Франции, Японии, США, Италии, что доказали Версальский и другие мирные договоры, заключенные после войны. Цели Германии, Австро-Венгрии, Турции были такими же захватническими, но поскольку они потерпели поражение, то не смогли их реализовать. Насильственный характер Версальского мирного договора стал причиной Второй мировой войны.
Если же исходить из того, что Первая мировая война была не нужна подавляющему большинству населения России, то придется признать, что выйти из нее можно было только в результате победы революции, а победа революции невозможна без разрушения армии, которая являлась одним из главных столпов прежнего политического режима. Подавление Первой российской революции показало, что пока армия поддерживает царя, его свержение невозможно.
Временное правительство не давало ответа на главные для народа вопросы – о мире и о земле, но приняло ряд мер по демократизации политического строя России. 20 марта (2 апреля) 1917 г. появилось правительственное постановление «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений». В частности, был открыт доступ иудеев в учебные заведения, готовившие флотских офицеров, что ранее было совершенно невозможно.
Прямо в день издания этого постановления в Школу мичманов военного времени берегового состава был зачислен Федор Лейбович Итцигсон (1893 – после 1917), закончивший 2-е Петроградское реальное училище. 30 мая (12 июня) 1917 г. он был произведен в чин мичмана военного времени берегового состава, став первым офицером русского флота – иудеем. Заметим, что обычным сроком обучения в Школе было 4 месяца, и товарищи Итцигсона по выпуску были зачислены в нее с 1 (14) февраля 1917 г. Таким образом, Итцигсон проучился в Школе чуть больше 2 месяцев. Зачисление его в офицерскую школу должно было продемонстрировать перемены в морском ведомстве.
К октябрю 1917 г. в русском флоте было не менее 18 офицеров-иудеев. Они составляли ничтожный процент численности офицерского корпуса – менее 0,2 %, но тем не менее это означало, что дискриминация по религиозному признаку в вооруженных силах России закончилась.
Весьма примечателен случай Иосифа Вольфовича Вейзагера (1890 – после 1917), уроженца Риги, сына купца. Он окончил частное коммерческое училище в Риге, Киевский коммерческий институт, уже во время Первой мировой войны поступил в Рижский политехнический институт. Еще в 1912 г. Вейзагер был зачислен в запас армии ратником ополчения 2-го разряда (из-за астмы). До войны эта категория ратников не призывалась на службу в мирное время. Но война требовала все больше людей, и весной 1916 г. в России было начато массовое переосвидетельствование призывников, ранее признанных негодными, тогда же начался призыв ратников 2-го разряда и были отменены отсрочки от призыва для студентов. В мае 1916 г. Вейзагер вновь прошел освидетельствование и был признан вовсе негодным к военной службе из-за астмы. Тем не менее, как только иудеи получили право на производство в офицеры, Вейзагер поступил в Школу мичманов военного времени берегового состава, успешно пройдя медицинский осмотр, и стал офицером флота 1 (14) октября 1917 г. в числе десяти молодых людей иудейского вероисповедания, учившихся вместе с ним.
В данном случае проявилась одна важная тенденция. Иудеи, имевшие полное среднее или высшее образование до 1917 г., осознавали невозможность стать офицерами. В России того времени количество лиц с таким образованием было настолько невелико, что во время войны практически каждому было гарантировано производство в офицеры через несколько месяцев службы и обучения в школе прапорщиков. Но для иудеев этот путь был закрыт. Вероятно, это усиливало их желание уклониться от военной службы. Вейзагер мог быть действительно болен астмой, но скрыл болезнь при поступлении в офицерскую школу. Либо он не был болен и его освобождение от призыва было связано со стремлением уклониться от службы с помощью взятки или симуляции. В любом случае, он мог бы продолжать жизнь в тылу и после Февральской революции. Однако вместо этого Вейзагер поступает на службу и становится офицером флота. Мы полагаем, что важной причиной уклонения образованных иудеев от военной службы до Февральской революции был не недостаток патриотизма, а невозможность производства в офицеры.
Февральская революция на флоте имела и символическое измерение. 3 марта 1917 г. в 20 часов 10 минут, когда было объявлено об отречении Николая II и о принятии власти Временным правительством, на кораблях флота, стоявших в Гельсингфорсе, начиная с флагманского «Кречета», были зажжены красные клотиковые огни (на верхушках мачт), символизировавшие победу революции. 4 марта 1917 г. в 6 часов утра на всех кораблях потушили красные клотиковые огни, но вместо них на стеньгах были подняты «боевые флаги». Имелись в виду красные флаги с двумя косицами, означавшие по русскому флажному своду букву «Н». Подъем такого флага до настоящего времени означает сигнал «Веду огонь» или «Гружу боеприпасы», поэтому они и назывались боевыми. По международному своду сигналов этот флаг означает латинскую букву «В», но его словесное значение аналогично русскому: «Я загружаюсь», или «Разгружаюсь», или «Имею на борту опасный груз».
Вполне естественно возникали недоразумения, когда символ революции принимали за сигнал «веду огонь». Такое недоразумение, в частности, произошло при встрече восставшего броненосца «Потемкин» с правительственной эскадрой 17 июня 1905 г. Политическая символика красного цвета еще не стала общепонятной, поэтому нельзя исключать, что как в 1905 г., так и в 1917 г. для самих матросов красный флаг был одновременно и символом революции, и, в соответствии со своим военно-морским значением, символом решительного намерения бороться до конца.
