Битва на Липице

Пленники были доставлены в Киев, где по приказу Романа Рюрика постригли в монахи. Таким действием, галицкий князь просто вычеркнул своего недруга из политической жизни Руси. Отправилась в монастырь вместе со своей дочерью, бывшей женой Романа, и супруга Рюрика. При этом, сыновей киевского князя Роман Мстиславич тронуть побоялся и просто увез их в Галич, после того как покинул Киев. На златом столе вновь оказался Ингварь Ярославич.

Вне всякого сомнения, эту акцию Роман спланировал заранее. И если он не решился на такой шаг раньше, то только потому, что не знал, как на это посмотрит Всеволод Большое Гнездо. Теперь же Роман числился в верных союзниках владимирского князя, а Рюрик наоборот, вышел из доверия у хозяина Северо-Восточной Руси. Для Всеволода он был отработанным материалом, политическая карта Рюрика была бита. Впрочем, в этот конфликт владимирский князь все же вмешался и отправил к Роману грозное повеление выпустить на волю сыновей Рюрика. Ростислав приходился Всеволоду зятем, и это оберегало молодого человека от многих неприятностей. Мало того, могущественный тесть, не считаясь с мнением Романа, сделал Ростислава киевским князем, и повелитель Юго-Западной Руси не посмел ничего возразить. Так пишет автор Густынской летописи (т. 40, с. 110). Ингварь Ярославич вновь задержался в Киеве ненадолго. Впрочем, Татищев приводит информацию о том, что якобы Ростислав дал Роману некую клятву о том, что будет все делать по его воле. Такое вряд ли могло быть, поскольку за новым киевским князем стоял Всеволод, конфликта с которым Роман хотел избежать любой ценой. В Южной Руси вновь наступило затишье.

Здесь хотелось бы обратить внимание, что о походах Романа против половцев упоминает византийский историк Никита Хониат. Как следует из текста, русский князь несколько раз ходил в степь, нанося кочевникам тяжелые поражения. В русских летописях говорится только о двух походах, а ученый византиец не счел нужным пояснить, сколько же их было в действительности, хотя и пишет о том, что их было несколько. Судите сами: «В следующий год валахи вместе с команами опять произвели нашествие на римские владения и, опустошив самые лучшие области, возвратились обратно, не встретив нигде сопротивления. Может быть, они подступили бы даже к земляным воротам Константинополя и устремились против самой столицы, если бы христианнейший народ русский и стоящие во главе его князья, частию по собственному побуждению, частию уступая мольбам своего архипастыря, не показали в высшей степени замечательной и искренней готовности помочь римлянам, приняв участие в них, как народе христианском, каждый год несколько раз подвергающемся нашествию варваров, пленению и продаже в рабство народам нехристианским. Именнo Роман, князь галицкий, быстро приготовившись, собрал храбрую и многочисленную дружину, напал на коман и, безостановочно прошедши их землю, разграбил и опустошил ее. Повторив несколько раз такое нападение во славу и величие святой христианской веры, которой самая малейшая частица, каково, например, зерно горчичное, способна переставлять горы и передвигать утесы, он остановил набеги коман и прекратил те ужасные бедствия, которые терпели от них римляне, подавши таким образом единоверному народу неожиданную помощь, непредвиденное заступление и, так сказать, самим Богом ниспосланную защиту» (т. II, III, 5). По крайней мере, можно сделать вывод о том, что походы Романа были личной инициативой князя и никак не связаны с его желанием облегчить положение Византийской империи. Роман Мстиславич меньше всего думал о византийцах, когда ходил в степь: у него были свои резоны для таких действий.

Впрочем, Никите Хониату было известно и о борьбе между Романом и Рюриком, которая пришлась как раз на то время, когда Роман Мстиславич воевал с половцами: «Сверх того загорелись тогда распри между самими этими тавроскифами; именно, этот же самый Роман и правитель Киева Рюрик обагрили мечи в крови своих единоплеменников. Из них Роман, как более крепкий силою и более славный искусством, одержал победу, причем также истребил множество коман, которые помогали в борьбе Рюрику, составляя сильнейшую и могущественнейшую часть его войска» (т. II, III, 5).

О контактах Романа с византийцами свидетельствует Ян Длугош: «Греческий город Константинополь, в котором тогда правил Аскарий, захватывают венецианцы и франки. Долгое время в его захват не верили, потому что существовало пророчество, что его не сможет взять никто, кроме ангела; но когда враги вошли в город через стену, на которой был изображен ангел, – тогда только обнаружились истинный смысл предсказания и сходство [с ним] заблуждения. Аскарий же, константинопольский император, после взятия города перебрался к Понтийскому морю, в Терсону, а оттуда впоследствии прибыл в Галацию, или Галицкую землю, которая является частью Руси, до сих пор состоящей под Польским королевством, и, будучи милостиво и благосклонно встречен, принят и размещён князем Руси Романом, некоторое время пребывал там» (с. 343). Под императором Аскарием Длугош подразумевает византийского базилевса Алексея III Ангела, убежавшего из Константинополя в июле 1203 года во время осады города крестоносцами. На некоторое время Алексей обосновался в Адрианополе и вполне возможно, что в этот период он мог посетить Галич. Некоторые исследователи сомневаются, что такой визит имел место, и при этом ссылаются на то, что в тексте присутствует Галация. Из этого они делают вывод, что здесь подразумевается Галатия в Малой Азии. Но дело в том, что Длугош указал конкретный маршрут Алексея Ангела и во избежание недоразумений счел нужным пояснить, что Галация – это Галицкая земля.

Другое дело, какая нужда могла привести императора в Галич. Можно предположить следующее. Имя Романа, как могущественного правителя, было хорошо известно в Византии, (о чем свидетельствуют зарубежные письменные источники), и не исключено, что базилевс хотел заручиться его поддержкой в борьбе с крестоносцами. Но Романа Мстиславича одолевали другие заботы, у него на родине дел было невпроворот.

Возвращаясь к деятельности галицкого князя на Руси, обратим внимание на любопытную информацию, приведенную В. Н. Татищевым. Другое дело, насколько она достоверна. Судите сами: «Как только Рюрик с женою и дочерью были пострижены, а сыновья под стражу взяты, въехал Роман в Киев с великою честию и славою. И будучи тут, советовался с князями и боярами о распорядках в Русской земле, чтоб пресечь междоусобия. И согласясь, послал ко Всеволоду, великому князю, в Суздаль и ко всем местным князям объявить, что он Рюрика из-за его клятвопреступления свергнул с престола. И представлял им следующее: „Вам, братия, известно о том, что Киев есть старейший престол во всей Русской земле, и надлежит на оном быть старейшему и мудрейшему во всех князьях русских, чтоб мог благоразумно управлять и землю Русскую отовсюду оборонять, а в братии, князьях русских, добрый порядок содержать, чтобы один другого не мог обидеть и на чужие области наезжать и разорять. Ныне же видим все тому противное. Похищают престол младшие и несмышленые, которые не могут не только другими распоряжаться и братию во враждах разводить, но сами себя оборонить не в состоянии; часто восстает война в братии, приводят язычников половцев и разоряют землю Русскую, чем особенно и в других вражду всевают. В этом и Рюрик явился винен, и я лишил его престола, чтобы покой и тишину Русской земле приобрести, пока все князи русские, рассудив о порядке русского правления, согласно положат и утвердят. О чем прошу от каждого совета, кто как наилучше вздумает. Мое же мнение ежели принять хотите, когда в Киеве великий князь умрет, то пусть немедленно местные князи, суздальский, черниговский, галицкий, смоленский, полоцкий и рязанский, войдя в согласие, изберут старейшего и достойнейшего себе великим князем и утвердят крестным целованием, как то в других добропорядочных государствах чинится. Младших же князей к тому избранию не потребно, но они должны слушать, что оные определят. Когда таким способом князь великий на киевский престол избран будет, должен старшего сына своего оставить на уделе своем, а младших наделить от оного ж или в Русской земле от Горыни и за Днепр, сколько городов издревле к Киеву принадлежало. Ежели кто из князей начнет войну и нападение учинит на область другого, то великий князь да судит с местными князями и смирит. Ежели на кого придут войною половцы, венгры, поляки или другой народ и сам тот князь оборониться не может, тогда князю великому, согласясь с местными князями, послать помощь от всего государства, сколько потребно. А чтобы местные князи не оскудевали в силах, не надлежит им областей своих детям делить, но отдавать престол после себя одному сыну старшему со всем владением. Младшим же по желанию давать для прокормления по городу или волости, но оным быть под властию старшего их брата. А если у кого сына не останется, тогда отдать брату старейшему после него или кто есть старейший по линии в роде его, чтоб Русская земля в силе не умалялась. Ибо вы ведаете довольно, когда немного князей в Руси было и старейшего единого слушали, тогда все окрестные их боялись и почитали, не смея нападать на пределы Русские, как то ныне видим. И если вам нравно съехаться на совет к Киеву или где пристойно, чтоб о сем внятнее рассудить и устав твердый учинить, то прошу в том согласиться и всех известить“» (с. 604–605).