Вечером 4 марта в соответствии с общепринятым порядком все флаги на кораблях были спущены, в ночь на 5 марта красные клотиковые огни снова были зажжены. Утром 5 марта красные флаги уже не поднимали. В качестве кормового был сохранен Андреевский флаг. Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт) – главный выборный матросский орган – по этому поводу заявил: «Признавая, что русский военный флаг должен быть изменен, с тем чтобы завоеванная свобода нашла символическое выражение, Центральный комитет Балтийского флота считает, что изменение флага может быть произведено лишь общефлотским съездом, а потому впредь до тех пор, пока съезд не решит этого вопроса, Андреевский флаг в действующем флоте ввиду военного времени должен быть признан нашим военным флагом. Центральный комитет Балтийского флота приглашает все корабли и организации флота высказаться об изменении рисунка флага, для того чтобы весь собранный материал был представлен на общефлотский съезд». До начала сентября никаких изменений флагов на флоте не произошло.
Иногда в 1917 г. на кораблях в качестве кормового поднимали перевернутый вверх ногами контр-адмиральский флаг. Это был Андреевский флаг, вдоль нижнего края которого проходила красная полоса. При переворачивании флага полоса оказывалась сверху, символизируя победу революции.
Уже в первые дни Февральской революции в Кронштадте матросы отказались от погон и требовали от офицеров снимать их. В середине апреля 1917 г. на собрании офицеров флота в Гельсингфорсе было принято решение снять погоны. «Этому вообще никто и не противодействовал, потому что во всех иностранных флотах офицеры носили нарукавные нашивки. Таким образом, в этом вопросе никакой офицерской чести не затрагивалось», – писал морской офицер-современник. Тем не менее существуют воспоминания об эксцессах, которыми сопровождалось снятие погон.
По свидетельству большевика Раскольникова в марте 1917 г., «решением кронштадтских масс… уже были аннулированы погоны, и сухопутные офицеры отличались от солдат только лучшим качеством сукна своих гимнастерок. Более заметно выделялись морские офицеры синими кителями с шеренгой золотых пуговиц посередине». Следовательно, в Кронштадте не только морские, но и сухопутные офицеры не носили погон уже ранней весной 1917 г.
Характерно, что инициатором отмены офицерских погон на флоте выступил не штатский морской министр октябрист Гучков, а профессиональный военный контр-адмирал Кедров. Уже в эмиграции Гучков рассказывал: «Я расходился только с [вторым помощником морского министра] Кедровым: он стоял за уступки, я за большой отпор. У нас было раз резкое столкновение по вопросу о погонах. Что касается моряков, там резче была оппозиция против погон, и были случаи, когда команды целых судов сами сняли погоны. Кедров говорил, что нужно это узаконить, чтобы не было борьбы. Было решено упразднить погоны во флоте, причем Кедров ссылался на то, что в заграничных флотах допускается отсутствие (ошибка в стенограмме, следует читать «допускается наличие». –
16 апреля 1917 г. «по примеру всех свободных стран» в российском военно-морском флоте были отменены наплечные погоны, а черно-оранжевый цвет кокарды изменен на красный. Вводились офицерские нарукавные знаки различия из галуна. Они были достаточно оригинальны, и комбинации узкого и широкого галуна для обозначения чина не повторяли образцы, существовавшие в других великих морских державах.
Для отличия военных моряков от торговых был введен якорь красного цвета, вышитый на левом рукаве, но этот якорь практически не носили.
Флотская кокарда к тому времени во всем мире потеряла явные признаки национальной принадлежности и превратилась в профессиональную эмблему моряков. В начале ХХ в. кокарда морских офицеров во всех ведущих морских державах представляла собой якорь, окруженный венком и увенчанный каким-то символом. В монархиях того времени кокарда увенчивалась короной, которой старались придать оригинальную форму, чтобы она отличалась от корон других стран. В японском флоте вместо короны помещали изображение пятилепесткового цветка хризантемы – символа императорской власти. В США на офицерской кокарде на якорях восседал гербовый североамериканский орел. Во Франции на кокарде были только якоря. На новой кокарде российского флота (на жаргоне она называлась «краб») над якорем вместо короны оказалась пятиконечная золотая звезда, которая, таким образом, заняла место национального символа. Во время Гражданской войны золотая звезда была заменена красноармейской, а в начале 20-х гг. – оригинальным вариантом красноармейской звезды с белым кругом в центре, которая продержалась до начала 90-х гг. ХХ в.
Глава 4
От Февраля к Октябрю
Период от Февральской революции до начала июля (по старому стилю) 1917 г. получил название «двоевластия» – то был этап мирного развития революции. В марте 1917 г. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов был безоговорочно поддержан солдатами и матросами, тогда как Временное правительство оказалось в сложном положении. Эта ситуация хорошо описана в телеграмме Гучкова Верховному главнокомандующему Алексееву от 9 (22) марта 1917 г.: «Врем[енное] правительство не располагает какой-либо реальной властью, и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, кои допускает Совет раб[очих] и солд[атских] депутатов, который располагает важнейшими элементами реальной власти, так как войска, железные дороги, почта и телеграф в его руках. Можно прямо сказать, что Врем[енное] правительство существует, лишь пока это допускается Советом раб[очих] и солд[атских] депутатов».
Советы могли бы взять власть в стране уже в марте 1917 г., но позиция эсеров и меньшевиков не позволила им этого сделать. Руководство этих партий считало необходимым довести войну до победного конца. Они осознавали непопулярность войны, но полагали, что эсерам и меньшевикам-оборонцам удастся закончить войну руками буржуазного, октябристско-кадетского Временного правительства, тогда как сами они окажутся непричастны к решениям, необходимым для продолжения войны. Этот расчет оказался ошибочным, как показало развитие событий в 1917 г.
Можно говорить о том, что весной 1917 г. Россия пропустила важную политическую развилку – если бы Советы взяли тогда власть и пошли по пути заключения мира и раздела земли, дальнейшая политическая борьба велась бы легальным путем в рамках Советов. Может быть, это была последняя возможность избежать Гражданской войны. Однако она не реализовалась. Кстати, говоря о выходе России из Первой мировой войны, вспомним пример Румынии, которая вышла из войны в начале декабря 1917 г. (по новому стилю), но вновь вступила в нее в последние дни войны, захватив в итоге Трансильванию у Австро-Венгрии и Бессарабию у России и увеличив свою территорию в два раза. Возможности политического маневрирования у России в 1917–1918 гг., несомненно, были, но подавляющее большинство русской интеллигенции с упорством, достойным лучшего применения, стояло на узколобой позиции «верности союзникам», которых, в свою очередь, интересы России волновали мало.
Наиболее животрепещущими вопросами для трудящегося большинства населения России весной 1917 г. по-прежнему были вопросы о мире и о земле. В отношении к этим вопросам проявился не только классовый, но и культурный раскол русского общества. Воспоминания и дневники представителей «образованных» слоев пестрят сетованиями на отсутствие патриотизма, «шкурничество» солдат, матросов, рабочих, крестьян, которым якобы нет дела до России. Действительно, для крестьянина вопрос о разделе помещичьих земель был неизмеримо важнее вопроса о захвате Босфора и Дарданелл, тогда как интеллигенция, которая неплохо жила и при царском режиме, полагала, что раздел земли можно отложить до созыва Учредительного собрания или даже до победоносного окончания войны. Попытки диалога представителей разных классов по этому поводу натыкались на полное взаимное непонимание. Вопросы о земле и о мире, как показала практика, могли быть решены только революционным путем.
После Февральской революции из подполья вышли все политические партии. Произошло значительное изменение политического ландшафта в стране. Вслед за падением самодержавия с политической арены ушли монархисты. Партия октябристов (официальное название – «Союз 17 октября») осталась без программы, поскольку ее главным приоритетом было сохранение того политического порядка, который был установлен после манифеста о свободах 17 (30) октября 1905 г. (отсюда и название партии). Часть октябристов объединилась с кадетами, и они стали главными представителями интересов буржуазии и помещиков на этапе от Февраля к Октябрю. Признанным лидером октябристов был Гучков. Хотя он был крупным банкиром, ему не сиделось на месте – он служил в войсках охраны Китайско-Восточной железной дороги, путешествовал по Средней Азии, был участником англо-бурской войны, пытался организовать восстание против турецкого ига в Македонии. Гучков был депутатом и (недолгое время) председателем III Думы, в 1915–1917 гг. – выборным членом Государственного совета.
Партия кадетов (конституционных демократов, партия народной свободы) тоже переживала идеологический кризис, ведь до революции кадеты считали политическим идеалом конституционную монархию британского образца. Теперь же они рассуждали об объединении республиканских элементов страны, исключая большевиков. Они выступали за продолжение войны до победного конца, а решение всех принципиальных вопросов откладывали до Учредительного собрания. Кадеты и октябристы были едины в стремлении европеизировать Россию путем воссоздания сильной государственной власти с опорой на буржуазию. Лидером кадетов являлся Павел Николаевич Милюков (1859–1943) – историк, депутат III–IV Думы, он получил особую известность после произнесения в Думе речи с резкой критикой правительства 1 (14) ноября 1916 г., которая вошла в историю по ее рефрену «Что это – глупость или измена?».
Наиболее массовой была партия эсеров. Ее численность к осени 1917 г. доходила до 800 тыс. человек. Они провозглашали идею «Земля – крестьянам», их лозунгами были «Земля и воля!» и «В борьбе обретешь ты право свое!». Эсеров отличала неоформленность программы, серьезные противоречия в руководстве, ставка на «героическую личность» и индивидуальный террор. Идейным лидером эсеров считался Виктор Михайлович Чернов (1873–1952), тогда как в практические руководители постепенно выходил глава боевой организации партии, известный террорист Борис Викторович Савинков (1879–1925). Руководство партии эсеров начало оттягивать реализацию лозунгов партии до Учредительного собрания, поскольку считало более важной задачей победоносное завершение войны.
Вокруг вопроса о реальных шагах в сторону мира и раздела земли в сентябре 1917 г. произошел раскол партии эсеров на правых и левых. Если левые эсеры стали союзниками большевиков, то правые – их решительными противниками и главной антисоветской политической силой в начальный период Гражданской войны (до осени 1918 г.). Наиболее известным лидером левых эсеров стала Мария Александровна Спиридонова (1884–1941) – пожалуй, первая в мире женщина – лидер политической партии. Она была эсеркой-террористкой и в 1906–1917 гг. находилась на каторге.
Социал-демократы в России окончательно раскололись на меньшевиков и большевиков в 1912 г. Среди меньшевиков не было единства – часть их с начала Первой мировой войны заняли позицию сторонников войны до победного конца и получили название «меньшевики-оборонцы». Именно они были в основном представлены в первом составе Петроградского совета. Эту часть меньшевиков возглавлял Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918) – первый русский марксист, теоретик марксизма, первый переводчик на русский язык «Коммунистического манифеста», один из основателей российской социал-демократии.
Другое крыло, «меньшевиков-интернационалистов», которые выступали против войны, возглавлял Юлий Осипович Мартов (Цедербаум) (1873–1923) – талантливый журналист, один из основателей российской социал-демократии.
Все меньшевики исходили из тезиса о неготовности России к социализму, считая его полнейшей утопией в разоренной войной крестьянской стране. Они выступали за сотрудничество с либеральной буржуазией и поддерживали Временное правительство по вопросам о земле, о мире, о восьмичасовом рабочем дне, решение которых они откладывали до Учредительного собрания.