Желая подчеркнуть достоверность этих сведений, в примечаниях Василий Никитич напишет следующее: «Сие Романово предложение ни в одном манускрипте, которые я в руках моих имел, не находится, а сообщил мне Хрущев выписанное и сказал, что выписано в Новгороде из древнего летописца и писано было древним наречием, которое мы с ним переложили, как здесь. И хотя мне оное несколько сомнительно было, однако ж видно, слог оного древний, которого он сам сочинить не мог; 2) что сия форма правления подобна Немецкой империи, которую никто за лучшую счесть не может, и Хрущев сам, многие в том пороки довольно разумея, не хвалил, как я довольно его мнение знал, что он у нас монархию прочим предпочитал; 3) число шести избирателей не безопасно, ибо, по три разделясь, к окончанию привести не возмогут, разве седьмой в списывании пропущен. Что же в местных наследие одному старшему сыну полагал, оное весьма неплохо, и если бы сие тогда утвердили, то б, конечно, такого великого вреда от татар не приключилось» (с. 624).

На первый взгляд, это правильно, за одним исключением – все написанное выше может относиться к кому угодно, но только не к Роману. Вот уж кому до Руси дела никакого не было! Для Романа Мстиславича всегда на первом месте было собственное Я, а остальное представлялось вторичным. Законченный интриган и провокатор многих усобиц, он никак не был похож на радетеля о благе Русской земли. Если только это не пересекалось с его личными интересами. Роман был типичным хищником-феодалом, не лучше и не хуже своих собратьев по княжескому ремеслу. Но при этом был более умен, хитер и подл, благодаря чему сумел объединить под одной рукой Галич и Волынь, избежав при этом конфликта с соседями. Поэтому сравнение Романа с Владимиром Мономахом, сделанное автором Галицко-Волынской летописи, представляется некорректным.

Впрочем, в рассказе Татищева есть и чисто технические погрешности. На них обратил внимание А. Горовенко, отметивший при сравнении первой и второй редакций «Истории Российской» ряд несуразностей. Вывод, к которому приходит исследователь, вполне закономерен: «Судьба распорядилась так, что из шести оригинальных татшцевских известий о Романе Мстиславиче наиболее популярным в отечественной историографии оказалось именно известие о несостоявшейся политической реформе („Романово предложение“). Скептически настроенный в отношении „татищевских известий“ Карамзин в данном случае от полемики уклонился. В дальнейшем сыграл свою роль авторитет крупнейшего русского историка XIX в. С. М. Соловьева, в глазах которого Роман, находившийся „в беспрестанных сношениях с пограничными иностранными государствами“, был очень подходящей кандидатурой на роль проводника новых, родившихся на Западе политических идей. В подкрепление своего взгляда Соловьев дал ссылку на Татищева, этому примеру начали следовать другие, и с тех пор конца в длинной цепи заимствований не видно. Едва ли не единственным скептиком оказался Грушевский, который уже в самом раннем своем сочинении (1891 г.) высказался по поводу „Романова предложения“ вполне уверенно: „Этот проект принадлежит, конечно, XVIII, а не XIII в.“. Сравнительно недавно, в 1997 г., опубликовано было пространное исследование, автор которого убедительнейшим образом доказал апокрифичность известия о „Романовом предложении“. Однако занимательный и будоражащий воображение татищевский рассказ не утратил приверженцев»[11]. Поэтому рассказ В. Н. Татищева о Романе Галицком как о несостоявшемся реформаторе и великом радетеле за мир на Руси всерьез воспринимать не будем.

То же самое можно сказать и о знаменитом сюжете, связанном с прибытием в Галич послов от папы римского. Дело в том, что этот визит Татищев связывает с походом Романа в Польшу в 1204 году. Но в русских летописях об этом походе информация отсутствует, так же как и о разговоре Романа с папскими легатами. Зато Василий Никитич описал это событие ярко и красочно: «Папа римский, слыша, что Роман всю Русь под свою власть покорил, венгров победил и полякам, великое разорение учинив, страшен стал, послал к нему посла своего склонять, чтоб принял веру папежскую, учинив ему многие обещания королем русским его сделать и обещанные от поляков города ему отдать. Роман имел с ними о том разговор, обличая папежские неправости от писания святого и истории. Но те без стыда того только требовали ласкательными представлении. Один из послов, имея с Романом разговор, прославлял власть и силу папежскую и что он может Романа богатым, сильным и честным мечом Петровым учинить. Роман, меч свой вынув, показал послу и спросил: „Такой ли меч Петров у папы? Если имеет такой, то может города брать и другим давать, но против закона Божия, потому что Петру такой меч иметь и воевать запретил Господь. А я имею мой, от Бога данный, и пока есть при бедре моем, не имею нужды иначе покупать, только кровию, как отцы наши и деды расширили и умножили землю Русскую“» (с. 609–610).

На мой взгляд, здесь все свалено в кучу. И борьба Руси в середине XIII в. с западной агрессией, и посольство Ватикана к Александру Невскому, и переговоры Даниила Галицкого с римским папой Иннокентием IV. Во время княжения Романа противоречия между Русью и Западом еще не настолько обострились, чтобы данная сцена имела место. Скорее всего, данное свидетельство Василий Никитич сочинил задним числом, так же как и поход Романа на поляков в 1204 году.

В жизни Романа Мстиславича было много загадок, и одна из них связана с тем, кем была его вторая жена и откуда она родом. В Галицко-Волынской летописи об этом не упоминается, там она названа просто «Романовой княгиней». В. Н. Татищев в «Примечаниях» осторожно намекает, что она могла быть сестрой венгерского короля Андраша: «О браке Романа с королевною венгерскою, родною сестрою Коломана или Андрея, нигде не находится. И хотя сие в одном Голицынском, где дела Червонной Руси обстоятельно писаны, но довольно после во всех показывается помощь детям Романовым от венгерского. Но чтоб он на сестре Андрея, короля венгерского, женат был, в венгерской истории не написано, однако потому, что король венгерский Андрей сильно Данилу, сыну Романову, помогал, довольно есть причины верить, что ближнее свойство между ними было» (с. 626). Н. Ф. Котляр полагал, что она вышла из среды волынского боярства и была сестрой знаменитого воеводы Даниила Галицкого Мирослава. Так же существует версия византийского происхождения княгини. Но все это не более чем гипотезы, поскольку какого-либо документального подтверждения хотя бы одной из них в природе не существует. С уверенностью можно говорить лишь о том, что вторую жену Романа звали Анна. Примечательно, что летописец ее по имени ни разу не называет, а именует «Романовой княгиней». И лишь рассказывая о деятельности внука Романа, волынского князя Мстислава, ученый книжник сделает следующую запись: «Вложил Бог в сердце князя Мстислава благую мысль, и создал он каменную часовню над могилой своей бабушки княгини Романовой в монастыре святого. Освятил он ее в честь праведных Иоакима и Анны и отслужил в ней службу». Возведена часовня была 1291 году.

* * *

Избавившись от Рюрика и установив неплохие отношения с Всеволодом Большое Гнездо, Роман развязал себе руки во внешней политике. Взор князя обратился на Польшу. Причем развязал Роман войну не против польского князя Владислава Ласконого, сына и наследника Мешко III, а против своего давнего союзника и родственника Лешка Белого. В чем причина такого, странного на первый взгляд, поведения Романа? Говорить об этом можно только предположительно. Обратимся к письменным источникам. Прежде всего обратим внимание на документ, известный как «Хроника» монаха Альберика из аббатства Труа-Фонтен. Под 1205 годом цистерцианец сообщает следующую информацию: «Король Руси, по имени Роман, оставивший пределы свои и желавший пройти через Польшу в Саксонию, и желавший как мнимый христианин разрушить церкви, был за рекой Вислой по промыслу Божию ранен и убит двумя братьями, князьями Польши Лешко и Конрадом, и все, кто присоединился к нему, были или рассеяны, или убиты»[12].

Я не являюсь сторонникам различных глобальных «теорий» и «открытий» и не собираюсь доказывать, что галицкий князь хотел вмешаться в борьбу между Вельфами и Штауфенами на просторах Священной Римской империи. Эта версия просто не выдерживает даже малейшей критики. Потому что перед тем, как активно нести ее в массы, надо задаться простым вопросом: зачем это было нужно Роману? Вы можете перелопатить горы письменных источников, но ответа на этот вопрос не найдете. Потому что Роману Мстиславичу это было не нужно, и ни в какую Саксонию он идти не собирался. Князь был реалистом и смотрел на все с позиции личной выгоды. Земли в Центральной Европе ему были не нужны, у него и так своих территорий хватало, а воевать за деньги тоже не имело смысла, поскольку князь был не бедным человеком. Да и личность автора, сообщившего сведения о походе в Саксонию, вызывает определенные сомнения. Кому, как не французскому монаху, знать планы русского князя! Скорее всего, достопочтенный Альберик либо воспользовался непроверенной информацией, либо сам не разобрался, что к чему. И в результате пошла гулять по свету байка о том, как Роман Галицкий вмешивался во внутренние дела Священной Римской империи.

Но если мы обратимся к польским и русским источникам, то увидим вполне конкретную причину, побудившую Романа начать войну с Лешком Белым. Называлась она Люблин. Возможно, Роман решил, что убытки и потери, понесенные им в битве при Мозгаве, так и не были достойно компенсированы его краковскими родственниками. То, что ему помогли утвердиться в Галиче, князь в зачет не принимал. Прикинув, что к чему, Роман снарядил в Краков посольство. Вот что сообщает по этому поводу Ян Длугош: «Он ведь требовал и настаивал возместить ему убытки и затраты, понесенные в сражении в Суходоле против Мечислава Старого, <передать, уступить и отписать ему в вечное владение весь Люблинский край>; ему ответили, что как беглец и дезертир он ничего не заслужил» (с. 346). Похожую информацию приводит и Густынская летопись: «Роман Мстиславич Галицкий, ища вины на Ляхов, посла со гордостию до Лешка Белого, князя Полского, да ему дасть волость во своей державе за труды, яже подъять, помагая ему на Мечислава Старого, стрия его. Лешко же отвеща ему, яко же достоин еси мзды, понеже бежал еси от брани» (т. 40, с. 110). Летописец прямо пишет о том, что за поддержку двоюродных братьев в конфликте с Мешко Роман запросил польские земли. И получил отказ. После чего следует рассказ, как войско Романа осадило Люблин. Поэтому можно говорить о том, что этот город стал объектом вожделения Романа Мстиславича.

А. В. Горовенко обратил внимание на то, что именно Люблин в дальнейшем будет объектом экспансии галицких и волынских князей на польских землях. Потомкам Романа в городе словно медом намажут, и они будут ходить на Люблин походами с завидной регулярностью. Дело отца продолжит сын: «Даниил и его брат Василько, начав войну с Болеславом, князем ляшским, вошли в Ляшскую землю четырьмя дорогами: сам Даниил воевал около Люблина» (Галицко-Волынская летопись). Затем внук и правнук будут добывать этот город: «Кто воевода этой рати?» Они сказали: «Князь Юрий Львович. Хочет он добыть себе Люблин и земли люблинские» (Галицко-Волынская летопись). Поэтому не исключено, что именно претензии Романа привели к тому, что его потомки стали смотреть на Люблин как свою собственность, которая по какому-то недоразумению находится в чужих руках. И постарались в меру своих сил эту несправедливость исправить. Но это – только предположение, и не более.

Возникает закономерный вопрос: почему именно в это время Роман вспомнил о своих убытках и предъявил претензии двоюродному брату? Ответ прост: Роман ощутил себя достаточно сильным, чтобы это сделать, а родственник ему Лешек или нет, то дело десятое. Галицкий князь был человеком беспринципным, и единственное право, какое он уважал, было право сильного. Роман успешно добил Рюрика и теперь принялся за другого родича.

В мае 1205 года русские полки вторглись в Польшу. Как следует из текста Лаврентьевской и Никоновской летописей, Роману Мстиславичу удалось захватить два города, но каких именно, в источниках не указано. Густынская летопись вносит существенное дополнение, поскольку в ней говорится о том, что после этого Роман продолжил кампанию, осадил Люблин и целый месяц простоял под городом (т. 40, с. 110). Узнав о том, что против него выступил из Кракова Лешек Белый с братом Конрадом, Роман снял осаду Люблина и выступил им навстречу. Двигаясь на юго-запад, князь переправился через Вислу и расположился лагерем около городка Завихост. Данная информация подтверждается Яном Длугошем, так же он рассказывает о том, что поскольку от летнего зноя река обмелела, то часть своих войск Роман перевел через найденные броды. Так же ратников частично переправили на лодках и кораблях. Польский хронист пишет о посольстве к Роману краковского епископа Фулькона и плоцкого епископа Вита. Фулькон был давним знакомцем Романа, именно он уговаривал князя после битвы при Мозгаве продолжить борьбу с Мешко. Теперь же епископу предстояло вести с Романом переговоры о мире. Галицкий князь пообещал прекратить боевые действия, но как только посланцы уехали к Казимировичам, продолжил движение в сторону Кракова. Принципиальный момент – все это происходило ДО переправы через Вислу. Поэтому вопрос о том, почему Роман топтался у Завихоста, повисает в воздухе.

Действительно, если посмотреть на карту, то мы увидим, что Завихост находится прямо на дороге из Люблина в Краков. Но здесь непонятен один момент: зачем тогда Роман переправил войско через Вислу, если гораздо удобнее было встретить противника на переправе? Ответа на этот вопрос нет. С другой стороны, если бы Роман хотел как можно быстрее разбить врага, то он продолжил бы движение вперед. Но в Лаврентьевской летописи и Никоновском летописном своде четко прописано, что русские полки стояли на берегу Вислы.

Тогда получается, что после форсирования водной преграды князь хотел идти навстречу своим двоюродным братьям и решить дело битвой, но что-то произошло, и он остался у Завихоста. Поэтому вернемся к польскому посольству. Можно пойти от обратного и предположить, что не русский князь ввел поляков в заблуждение своими мирными инициативами, а наоборот, польские уполномоченные сознательно обманывали Романа Мстиславича, чтобы выиграть время. Русские полки остановились у Завихоста, ожидая возвращения польской делегации, но вместо переговорщиков прибыла польская армия. И здесь мы подходим к самому принципиальному моменту всей кампании.

Для начала ознакомимся с информацией Яна Длугоша: «Князю его разведчики то и дело доносят о приближении поляков. Хотя он смеялся над этими донесениями, слова разведчиков подтверждают воины, которых он отправил в дозоры. И несмотря на то, что Роман не поверил и им, утверждая, что поляки ни в коем случае не станут с ним биться» (с. 347). Откуда у Романа Мстиславича такая уверенность, что битвы не будет? Галицкий князь был ратоборец очень опытный, причем не только побеждал врагов, но и сам был бит. Он прекрасно знает, как может быть велика на войне цена одной-единственной ошибки. Единственным внятным объяснением может быть только одно: Фулькон дал князю некие гарантии, что Лешек и Конрад примут его условия и не будут сражаться с русскими. Отсюда и самоуверенность Романа. Но, как показали дальнейшие события, князь жестоко ошибся.