Большевики первыми после Февральской революции обратились к народу России с программным документом – это был манифест ЦК РСДРП(б) «Ко всем гражданам России». Его распространили в Петрограде уже 27 февраля (12 марта) 1917 г. В нем шла речь о создании Временного революционного правительства республики из представителей фабрик, заводов, воинских частей, вставших на сторону революции. Задачами правительства были названы: обеспечение демократических свобод (слова, печати, собраний, союзов), установление восьмичасового рабочего дня, конфискация казенных, церковных, помещичьих земель, созыв Учредительного собрания и главное – окончание войны. В апреле партия официально приняла в качестве программы «Апрельские тезисы» Владимира Ильича Ленина (Ульянова) (1870–1924), в которых говорилось о переходе к социалистической революции, о создании республики Советов и о проведении базовых социалистических преобразований (национализации земли и банков, установления рабочего контроля над производством). По мнению Ленина, не следовало ожидать социалистической революции в развитых странах Запада, чтобы начать ее и в России. Ни одна партия не придавала такого значения теории, как большевики. Следует особо отметить, что большевикам удалось построить дееспособную, хорошо организованную партию, имеющую четкую программу, способную действовать как в подполье, так и в легальных условиях. Ленин был крупнейшим теоретиком и практиком революционного марксизма, одним из основателей РСДРП, бесспорным лидером ее большевистского крыла, основателем советского государства, председателем Совнаркома (1917–1924).
Анархисты – сторонники безвластия – отрицали политическую борьбу как средство завоевания власти, предпочитая «прямое действие»: именно им принадлежит лозунг «Грабь награбленное». Среди них выделялись два идейных течения – анархисты-коммунисты и анархисты-синдикалисты. Анархисты-коммунисты делали ставку на самоуправляющуюся крестьянскую общину («коммуну»), а синдикалисты – на профсоюзы как на основную структуру для организации будущего свободного общества. В период от Февраля к Октябрю анархисты выступали вместе с большевиками. Главным теоретиком анархизма в России в то время был князь Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921) – крупный деятель международного анархического движения, а также ученый-геолог. В 1917 г. он вернулся в Россию, но политической роли не играл. Среди анархистов было много матросов, в их числе Анатолий Григорьевич Железняков (матрос Железняк) (1895–1919) и Алексей Васильевич (Фома Матвеевич) Мокроусов (1887–1959). Биография Мокроусова могла бы дать материал для нескольких авантюрных романов: он совершил кругосветное путешествие во время эмиграции (1912–1917), партизанил во время Гражданской и Великой Отечественной войн, воевал в Испании (1936–1937), участвовал в полярных экспедициях, заведовал Крымским заповедником.
Сразу же после Февраля матросы заявили о себе как о самостоятельной политической силе. После убийства Непенина матросы избрали командующим флотом вице-адмирала Максимова, позднее утвержденного в этой должности Временным правительством. Поскольку Максимова подозревали в намерении возглавить выступление против правительства, 1 июня его со скандалом сняли с поста командующего, и пост занял контр-адмирал Дмитрий Николаевич Вердеревский (1873–1947) (начальник штаба флота в апреле 1917 г.). В защиту Максимова энергично высказывались матросы, и лишь его собственное согласие со снятием с поста позволило замять скандал. Большевик матрос Николай Александрович Ховрин (1891–1972) так вспоминал об этих событиях: «Иначе отнеслись к Вердеревскому матросы некоторых кораблей Гельсингфорсской базы. Так, когда на “Кречете” появился его (Вердеревского. –
Напомним, что на весну 1917 г. приходится начало политической деятельности Колчака. Поскольку он также воспринимался Временным правительством как опасная фигура, он был снят с поста командующего Черноморским флотом 20 июня (3 июля) 1917 г. и этим же летом отправлен в почетную ссылку в США.
Вскоре после Февральской революции группа офицеров флота попыталась создать в Гельсингфорсе политическую организацию – «Союз воинов-республиканцев», главным идеологом которой выступал Ренгартен. Программа этого союза ориентировалась на лозунги эсеров и социал-демократов, в том числе на главный лозунг эсеров о разделе земли между крестьянами. Однако нужно уточнить, что гораздо более существенным вопросом для Ренгартена и его единомышленников было отношение к войне: «воины-республиканцы», как и правые эсеры и меньшевики-оборонцы, стояли за продолжение войны до победного конца. В любом случае, поражает быстрота политической эволюции наиболее «продвинутого» в политическом плане офицерства – от октябристских симпатий летом 1916 г. к правоэсеровской программе весной 1917 г. Очевидно, для офицеров практический интерес в программах партий представляло отношение к войне, а все остальные вопросы казались маловажными.
Таким образом, целый ряд офицеров флота пустился в плавание в новые бурные воды – в политику. Среди них встречались не только аполитичные военные профессионалы. У многих из них был и вкус к политике, и политическое чутье, хотя, конечно, их нельзя сравнивать с профессиональными политическими деятелями в смысле опытности.
Февральская революция ознаменовалась появлением солдатских и матросских комитетов. Одним из самых знаменитых представительных органов этого типа стал Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт). Он был выбран 28–30 апреля (11–13 мая) 1917 г. по инициативе матросов-большевиков. Его председателем стал матрос-большевик Дыбенко. С 25 мая (7 июня) по 15 (28) июня в Гельсингфорсе проходил I съезд Балтийского флота, который принял устав матросского выборного органа. Центробалту поручалось контролировать «все приказания, постановления и распоряжения, касающиеся общественной, политической и внутренней жизни флота, откуда бы они ни исходили». Естественно, что немедленно после появления Центробалта начинается его противостояние командованию флота, а позднее и Временному правительству.
Авторитет новых представительных органов был велик. Например, 13 июня 1917 г. командующий флотом Балтийского моря контр-адмирал Вердеревский выступал на I съезде Балтийского флота. Он разъяснял, почему после Русско-японской войны было решено назначать самостоятельного и ответственного командующего флотом со штабом при нем. Адмирал пытался убедить членов Центробалта не вмешиваться в решение оперативных вопросов. Он предложил разбить Центробалт на секции соответственно отделам штаба флота, которые совместно с отделами штаба вырабатывали бы решения, а командующий флотом их бы утверждал. Если командующий принимал другое решение, то оно и реализовывалось, а Центробалт мог апеллировать в «Морской совет» (Центрофлот), решение которого являлось окончательным. Адмирал предложил разделить обязанности штаба и Центробалта следующим образом: командующий единолично решает оперативные вопросы и вопросы боевой подготовки; совместно решаются распорядительные, санитарные, интендантские, юридические и технические вопросы; Центробалт единолично решает бытовые вопросы, принимает жалобы и заявления, занимается научно-просветительской деятельностью, расследует злоупотребления. Никакого решения по предложениям командующего тогда принято не было. Объем реальной власти Центробалта колебался в зависимости от общей политической обстановки, но вплоть до марта 1918 г. он играл существенную политическую роль.