На это конкретно указывает Никоновский летописный свод, где прямо говорится, что галицкий князь «оплошился». В чем заключалась оплошность Романа Мстиславича? В том, что он с малой дружиной отъехал от расположения главных сил и попал в засаду. И был убит. Об этом прописано в Лаврентьевской летописи и Никоновском летописном своде. Информация Яна Длугоша о том, что Роман совершенно игнорировал сообщения дозорных и дальней разведки о передвижениях польских войск, соответствует действительности. Таким образом, галицкий князь грубейшим образом нарушил заветы своего великого предка Владимира Мономаха. А говорил Владимир Всеволодович следующее: «Выходя на войну, не ленитесь, не полагайтесь на воевод; не предавайтесь ни питью, ни еде, ни сну, сами наряжайте стражей, и ночью, нарядив их со всех сторон, ложитесь около воинов и рано вставайте. А оружия снимать с себя не спешите, ибо не оглядевшись, из-за лености, внезапно человек погибает» (Лаврентьевская летопись, с. 227). Мы никогда не узнаем, почему Роман так поступил и куда он поехал, версия Татищева о том, что он решил поохотиться с собаками в окрестных лесах, явно не состоятельна[13]. Ни один военачальник в здравом уме не будет себя так вести на вражеских землях. А Роман не был глупцом, другое дело, что он вел себя безответственно, выдавая желаемое за действительное, игнорируя донесения разведки. Расплата наступила быстро.

…Князь Роман в окружении дружинников ехал через лес по направлению к лагерю. Отряд растянулся по лесной дороге, гридни весело смеялись и балагурили друг с другом, перемывая косточки польским воеводам. Выехав на открытое место, дружинники теснее сбили ряды и продолжили путь. Неожиданно из-за темнеющих вдали деревьев стали выезжать всадники. Их было очень много. Князь сдвинул на затылок шапку, прикрыл ладонью глаза от палящих лучей солнца и стал вглядываться вдаль. И чем ближе подъезжали неизвестные наездники, тем тревожнее становилось у Романа на душе. А когда он понял, что это поляки, то спасаться бегством было уже поздно, потому что ляхи пришпорили коней, опустили копья и устремились в атаку. Осознав, что иного выхода, кроме как сражаться, нет, Роман отправил гонца в лагерь за помощью и громким голосом стал созывать дружину. Гридни сгрудились вокруг князя и обнажили мечи. Роман Мстиславич приказал развернуть стяг, взмахнул клинком и бросился на врага.

Бой был лютым и скоротечным. Дружинники бились зло и умело, однако поляки брали числом, нападая со всех сторон на небольшой русский отряд. Роман пластал мечом ляхов направо и налево, но враги хорошо знали, кто перед ними, и старались любой ценой достать князя. Без щита и доспехов ему было трудно отбиваться от наседавших ворогов. Под Романом Мстиславичем убили коня, но князь успел вырвать ногу из стремени и соскочить на землю. Телохранитель подвел ему нового скакуна, и Роман вновь оказался в седле. Но поляки продолжали напирать, дружинники гибли один за другим, и вскоре от всего отряда осталась лишь горстка личных телохранителей Романа Мстиславича. Он схватился на мечах с польским рыцарем, и в этот момент налетевший сбоку лях пронзил князя копьем. Роман свалился с коня и был добит на земле.

Узнав о нападении на княжеский отряд, из боевого стана русских на помощь поспешили пешие и конные воины. Однако было уже поздно. Забрав тело своего князя и похоронив павших в бою дружинников, ратники вернулись в лагерь. Посовещавшись, воеводы приняли решение возвращаться на Русь, информации о том, что поляки преследовали отступающее войско, в летописях нет. В Галиче Романа похоронили в Успенском соборе, а затем боярство, купечество, дружинники и простые горожане целовали крест на верность его сыну Даниилу. Новому князю в этот момент было всего четыре года.

Над Юго-Западной Русью повисла тревожная тишина, но вскоре она взорвалась лязгом мечей, свистом стрел и грохотом копыт идущей в атаку конницы. Началось время смут и усобиц.

2. Крестоносцы (1201–1202 гг.)

Просто ради дела Христова и только для проповеди прибыл он в Ливонию.

Генрих Латвийский

Большое зло очень часто начинается с малой ошибки, и данная история не стала исключением. В конце XII века объявился в Ливонии некий католический священник Мейнард из ордена Блаженного Августина. Служитель церкви был полон решимости нести слово Божие язычникам ливам, однако проблема заключалась в том, что эти племена находились в зависимости от Полоцка и платили ему дань. Мейнард обратился к полоцкому князю Владимиру за разрешением проповедовать истинную веру и получил его. Что и было засвидетельствовано в «Хронике Генриха Латвийского»: «Получив позволение, а вместе и дары от короля полоцкого, Владимира (Woldemaro de Ploceke), которому ливы, еще язычники, платили дань, названный священник смело приступил Божьему делу, начал проповедовать ливам и строить церковь в деревне Икесколе (Ykeskola)[14]» (стр. 71). Казалось бы, какая безделица, и стоит ли на нее вообще обращать внимание, но именно это разрешение полоцкого князя привело к тому, что началось многовековое противостояние Руси и крестоносцев.

В 1185 году в поселении Икескола проповедник распорядился возвести укрепление, для чего привезли каменотесов с острова Готланд, а на следующий год там была построена каменная церковь. Одновременно был возведен и замок Гольм. Крещение местного населения шло у Мейнарда с переменным успехом. Ливы то периодически расхищали его имущество, а людей избивали, то убегали в леса от неистового проповедника. И, тем не менее, за свои неустанные труды на благо католической церкви Мейнард был посвящен в епископы. А вскоре у него появился и верный последователь, монах-цистерцианец Теодорих из Турайды. Процесс крещения язычников продолжился, но шел очень медленно, и тогда «кое-кто из тевтонов, датчан, норманнов и других обещали, если будет нужно, привести войско» (Генрих Латвийский, с. 74). Призвав на помощь шведов, епископ все же сделал один набег на земли непокорных ливов, однако шведский военачальник вместо того, чтобы крестить язычников, взял с них дань и уплыл домой. Епископ возмущен, швед доволен.

В 1196 году Мейнард умер и его преемником стал аббат Бертольд. Однако у него не было того авторитета, как у его предшественника, и скоро дело дошло до вооруженных столкновений с ливами. Во время одной из стычек Бертольд был убит. Снова встал вопрос о преемнике. Было очевидно, что в сложившейся ситуации в Ливонии требуется не подвижник, а человек храбрый, умный, жестокий и решительный. И вскоре такой кандидат был найден. Это был бременский каноник Альберт Буксгевден, который в 1198 году был посвящен в епископы. В 1199 году он занялся набором войск для крестового похода против ливов. То, чем раньше занимались в Ливонии Мейнард и Бертольд, казалось теперь сущей мелочью.

Серьезные дела начались в 1200 году, когда в устье Западной Двины высадились германские крестоносцы во главе с епископом Альбертом. В следующем году они основали город Ригу, которая стала немецким плацдармом для завоевания Прибалтики. В 1202 году, для увеличения боевого потенциала немецких переселенцев и колонистов, при прямом покровительстве Альберта был основан Орден Братьев Христова рыцарства, или, как его еще называли, Орден меченосцев. Название «меченосцы» произошло от эмблемы ордена, на которой был изображен под красным крестом вертикально стоящий меч. Рыцари носили ее на белых плащах, она же красовалась и на их щитах. Основателем Ордена был Теодорих из Турайды, первый заместитель епископа. В 1202 году он становится настоятелем цистерцианского монастыря в крепости Дюнамюнде, построенной в устье Западной Двины и защищавшей Ригу со стороны моря.