Формально высшим советским органом на флоте был Центральный исполнительный комитет военного флота (Центрофлот) из делегатов – представителей флотов и флотилий. Он был избран в июне 1917 г. на I Всероссийском съезде Советов. Большинство в Центрофлоте принадлежало эсерам и меньшевикам, председателем был правый эсер мичман инженер-механик Михаил Николаевич Абрамов. Большевистская фракция Центрофлота была немногочисленной. Вполне естественно, что Центрофлот попытался поддержать мероприятия Временного правительства, и 27 октября (9 ноября) 1917 г. он был без особого труда разогнан матросами-большевиками.
В составе первого Временного правительства, формально возглавлявшего страну, посты военного и морского министров достались Гучкову. Военное и Морское министерства оставались отдельными учреждениями, объединенными «личной унией».
Первое Временное правительство ушло в отставку в начале мая 1917 г., поскольку рабочие и солдаты Петрограда были возмущены «нотой Милюкова» – официальным заявлением министра иностранных дел и лидера партии кадетов о продолжении войны до победного конца. Это был первый кризис Временного правительства. Заметим, что Февральская революция обнажила тайные пружины функционирования политического механизма. В мирное время кажется, что власть – это волшебная сила, для обретения которой надо пройти через сложные и таинственные ритуалы, такие как утверждение парламентом или президентом. В действительности власть – это доверие граждан, которые соглашаются подчиняться той или иной политической структуре. В дни революции становится ясно, что правительство зависит не от «высших сфер», а от тысяч людей с винтовками на улице. Страх перед физической расправой и вынудил министров первого Временного правительства заявить в газетах о своей отставке и о создании второго Временного правительства. При этом никто не мог санкционировать существование правительства «сверху», поскольку в России формально не было власти выше Временного правительства. Поскольку граждане поверили в существование нового правительства, оно стало фактом.
Во втором Временном правительстве посты военного и морского министра занял Александр Федорович Керенский (1881–1970), случайный человек, вынесенный на поверхность революционной волной. До Февраля он был адвокатом, депутатом IV Думы. Керенский был одним из немногих политических деятелей, входивших в состав всех Временных правительств.
Поскольку Керенский, в отличие от Гучкова, даже не собирался вдаваться в дела управляемых им министерств – все его время занимали выступления на митингах, – он назначил своим помощником, а потом и исполняющим обязанности управляющего Морским министерством Владимира Ивановича Лебедева (1885–1956). Это был член боевой организации партии эсеров, после Первой российской революции эмигрировавший во Францию, в начале Первой мировой войны вступивший на французскую службу и там получивший чин лейтенанта 3-го Конно-егерского полка. По этой причине в русских документах его часто именовали «лейтенантом Лебедевым», что может создать ошибочное представление о его службе в русском флоте.
3–4 (16–17) июля 1917 г. в Петрограде произошли события, которые положили конец двоевластию – периоду мирного развития революции. Еще 18 июня (1 июля) на фронте началось наступление, провал которого стал очевиден дней через десять. 2 (15) июля четыре министра-кадета заявили о выходе из правительства в знак протеста против предоставления автономии Украине. Ответственность за сложившуюся ситуацию они перекладывали на эсеров и меньшевиков, входящих в состав правительства. Кадеты и октябристы полагали, что эсеры и меньшевики ради сохранения коалиции согласятся на уступки и будут проводить более жесткий курс. Кадеты желали вывести революционные войска из столицы, разоружить рабочих, поставить вне закона партию большевиков. Обстановка в Петрограде стремительно обострялась. Назревал второй кризис Временного правительства.
В столице бурлили антивоенные демонстрации с участием вооруженных солдат. Демонстранты требовали от большевиков взять руководство выступлением в свои руки. Особо заметной была роль кронштадтских матросов и солдат 1-го Запасного пулеметного полка. Среди кронштадтских большевиков было много сторонников немедленного взятия власти, однако Ленину удалось убедить своих товарищей в том, что восстание преждевременно и что армия, флот и провинция не поддержат восставший Петроград. 3 (16) июля попытка уговорить демонстрантов разойтись не удалась, и большевики возглавили это стихийное движение, предложив направиться к Таврическому дворцу и заявить о своих требованиях ВЦИК Советов.
Таврический дворец был символом февральских дней 1917 г. Здание, где размещалась Государственная дума – наименее недемократичное учреждение царской России, – стало стихийным центром притяжения революционных толп в июле 1917 г. Впоследствии в нем разместился Петроградский совет.
Временное правительство в это время находилось в Мариинском дворце. Раньше там заседал Государственный совет – верхняя палата дореволюционного парламента. Кстати, зал заседаний теперешнего Законодательного собрания Санкт-Петербурга – это и есть зал заседаний Государственного совета, но полностью переделанный.
Особняк Кшесинской и Троицкая площадь на Петроградской стороне (тогда на ней не было деревьев и трамвайной линии) стали центром митингов в начале июля 1917 г. Матильда Федоровна Кшесинская (1872–1971) до революции пользовалась дурной репутацией, ее именовали «царской регалией», поскольку она имела довольно близкие и небезвыгодные в материальном плане отношения с несколькими великими князьями. Ее репутация была сравнима с репутацией знаменитого Распутина. Поскольку Кшесинская была женщиной хваткой и практичной, она быстро сориентировалась в послереволюционной обстановке и вскоре после Февральской революции покинула Петроград. Ее особняк был занят солдатами Запасного автоброневого дивизиона под клуб. «Броневики», как их называли, и пригласили туда большевиков в качестве постояльцев. Кстати, после того как большевики оказались на полулегальном положении после событий 3–4 июля 1917 г., Кшесинская вернулась и даже пыталась судиться с солдатами, захватившими особняк. Тогда выяснилось, что здание практически не пострадало, поскольку «броневики» аккуратно собрали всю мебель в несколько запертых и опечатанных помещений и относились к особняку бережно. В то же время солдаты самокатного батальона (мотоциклисты), занявшие особняк 6 (19) июля 1917 г. после ухода большевиков, нанесли ему довольно значительный ущерб.
4 (17) июля 1917 г. в разных районах Петрограда были расстреляны мирные демонстрации, причем было убито 50 человек и еще 656 ранено. Временное правительство заявило о том, что в городе произошла попытка восстания, которое было подавлено верными правительству войсками. Главными виновниками произошедшего были объявлены большевики, началось судебное преследование их лидеров. Характерно, что после этих событий английский посол Д. Бьюкенен потребовал у Временного правительства восстановления смертной казни, наказания участников демонстрации 3–4 июля, восстановления полиции, расправы над большевиками. Того же требовали кадеты. Позднее выяснилось, что Временное правительство приказа о расстреле демонстрации не отдавало, а стреляли в демонстрантов представители «закулисной контрреволюции», прежде всего члены подпольных монархических организаций.
Во время июльских событий в Петрограде командующий Балтийским флотом Вердеревский попытался сохранить нейтралитет (под лозунгом отказа от вовлечения флота в политическую борьбу). 4 (17) июля помощник морского министра капитан 1-го ранга Борис Петрович Дудоров (1882–1965) прислал в Гельсингфорс телеграмму, требуя отправить в Петроград 4 эсминца. «Временное правительство возлагает на них задачу демонстрации и, если потребуется, действие против прибывших кронштадтцев». Через 15 минут пришла другая телеграмма: «Временное правительство по соглашению с Исполнительным Комитетом С[овета] р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов] приказало принять меры к тому, чтобы ни один корабль без вашего на то приказания не мог идти в Кронштадт, предлагая не останавливаться даже перед потоплением такого корабля подводной лодкой». Вердеревский в тот же день обсудил положение с членами Центробалта – большевиками Николаем Александровичем Ховриным и Андреем Степановичем Штаревым, причем командующий настаивал на том, чтобы текст секретных телеграмм не оглашать, но сообщить Центробалту об их содержании. Ховрин и Штарев утверждали, что матросы очень волнуются по поводу любых шифрованных телеграмм, поэтому их следует огласить полностью, что и было сделано на заседании Центробалта.
За разглашение секретной телеграммы Вердеревский был снят со своего поста 5 (18) июля, арестован и отдан под суд. 7 (20) июля командующим Балтийским флотом был назначен капитан 1-го ранга Александр Владимирович Развозов (1879–1920), произведенный в контр-адмиралы лишь десять дней спустя. Таким образом, еще при Временном правительстве для офицеров, не имевших адмиральского чина, открылась дорога к высшим командным постам на флоте, что было абсолютно исключено до Февральской революции. Заметим, что Временное правительство провело значительную чистку адмиральского корпуса русского флота – между февралем и октябрем 1917 г. в отставку отправили половину адмиралов.
7 (20) июля Временное правительство опубликовало постановление об аресте и привлечении к суду участников демонстрации, обвинив их в «измене родине и предательстве интересов революции». Лидеры большевиков были вынуждены уйти в подполье, Ленин оказался в Разливе, затем в Финляндии. Могло показаться, что Временное правительство значительно упрочило свое положение, а авторитет Советов упал.
Тогда же Временное правительство переехало в Зимний дворец. Официально это решение объяснялось тем, что Зимний проще охранять, хотя для целей обороны больше подходила бы Петропавловская крепость. В действительности Временное правительство своим переездом хотело подчеркнуть собственную легитимность и значимость.
24 июля (6 августа) 1917 г. было сформировано третье Временное правительство, председателем которого стал Керенский, сохранивший посты военного и морского министра. Ему предоставлялись неограниченные полномочия, а министры освобождались от ответственности перед своими партиями или организациями. Таким образом Временное правительство избегало контроля со стороны ВЦИК Советов.
Еще весной 1917 г., когда стало ясно, что революция не закончится после свержения царя, в кругах буржуазии возникло беспокойство. В марте-апреле в Петрограде состоялось несколько совещаний представителей торгово-промышленных и банковских кругов. Речь на них шла об обуздании революции и недопущении к власти левых сил. Там родилась идея военной диктатуры. Начались поиски возможного диктатора. Рассматривались кандидатуры генерала Алексеева и адмирала Колчака, но остановились на личности генерала Лавра Георгиевича Корнилова (1870–1918) – участника Русско-японской и Первой мировой войн, единственного генерала, бежавшего из плена за время мировой войны. После Февраля он сразу же перешел на сторону Временного правительства, именно он арестовывал царскую семью. Революция принесла генералу карьерный взлет – он стал командующим Юго-Западным фронтом, а потом и Верховным главнокомандующим. В конце 1917 г. Корнилов стал основоположником Белого движения, возглавив знаменитый Ледяной поход. Заметим, что во главе Белого движения с первых его шагов оказался не верный слуга монархии, а генерал, поддержавший свержение царя.
Возглавивший правительство Керенский также стремился к диктатуре. Отличие Керенского от Корнилова состояло в том, что первый был согласен на блок с эсерами и меньшевиками и на сохранение некоторых элементов демократии, но главной задачей для самого Керенского было удержать власть.