Новый рыцарский орден до поры до времени подчинялся непосредственно рижскому епископу. Меченосцы получили от Папы Римского устав тамплиеров, а первым их магистром стал Винно фон Рорбах: «В это же время брат Теодорих, предвидя вероломство ливов и боясь, что иначе нельзя будет противостоять массе язычников, для увеличения числа верующих и сохранения церкви среди неверных учредил некое братство рыцарей христовых, которому господин папа Иннокентий дал устав храмовников и знак для ношения на одежде – меч и крест, велев быть в подчинении своему епископу» (Генрих Латвийский, с. 82). В 1207 году была достигнута принципиальная договоренность между епископом Рижским и руководством ордена о том, что из захваченных земель 1/3 остаются под властью братьев-рыцарей, а остальные отходят епископам Рижскому, Дерптскому и Эзельскому. Уже само это положение подразумевало, что без дела меченосцы сидеть не будут, а понесут слово Божие всем окрестным племенам и народам. В те места, куда смогут дотянуться длинные руки католических прелатов.

Боевая организация нового ордена ничем существенным не отличалась от той, которая была принята в военно-монашеских организациях тамплиеров, госпитальеров и тевтонцев. Главной ударной силой меченосцев была тяжелая конница, костяк которой составляли братья-рыцари. Защитное снаряжение рыцаря было традиционным: длинная кольчужная рубаха с капюшоном, кольчужные чулки с металлическими наколенниками и горшковидный шлем, украшенный фигурами представителей животного мира. Вооружение, как того требовал устав, было без украшений, прочным и удобным. Состояло оно из пики, длинного меча, кинжала, булавы или боевого топора. Поверх доспехов надевалась белая мантия с эмблемой ордена, а завершал снаряжение рыцаря треугольный щит. В распоряжении меченосца было также три лошади: одна – для боя, а остальные – для перевозки снаряжения. Рыцаря сопровождали двое оруженосцев.

Помимо собственно братьев-рыцарей, под знаменем ордена сражались и служащие братья. Это были выходцы из незнатных слоев населения, которые в силу своего происхождения не могли занимать высокие командные должности. Хотя они так же принимали монашеские обеты и имели те же права, что и рыцари. Оружие и снаряжение служащих братьев ничем не отличались от рыцарского, хотя одежда и была более скромной, коричневого или серого цвета, с нашитой эмблемой ордена. Сражаться они могли как в пешем строю, так и в конном, используя те же тактические приемы, что и их благородные собратья, поскольку выучка была практически одинакова. И еще один немаловажный момент: в качестве служащих братьев на стороне ордена воевали немало арбалетчиков и лучников, роль которых особенно возрастала во время обороны и штурма городов и замков. Мастерство стрелков ценилось необычайно высоко, поскольку требовало длительной подготовки и обучения. Не случайно командованию ордена иногда приходилось нанимать за плату целые отряды лучников и арбалетчиков.

Армия крестоносцев

Миниатюра XIII века

Пешее войско под знамена крестоносцев выставляли племена, проживающие на землях, покоренных католиками. Так же в пехоте служили выходцы из городских низов и представители деревенской бедноты Германии, откликнувшиеся на призыв борьбы с язычниками. В поисках лучшей доли эти люди по морю и по суше отправлялись в Ливонию, где предлагали свои услуги меченосцам и военачальникам епископа. Вооружение таких воинов было достаточно пестрым и разнообразным, в орден они не вступали и монашества не принимали.

Начиная с 1202 года, используя такой инструмент, как Орден меченосцев, епископ Альберт развил очень бурную деятельность по обращению ливонских племен в католическую веру. Шло расширение территорий Рижского епископства, что в конечном итоге привело к тому, что, в 1205 году крестоносцы появились на границах Полоцкого княжества.

* * *

Первыми, кто столкнулся на Руси с германскими крестоносцами, были полоцкие князья. Не Псков и Новгород, а именно Полоцк оказался первой жертвой крестоносной агрессии. Эта страница нашей истории не является достаточно известной, и поэтому на ней стоит остановиться более подробно.

Понаблюдав за действиями крестоносцев, полоцкий князь Владимир, когда-то давший Мейнарду разрешение на проповедь в землях ливов, пришел к выводу, что теперь «божьи дворяне» представляют для него опасность. Немцы действовали на зависимых от Полоцка землях, и этот факт не мог не тревожить Владимира. Вполне возможно, что начались перебои с данью, которую ему раньше выплачивали местные племена. Поэтому в 1203 году он решил всем напомнить, кто в Ливонии хозяин, и во главе дружины выступил в поход против ливов. Своей главной целью он выбрал замки Икескола и Гольм.

Русские неожиданно появились под стенами Икесколы и взяли крепость в осаду. Бывшие в крепости ливы растерялись совершенно, и, не имея возможности оказать сопротивление, откупились от князя деньгами. И здесь Владимир совершил первую ошибку: вместо того, чтобы занять замок и оставить там гарнизон, укрепив таким образом порубежье с крестоносцами, он повел войска на Гольм. Князя обуяла жажда стяжательства: кроме денег, он и слышать ни о чем не хотел. Примечательно, что в 1205 году братья-рыцари будут действовать совсем иначе и просто захватят замок.

Епископ Альберт, узнав о набеге, быстро сориентировался в ситуации и отправил в Гольм отряд орденских арбалетчиков. Не перепуганные ливы, а профессиональные воины расположились по периметру стен, и когда полоцкая дружина подошла к замку, германские стрелки открыли по ней стрельбу. Один за другим падали на землю подстреленные кони, боевой порядок русских нарушился, ряды смешались, и князь приказал уходить прочь от крепости. Арбалетчики проявили высочайшее мастерство, поскольку били исключительно по коням, не желая убивать гридней Владимира: «они переранили у него множество коней и обратили в бегство русских, не решившихся под обстрелом переправиться через Двину» (Генрих Латвийский, с. 85). Рижскому епископу не был нужен военный конфликт с Полоцком, и, скорее всего, арбалетчики действовали в соответствии с его инструкциями. Что же касается Владимира, то вряд ли данное предприятие можно занести ему в актив.

Одновременно крестоносцы подверглись атаке со стороны князя Всеволода, правившего в княжестве Герцике (Ерсика). Герцике был столицей русского удельного княжества в долине Западной Двины, а его князь находился в вассальной зависимости от Полоцка. И хотя от крестоносцев земли Герцике прикрывало Кукейносское княжество, тем не менее, Всеволод тоже решил внести свою скромную лепту в борьбу с католиками. О том, что его вклад в сопротивление германской агрессии в данный момент оказался невелик, нам сообщил Генрих Латвийский: «Король Герцике (Gercike), подойдя к Риге с литовцами, угнал скот горожан, бывший на пастбищах, захватил двух священников, Иоанна из Вехты и Вольхарда из Гарпштедта (Harpenstede), рубивших с пилигримами лес у Древней Горы, а Теодориха Брудегама, погнавшегося за ним с горожанами, убил» (с. 85). Как видим, у западнорусских князей желание побороться с крестоносцами постоянно вступало в противоречие с материальными интересами. Владимир Полоцкий позарился на деньги ливов из Икесколы и провалил удачно начавшуюся операцию по захвату замка, а Всеволод просто решил увеличить поголовье рогатого скота на своих землях. Таким образом, своими действиями князья никаких стратегических задач не решили, зато вызвали немалое раздражение в Риге.

Но был еще один человек, которому в противостоянии между Русью и католиками в Прибалтике суждено было сыграть едва ли не решающую роль. Это был князь Вячеслав Борисович, или, как его еще называли, Вячко. Происходил он из династии полоцких князей, а уделом его было Кукейносское княжество. Город Кукейнос (русское название Куконос) стоял на правом берегу Западной Двины, в том месте, где в нее впадает речка Кокна. Жил Вячко так, как и положено было удельному князю, – собирал дани и оброки с подвластных земель, творил суд и расправу над подданными, а когда случался набег, рубился в порубежных схватках с литовцами. Будучи человеком православным, ходил по праздникам и воскресеньям в церковь, где творил молитвы и грехи замаливал, а когда наступало время отдохнуть от дел государственных, то проводил время на охоте или на веселом пиру с дружиной верной. Словом, жил так, как и десятки других таких же мелких князей того времени, ничем из их массы не выделяясь. И даже не подозревал о том, что скоро этой спокойной и размеренной жизни придет конец, а его имя навсегда войдет в историю.

Живя на самой границе с крестоносцами, Вячко внимательно наблюдал за тем, как не по дням, а по часам растет их могущество. И что самое главное, он был бессилен в одиночку что-либо здесь изменить. Князь не мог противостоять этой напасти, как не мог помешать и росту немецкого влияния в регионе, который раньше находился в сфере влияния Полоцкого княжества. Ресурсы Кукейноса были ничтожно малы, а князь Владимир, у которого был неплохой шанс вмешаться в развитие событий и остановить немецкую экспансию в самом ее начале, проявил удивительную политическую близорукость и беспечность, чем епископ Алберт и воспользовался на все сто процентов.

По достоинству оценив поход Владимира против Икесколы и Гольма и понимая, что с этого момента он предоставлен сам себе, Вячко решил действовать самостоятельно. На помощь сюзерена из Полоцка он уже не рассчитывал, и поэтому в 1205 году отправился в Ригу: «Когда король Вячко из Кукенойса услышал, что пришли таким большим отрядом латинские пилигримы и поселились по соседству всего в трех милях от него, он, добыв через гонца пропуск от епископа, отправился к нему на корабле вниз по реке. После рукопожатий и взаимных приветствий он тут же заключил с тевтонами прочный мир, который, впрочем, недолго продолжался. По заключении мира, простившись со всеми, он радостно возвратился к себе» (Генрих Латвийский, стр. 92).

Радость князя понять было можно. Присутствие столь напористого и агрессивного соседа, как орден меченосцев, вселяло в него тревогу, поскольку в случае большого конфликта с католиками он не надеялся на чью-либо помощь. Теперь же аппетиты рыцарей сдерживались договором с Альбертом, и это пока Вячко устраивало. С другой стороны, князь очень внимательно присматривался к тому, что же собственно происходит на землях соседа. И то, что он там увидел, произвело впечатление на Вячко.

Дело в том, что крестоносцы старались не допускать нападений на подвластные им племена ливов и всегда выступали на защиту своих подданных. Набеги литовцев и эстов на свои земли братья-рыцари пресекали самым жесточайшим образом. Ответные карательные походы не заставляли себя долго ждать, а потому местное население вскоре стало смотреть на немцев как на своих защитников. Было о чем подумать князю Кукейноса. Натиск литовцев на его владения становился с каждым годом все сильнее, а позиции Полоцка в регионе слабели день ото дня. И если так пойдет дальше, то недалек тот день, когда Кукейнос со всех сторон будет окружен врагами и раздавлен. Без могущественного союзника было не обойтись. Поэтому взор Вячко и обратился в сторону Риги, сам ход событий подсказывал такое решение. Дело оставалось за малым – дождаться епископа Альберта, который отбыл в Германию набирать новых крестоносцев, и при личной встрече прозондировать почву насчет дальнейшего взаимовыгодного сотрудничества.

Здесь на политической арене снова возник Владимир Полоцкий. Рижский епископ решил, что необходимо все же как-то урегулировать отношения с соседом во избежание дальнейших инцидентов, и отправил в Полоцк посольство. Но, помимо посольских функций, люди епископа должны были осмотреться в Полоцке и попробовать разузнать о дальнейших намерениях князя. Аббат Теодорих, на которого были возложены эти функции, отправился ко двору Владимира. Однако посольство изначально не задалось, поскольку по пути в Полоцк на аббата и его спутников напали литовцы и ограбили. Забрали и боевого коня с комплектом вооружения, которого епископ Альберт передал в дар русскому князю.

Когда Теодерих появился в Полоцке, то, к своему удивлению, он обнаружил там посланцев ливов, которые были присланы племенными старейшинами для того, чтобы «склонить короля к изгнанию тевтонов из Ливонии» (Генрих Латвийский, с. 94). Мало того, полоцкий князь уже принял решение воевать с орденом и распорядился готовить суда и вязать плоты, чтобы по течению Западной Двины быстро сплавить свои войска до Риги. Однако Теодориху о дальнейших планах князя пока ничего не было известно. Но тут Владимир поступил очень неразумно. Назначив послам епископа аудиенцию, он не придумал ничего умнее, как пригласить на нее и ливов. Что он хотел этим показать, сказать трудно, возможно, просто хотел нагнать на германцев страху. Однако добился прямо противоположного результата.

Во время переговоров произошел скандал, инициаторами которого выступили именно посланцы ливов. Люди епископа сказали, что «пришли ради мира и дружбы, а в это время ливы наоборот заявили, что тевтоны и не хотят и не соблюдают мира. Речь их полна была проклятий и желчи, а короля они больше подстрекали начать войну, чем заключить мир» (Генрих Латвийский, с. 95). Только теперь до Владимира дошло, какую же глупость он совершил, сведя под одной крышей ливов и германцев, и не желая, чтобы его намерения относительно войны стали очевидны, поспешно выпроводил Теодориха. Аббату было велено сидеть на подворье и ждать следующего вызова к князю. Однако Теодорих почуял неладное. Он подкупил одного из княжеских приближенных (возможно деньги на это были переданы из Риги), который и выложил немцу все планы Владимира. К епископу помчался тайный гонец, известивший Альберта о грядущей опасности. В результате многие крестоносцы, которые уже были готовы вернуться в Германию, остались в Риге. Примечательно, что вместе с ними хотел уехать по делам и епископ, но ввиду серьезности положения был вынужден остаться. Уникальный шанс выбить «Божьих дворян» из Ливонии был упущен.

Узнав, что его план по захвату Риги рухнул, Владимир стал действовать иначе. Он решил взять на себя роль третейского судьи в конфликте между ливами и католиками. Выпроводив Теодориха обратно в Ригу, он отправил вместе с ним и своих людей, которые должны были на месте разобраться в ситуации. Послы прибыли в Кукейнос, откуда отправили приглашение епископу на встречу у реки Воги, куда должны были прийти и старейшины ливов. Однако переговоры закончились ничем, поскольку каждая из сторон осталась при своем мнении.

Обстановка продолжала накаляться, и вскоре последовал взрыв. Центром восстания ливов против католиков стал замок Гольм, который в 1203 году не сумел захватить полоцкий князь. В Риге быстро отреагировали на возникшую угрозу и бросили против повстанцев все наличные силы. В сражении под стенами замка ливы потерпели поражение, многие пали на поле боя или утонули в реке во время бегства. Кому повезло, те сумели укрыться за стенами Гольма. Но крестоносцы не дали ливам ни малейшего шанса на победу. Из Риги прибыли отряды арбалетчиков с метательными машинами, и падение замка стало лишь вопросом времени. После жесточайшей бомбардировки в Гольме были разбиты стены и башни, начались пожары, а защитники понесли большие потери. Восставшие были вынуждены сдаться. Впрочем, заняв Гольм, братья-рыцари не стали там свирепствовать, чтобы окончательно не озлобить местное население, а лишь арестовали всех старейшин. Сначала их отправили в рижскую тюрьму, а затем вывезли в Германию, где, по замыслу епископа, они должны были усвоить местные законы и обычаи.

Альберт прекрасно понимал, что те силы, которыми он располагает в Прибалтике, незначительны. На это указывал и Генрих Латвийский, когда, подводя итоги сражения за Гольм, отметил: «Все славное, что до этого времени произошло в Ливонии, Бог совершил не мужеством многих, а руками немногих» (с. 100). Именно этот факт и оказывал решающее влияние на политику Альберта в отношении ливов. Будучи умным человеком, епископ Риги прекрасно понимал, что без поддержки местного населения шансы германцев удержаться в Ливонии невелики. Поэтому и старался действовать аккуратно. Однако распорядился «занять вышеназванный замок Гольм,чтобы ливы впредь не могли сопротивляться там христианам, зовя на помощь русских и язычников» (Генрих Латвийский, с. 100). Как видим, крестоносцы прекрасно понимали, кто может спутать им все карты в большой прибалтийской игре. Очень точно охарактеризовал политику епископа в Ливонии Н. М. Карамзин: «Но Альберт говорил как Христианин, а действовал как Политик: умножал число воинов, строил крепости, хотел и духовного и мирского господства» (с. 432).