26 августа (8 сентября) конный корпус генерала Александра Михайловича Крымова (1871–1917) по приказу Корнилова двинулся на Петроград. Корнилов выпустил манифест (приказ № 900), в котором призвал не подчиняться распоряжениям Временного правительства. Так начался Корниловский мятеж.
В тот же день Керенский отдал приказ о смещении Корнилова с поста главнокомандующего и объявил его мятежником. Эта позиция была поддержана Петроградским советом, который призвал к борьбе с корниловцами. Керенский провел реорганизацию правительства и создал Директорию по примеру Великой Французской революции. В ее состав вошли лишь пять человек, включая Керенского и освобожденного из-под ареста адмирала Вердеревского, что было одним из этапов политического маневра Керенского «влево». К этому времени у адмирала сформировалось убеждение в том, что принудить матросскую массу выполнять приказы невозможно, поэтому он выдвинул идею «добровольной дисциплины». Также он полагал, что Россия должна немедленно выйти из войны. Надо отметить, что это убеждение разделяли ряд высокопоставленных офицеров армии и флота, но они полагали, что Германия, так же как и Россия, истомлена войной и готова пойти на мир без аннексий и контрибуций. Действительность показала, что Германия сохранила достаточно сил для продолжения войны и ее правящие круги готовы только к захватническому миру. Это открытие вызвало перемену убеждений ряда русских военных, которые во время Брестских переговоров снова стали выступать за продолжение войны.
Во время Корниловского мятежа большевики поддержали Керенского как наименьшее из зол. Балтийские матросы единодушно выступили против Корнилова. На кораблях матросские комитеты начали брать с офицеров подписки, что они не перейдут на сторону мятежного генерала. В одном случае это привело к трагедии. Четыре молодых офицера линкора «Петропавловск» – лейтенант Борис Петрович Тизенко (1890–1917) и мичманы Дмитрий Михайлович Кандыба (1896–1917), Михаил Евгеньевич Кондратьев (1896–1917) и Кирилл Дмитриевич Михайлов (1895–1917) – отказались дать такую подписку, а на вопрос, будут ли они подчиняться командующему флотом, если тот перейдет на сторону Корнилова, офицеры (с оговорками) ответили «да». Матросы расстреляли этих офицеров. Офицеры, ставшие жертвами самосудов в марте 1917 г., исключались из списков как умершие. Для характеристики адмирала Вердеревского небезынтересно отметить, что в подписанном им приказе об исключении из списков этих четверых сказано, что они убиты «забывшими долг и совесть командами», в то время как в приказах Гучкова офицеры – жертвы самосудов в марте 1917 г. значились «умершими». Вердеревский сохранил пост морского министра и в последнем Временном правительстве.
Бурная деятельность агитаторов сделала свое дело – войска генерала Крымова отказались идти на Петроград, мятеж Корнилова провалился. Крымов покончил с собой, Корнилов и его сподвижники были арестованы. Попытка установления военной диктатуры Корнилова провалилась, и 1 (14) сентября 1917 г. Россия была провозглашена республикой – таким образом, Керенский узурпировал права Учредительного собрания.
Тогда же прекратились преследования большевиков, арестованные после событий 3–4 (16–17) июля были выпущены из тюрем. В числе прочих были освобождены лидеры флотских большевиков Дыбенко и Раскольников.
Итогом корниловщины стал раскол армии – враждебность между офицерами и солдатами увеличилась. Советы укрепили свои позиции среди солдат. В то же время офицерство в целом разочаровалось в Керенском. Мятеж скомпрометировал партию кадетов, они на время исчезли с политического горизонта. Реальными политическими силами остались правые и левые эсеры, меньшевики и большевики.
Второй съезд Балтийского флота (25 сентября (8 октября) – 5 (18) октября 1917 г.) принял обращение к морякам других флотов, в котором выдвигались требования передачи земли крестьянам, демократического мира, рабочего контроля над производством и созыва Всероссийского съезда Советов. На этом же съезде был утвержден новый устав Центробалта и назначены его перевыборы, избраны делегаты на II Всероссийский съезд Советов. Делегаты съезда утвердили «Инструкцию для комиссаров», предусматривавшую контроль матросских комитетов над командованием. Последнее было скорее пожеланием – документы свидетельствуют о том, что такой контроль был повсеместно установлен лишь после Октябрьской революции, и то не сразу.
Глава 5
Матросы штурмуют Зимний
К октябрю 1917 г. на фоне продолжающейся войны в России обозначился общенациональный кризис, который стал объективной причиной Октябрьской революции. Нужны были радикальные меры – прежде всего, к власти должны были прийти энергичные, целеустремленные люди, имеющие программу, отвечающую интересам трудящегося большинства народа, и способные провести ее в жизнь.
К середине сентября (по старому стилю) 1917 г. Ленин пришел к убеждению о необходимости вооруженного восстания. Вернувшись в Петроград 7 (20) октября из Финляндии на том самом паровозе, который стоит сейчас на Финляндском вокзале, он начал убеждать в этом своих сторонников. На двух заседаниях Центрального комитета РСДРП(б) – 10 (23) октября (набережная Карповки, д. 32) и 16 (29) октября (Болотная ул., д. 13) – было принято решение о восстании. 12 (25) октября Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов сформировал Военно-революционный комитет, который должен был взять на себя руководство восстанием. В него вошли не только большевики, но также левые эсеры и анархисты, а председателем был левый эсер Павел Евгеньевич Лазимир (1891–1920). Поэтому те, кто называет события октября 1917 г. в Петрограде «большевистским переворотом», неправы даже формально. 16 (29) октября большевики образовали Военно-революционный центр – партийный орган руководства восстанием. В состав ВРЦ вошли Андрей Сергеевич Бубнов (1884–1938), Феликс Эдмундович Дзержинский (1877–1926), Яков Михайлович Свердлов (1885–1919), Иосиф Виссарионович Сталин (Джугашвили) (1878/79–1953) и Моисей Соломонович Урицкий (1873–1918). Урицкий вместе с Дзержинским стали в дальнейшем руководителями ВЧК. Свердлов впоследствии был назначен председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета (формальным главой советского государства). Сталин уже в то время считался одним из ближайших сподвижников Ленина: Троцкий в одном из тогдашних писем назвал его «фактотум Ленина», то есть «доверенное лицо».