Окончание первоначального русского владычества в прибалтийском крае в XIII столетии

По книге Фр. фон Кейсслера

А что же Владимир Полоцкий, что он сделал и как воспользовался столь выгодной ситуацией? Как это ни печально, но полоцкий князь даже палец о палец не ударил, чтобы оказать помощь восставшим ливам. То ли не успел, а может, и не собирался. Поэтому еще один политический и стратегический просчет князя Владимира налицо. По большому счету, его политика в отношении крестоносцев вызывает массу вопросов, поскольку она была крайне непоследовательна и противоречива. Это лишний раз подтверждается тем, что поход на Ригу князь предпринял только на следующий год после восстания ливов. Тогда, когда замок Гольм крестоносцы уже превратили в свой опорный пункт.

В 1206 году, подстрекаемый ливами, Владимир начал наступление в Ливонии. От лазутчиков он знал о том, что гарнизон в Риге невелик, а епископ уехал в Германию. Проблема была в том, что теперь ему было очень трудно рассчитывать на поддержку ливов, чей военный потенциал был подорван прошлогодним поражением от крестоносцев. Но полоцкий князь это прекрасно понимал и потому собрал очень большое войско, «со всех концов своего королевства, а также от соседних королей, своих друзей» (Генрих Латвийский, с. 102). Полки выступили на Ригу, часть ратников шла по суше, а остальные на судах и плотах спускались по Западной Двине.

По замыслу Владимира, сначала планировалась овладеть замками Икескола и Гольм, которые прикрывали дорогу на Ригу. Что лишний раз показывает нераспорядительность русского князя и предусмотрительность немецкого епископа. Потому что, пока в замках не было гарнизонов крестоносцев, их можно было без проблем захватить. Да и шанс, как мы помним, у князя был. Теперь же ситуация изменилась и приходилось большой кровью платить за прошлые ошибки.

Первые потери русские понесли у Икесколы, когда войска высаживались на берег. Крестоносцы метко били со стен из баллист и катапульт, вели массированную стрельбу из арбалетов, и Владимир, оценив силу сопротивления, решил обойти замок. Главный удар обрушился на Гольм. Узнав о приближении полоцких полков, часть ливов из окрестных селений укрылись в лесах, остальные бросились в замок под защиту немецкого гарнизона. Факт сам по себе весьма знаменательный и наглядно свидетельствующий о том, что Владимир упустил время для открытой войны с крестоносцами.

Русская рать обложила Гольм плотным кольцом, и воины отправились по окрестным лесам для заготовки дров и бревен, поскольку князь решил поджечь деревянные укрепления замка. Под стены выдвинулись лучники и открыли меткую стрельбу по стенам, переранив многих защитников. Ответ не заставил себя долго ждать, орденские баллистарии и арбалетчики вступили с княжескими лучниками в перестрелку, нанося врагу значительный урон. Баллисты били достаточно далеко и поражали не только стрелков под стенами, но и тех ратников, которые находились в лесу. Тогда Владимир отправил гонцов к ливам, прося у них поддержки. Здесь и сказался тот раскол, который произошел среди местного населения в отношении крестоносцев. Одни племена прислали своих людей, другие старейшины вообще не посчитали нужным ответить князю на его призыв. Прибывших ливов Владимир отправил на заготовку дров, а все свои войска стянул к Гольму. Не защищенные доспехами, ливы несли большие потери, но деревянная гора под стенами замка продолжала расти.

Во время этой осады в полной мере проявилась неумение русских осаждать крепости. Обычно князья и воеводы захватывали вражеские города либо внезапным нападением (изгоном), либо с помощью длительной блокады (обложением). Однако в данной ситуации ни один из вариантов не подходил, поскольку внезапного нападения не получилось, а на длительную осаду не было времени, Владимир опасался возвращения епископа с новыми отрядами крестоносцев из Германии. Тем не менее сражение за Гельм затянулось и продолжалось одиннадцать дней. И это при том, что собственно германцев в замке было лишь 20 человек. Основную массу защитников составляли ливы, но они были крайне ненадежны, и крестоносцам приходилось все время быть начеку, наблюдая как за врагами, так и за своими вынужденными союзниками. Вполне вероятно, что если б осада продлилась чуть дольше, то осажденные в замке ливы перешли бы на сторону русских и открыли им ворота.

Генрих Латвийский объективно указал как на сильные, так и на слабые стороны военного дела у противника: «Русские с своей стороны, не знавшие применения баллисты, но опытные в стрельбе из лука, бились много дней и ранили многих на валах» (с. 103). Действительно, не только княжеские дружинники прекрасно стреляли из лука, но и простые ратники, среди которых было немало охотников. Так же в «Ливонской хронике» рассказывается о неудачной попытке Владимира применить осадную технику: «Устроили русские и небольшую метательную машину, по образцу тевтонских, но, не зная искусства метать камни, ранили многих у себя, попадая в тыл» (с. 103). Дело застопорилось, поскольку Гольм быстро взять не удалось, а идти на Ригу, оставляя в тылу вражеский замок, князь не хотел.

Между тем в Риге царила паника, поскольку епископ был в отъезде, гарнизон невелик, а укрепления города не достроены. Вся надежда была на чудо, и оно произошло. Князя стали одолевать сомнения относительно продолжения осады Гольма, и вполне вероятно, что он решил оставить замок в покое и идти на Ригу. По крайней мере, об этом сообщает Генрих Латвийский. Однако причина, почему он от этого намерения отказался, вызывает определенные сомнения: «Между тем к королю вернулись некоторые ливы-разведчики и сказали, что все поля и дороги вокруг Риги полны мелкими железными трехзубыми гвоздями; они показали королю несколько этих гвоздей и говорили, что такими шипами тяжко исколоты повсюду и ноги их коней и собственные их бока и спины. Испугавшись этого, король не пошел на Ригу, и спас Господь надеявшихся на него» (с. 103). В это же время дежурившие вдоль побережья ливы доложили Владимиру, что в море появились неизвестные корабли.

На мой взгляд, истинной причиной, почему полоцкий князь не пошел на оплот германского могущества в Ливонии, является именно появление в море неизвестных кораблей. Владимир был не настолько храбр, чтобы пойти на риск в игре, где ставки были очень высоки. Не исключено, что и корабли, и сказка о железных шипах, усыпавших поля под Ригой, явились не более чем дезинформацией. Но как бы там ни было, а русские сняли осаду Гольма и ушли в Полоцк. Все труды князя по сбору большой рати пошли прахом, гора родила мышь. Так бездарно закончилась еще одна попытка Владимира Полоцкого выдворить из Ливонии крестоносцев.

Что же касается немцев, то они, «оставшись здравы и невредимы, благословляли Бога, который и на этот раз руками немногих защитил свою церковь от неприятеля» (Генрих Латвийский, с. 104).

* * *

Мы не знаем, принимал ли участие князь Вячко в походе Владимира Полоцкого на Ригу. Если исходить из того, как развивались события дальше, скорее всего, что нет. У Вячко уже были возможности оценить полоцкого князя как стратега и как политика, поэтому на его счет он не обольщался. Соответственно, нет ничего удивительного в том, что в июне 1207 года Вячко отправился в Ригу на встречу с епископом Альбертом. «Когда король Кукейноса Вячко услышал о прибытии епископа и пилигримов, он вместе со своими людьми вышел им навстречу и по прибытии в Ригу был принят всеми с почетом.Проведя в самой дружественной обстановке в доме епископа много дней, он наконец попросил епископа помочь ему против нападений литовцев, предлагая за это половину своей земли и своего замка. Это было принято, епископ почтил короля многими дарами, обещал ему помощь людьми и оружием, и король с радостью вернулся домой» (Генрих Латвийский, с. 107).

Вполне возможно, что особой радости Вячко по данному поводу не испытывал, поскольку все его действия были продиктованы исключительно насущной необходимостью. В любом другом случае он на этот союз никогда бы не пошел. Однако князь даже в кошмарном сне не мог увидеть тех последствий, к которым приведет договор с германцами.

Как очень часто бывает, все началось с бытовой ссоры между двумя соседями, которая постепенно переросла в вооруженный конфликт. Разразился он весной 1208 года между князем Вячко и его соседом, рыцарем Даниилом из Леневардена, но что характерно, о причинах, которые конфликт породили, сведения в источниках отсутствуют. Генрих Латвийский объясняет их довольно туманно: «Этот король причинял много неприятностей людям Даниила и, несмотря на неоднократные увещевания, не переставал их беспокоить» (с. 114). Что это были за неприятности и какое беспокойство князь доставлял рыцарю, можно только гадать. На мой взгляд, это могли быть обычные пограничные конфликты: кто и где охотился, кто, где рыбу ловил, кто чьи поля вытоптал. Возможно, уводили друг у друга скот и еще как-то пакостили по мелочам. Но Вячко, недавно заключивший союз с епископом Альбертом, никакого подвоха с этой стороны не ожидал. За что в итоге и поплатился.

Генрих Латвийский оставил подробный рассказ о случившемся: «Однажды ночью слуги Даниила поднялись вместе с ним самим и быстро двинулись к замку короля. Придя на рассвете, они нашли спящими людей в замке,а стражу на валу мало бдительной. Взойдя неожиданно на вал, они захватили главное укрепление; отступавших в замок русских, как христиан, не решились убивать, но угрозив им мечами, одних обратили в бегство, других взяли в плен и связали. В том числе захватили и связали самого короля, а все имущество, бывшее в замке, снесли в одно место и тщательно охраняли. Позвали господина своего Даниила, бывшего поблизости» (с. 114).

Прежде всего стоит особо отметить невероятное разгильдяйство княжеских дружинников, о котором даже ливонский хронист счел необходимым упомянуть! Кукейнос – город порубежный, и если с немцами мир, то это не значит, что не нападут литовцы. Хотя не исключено, что на границе с Литвой дозоры были, а на немецкой границе отсутствовали. Можно даже предположить, что накануне в городе был праздник со всеми вытекающими из этого последствиями. А крестоносцы очень любили нападать на русских во время церковных праздников, с этим мы в дальнейшем не раз столкнемся. Немцы напали, как снег на голову, и пока гарнизон Кукейноса протирал глаза да тряс взлохмаченными с похмелья головами, все было кончено. Доверчивость князя вышла ему боком, и, свято уверовав в свою неприкосновенность со стороны немцев, он не принял никаких мер предосторожности. В итоге оказался застигнут врасплох. И если в этот раз все более или менее обошлось, то в дальнейшем подобная вера в порядочность крестоносцев обернется трагедией не только для князя, но и для многих тысяч людей. Но таков был Вячко – будучи порядочным человеком, он и от других ожидал того же. Как видим, ни к чему хорошему это не привело. Связанного по рукам и ногам князя бросили в телегу и увезли в Леневарден, где заковали в цепи и посадили в подвал. Кукейнос разграбили.

Вполне вероятно, что рыцарь Даниил горел желанием прикончить Вячко прямо на месте, но просто не знал, как посмотрит на это самоуправство епископ. А вызывать неудовольствие могущественного сюзерена крестоносцу очень не хотелось. Пришлось обо всем докладывать в Ригу, и оттуда последовал грозный окрик – освободить Вячко. «Епископ вместе со всеми своими был очень огорчен и не одобрил сделанного, велел вернуть короля в его замок и возвратить ему все имущество, затем, пригласив короля к себе, с почетом принял его, подарил ему коней и много пар драгоценной одежды; во время праздника Пасхи самым ласковым образом угощал его и всех его людей и, усыпив всякую вражду между ним и Даниилом, с радостью отпустил его домой» (Генрих Латвийский, с. 114). Теперь уже приходилось радоваться епископу, поскольку глупый и недалекий рыцарь Даниил едва не испортил всю его хитроумную комбинацию. Используя Вячко в качестве вассала и союзника, Альберт готовился к проповеди католичества в русских землях, постепенно увеличивая число своих миссионеров на территории Полоцкого княжества. А так…

Тем не менее, епископ поспешил выполнить свое давнее обещание и отправил вместе с князем Кукейноса 20 человек для усиления гарнизона. На первый взгляд, это очень мало, но, с другой стороны, мы помним, как два десятка крестоносцев удержали замок Гольм во время его осады многочисленной ратью Владимира Полоцкого. К тому же в распоряжение Вячко были отправлены настоящие профессионалы, среди которых были рыцари и баллистарии – воины, умеющие обращаться с метательными машинами. Так же прибыли каменщики, которые должны были начать перестаивать укрепления Кукейноса. Мало того, епископ оплатил все расходы, связанные с этой экспедицией, а также снабдил своих людей продовольствием и всем необходимым. После этого он засобирался в Германию. У многих крестоносцев уже закончился обет, и они собирались вернуться по домам, и епископу требовалось пополнять Христово воинство новыми пилигримами.

Но если Альберт думал, что уладил дело с князем Кукейноса, то он глубоко заблуждался. Дело в том, что из подземелья замка Леневарден мир видится несколько иначе, чем из окна терема в Кукейносе. Пока закованный в цепи Вячко сидел в темнице у рыцаря Даниила, ему было о чем подумать. Благо времени было много. И князь понял одну простую истину, на которую раньше не обращал внимания: если рыцари Христовы куда-либо приходили, то приходили навсегда, поскольку выгнать католиков обратно было просто невозможно. Совсем в другом свете предстали перед Вячко и его договор с епископом Альбертом, и то, зачем в Кукейносе появились крестоносцы. Он ясно осознал все последствия своего неразумного шага.

Был еще один момент, который сыграл ключевую роль в дальнейших событиях. Даниил, который по княжескому разумению был не более чем псом на поводке у епископа, смертельно оскорбил природного русского князя и не понес за это никакой кары. По мнению Вячко, Альберт должен был либо жестоко наказать наглеца сам либо выдать его голову князю Кукейноса. А не заниматься ерундой в виде попыток примирения двух смертельных врагов, поскольку такие оскорбления смываются только кровью. Епископ показал свое двуличие, и Вячко не собирался его прощать. План мести, созревший в голове князя, был вполне осуществим, и Вячко решил его воплотить в жизнь сразу же по возвращении в Кукейнос.

Будучи твердо уверен в том, что Альберт отбыл в Германию, а в Риге нет достаточного количества войск, Вячко бросил вызов католикам. Стоя на башне Кукейноса, он внимательно следил за перемещавшимися по городу германцами. Часть из них были заняты на строительных работах, а другие просто маялись от безделья, слоняясь вокруг крепостных стен и подремывая на травке. В это время княжеские гридни с обнаженными мечами выскользнули из городских ворот и набросилась на крестоносцев. Те из немцев, что долбили во рву камень для постройки замка, даже не успели схватиться за мечи и щиты, сваленные в кучу у подножия крепостной стены, безоружных строителей дружинники изрубили за одну минуту. Остальные люди епископа успели вооружиться, но не успели облачиться в доспехи, а потому не устояли против закованных в броню русских воинов. Однако их сопротивление позволило убежать из Кукейноса трем немцам, направившихся прямиком в Ригу. Трупы убитых крестоносцев пустили по течению реки, а в Полоцк помчался гонец Вячко звать полоцкого князя в поход на Ригу, где сейчас нет ни епископа, ни большого гарнизона.

Князь Владимир это предложение оценил и в кои веки, проявив решительность, велел объявить о сборе полков по всему княжеству, а сам стал спешно готовить дружину. Но здесь как гром среди ясного неба пришла весть о том, что Альберт никуда не уплыл, поскольку его задержали ветра. Узнав о том, что произошло в Кукейносе, епископ обратился к тем пилигримам, которые хотели отплыть в Германию, и 300 бойцов сразу же откликнулись на его призыв. Все рыцари, которые были рассеяны по Ливонии, спешно вернулись в Ригу, а Альберт раскошелился и навербовал наемников. Когда же к этой армии присоединились отряды ливов со своими старейшинами, епископ решил, что этих сил будет вполне достаточно, чтобы покарать Вячко, и выступил в поход.

Узнав о том, какие силы против него идут, князь