После 1923 г. вокруг истории Октябрьской революции разгорелась острая политическая борьба. Каждый крупный советский политик хотел задним числом сыграть как можно более важную роль в этом поворотном событии. Поскольку у Троцкого в эмиграции было много времени для написания мемуаров, а у Сталина, занятого государственными делами, до мемуаров руки не дошли, многие факты сейчас преподносятся именно в интерпретации Троцкого. Среди его «находок» характеристика Сталина как человека серого и ничтожного, занявшего высокие посты только по милости Ленина. Возникает закономерный вопрос: как же ничтожный Сталин смог выбить с политического ринга гениального Троцкого? Впрочем, острая бритва воспоминаний Троцкого продолжает «брить» нашу историю до сих пор, так что в этом он Сталина обошел.
События 3–4 июля в Петрограде Временное правительство объявило попыткой большевиков (разумеется, немецких агентов) захватить власть. Керенский и правительство так загипнотизировали себя этой ложью, что действительно поверили в то, что планируемое восстание большевиков, левых эсеров и анархистов будет выглядеть как бесцельное хождение по улицам вооруженных толп под красными знаменами и лозунгами. Слухи о готовящемся восстании, конечно, достигли ушей правительства, поэтому оно решило нанести упреждающий удар. Казалось, что достаточно будет развести мосты, занять вокзалы и учреждения связи, окружить Смольный – и восстание провалится. В ночь на 24 октября (6 ноября) 1917 г. верные правительству части – прежде всего юнкера военных училищ и казаки – получили соответствующие приказы и выступили из казарм. В этот день ВРК действовал оборонительно – юнкерские караулы вытеснялись с объектов, которые они успели занять.
К вечеру этого дня Ленин, который жил в это время на своей последней конспиративной квартире на Сердобольской улице, забеспокоился. Телефона в квартире не было, поэтому связной Ленина Эйно Абрамович Рахья (1885–1936) и хозяйка квартиры Маргарита Васильевна Фофанова (1883–1976) несколько раз ходили пешком в Выборгский районный комитет большевиков (Большой Сампсониевский пр., д. 56) звонить по телефону в Смольный. В конце концов поздно вечером Ленин решил нарушить прямой запрет ЦК партии и идти в Смольный сам. Рахья, который сопровождал Ленина на этом пути, впоследствии рассказывал, что когда трамвай дошел до Финляндского вокзала, кондуктор заявила, что вагон идет в парк. Ленин начал возмущаться – как это, надо ехать, а трамвай дальше не идет. Тогда женщина сказала: «Ты что, буржуй, не знаешь, что революция началась!» Можно себе представить степень изумления Ленина и Рахьи. Кстати, этот эпизод позволил В. И. Старцеву уточнить время данного события. Дело в том, что комендант Петрограда распорядился прекратить трамвайное движение с 11 часов вечера. Следовательно, у Финляндского вокзала трамвай оказался минут за пятнадцать до одиннадцати, а в Смольный Ленин пришел незадолго до полуночи. Как раз с этого времени активировались действия восставших.
Владимира Ильича вряд ли можно было тогда узнать. После ухода в подполье в июле 1917 г. он сбрил усы и бороду и носил парик. Художник М. Л. Шафран запечатлел Ленина в этом облике в своем карандашном наброске, сделанном в первые дни после восстания. Ленин сразу начал вновь отращивать усы и бороду, но приобрел хрестоматийный облик лишь к лету 1918 г. Любопытно, что и художники, и кинематографисты всегда изображали Ленина во время октябрьского восстания в привычном, узнаваемом виде, и в массовом сознании даже не возникало сомнения, что вождь революции мог выглядеть по-другому.
Троцкий позднее утверждал, что возглавлял восстание именно он, поскольку он был председателем Петроградского совета, а ВРК был создан именно Советом. На самом же деле восстанием руководили по телефону и в личном общении. Никаких письменных приказов, связанных с восстанием, не было. Распоряжался тот, кто имел авторитет. Подчинявшиеся не спрашивали удостоверений, а делали то, что приказывает известный и уважаемый ими человек. Ленин обладал огромным авторитетом – но то был авторитет неформальный, ведь до сформирования СНК он не занимал никаких государственных постов, а в партии был одним из членов ЦК.
Руководители восстания рангом пониже имели военную подготовку. Так, Григорий Исаакович Чудновский (1890–1918) был вольноопределяющимся (кандидатом в офицеры) гвардии Преображенского полка, Владимир Александрович Антонов-Овсеенко (1883–1938) окончил Владимирское военное училище, Павел Дмитриевич Мальков (1887–1965) к этому времени почти семь лет отслужил матросом в военном флоте.
Почему Смольный стал штабом Октябрьской революции? В августе 1917 г. Таврический дворец стали готовить к проведению Учредительного собрания. В связи с этим Петроградский совет переехал в здание Смольного института. С 31 августа (12 сентября) 1917 г. председателем Совета был Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) (1879–1940), который незадолго до этого примкнул к большевикам. Военно-революционный комитет разместился в этом же здании, поэтому отсюда исходили все распоряжения во время восстания. Кстати, мебель института благородных девиц тоже была собрана и опечатана, поэтому первые заседания Совета народных комиссаров проходили на подоконниках и на полу, а декреты писали в прямом смысле слова «на коленке». Во время заседаний стулья доставались лишь председателю – Ленину и нескольким наркомам, пришедшим раньше других.
Весь день 25 октября (7 ноября) восставшие постепенно выдавливали верные правительству части из города.
Поделиться книгой: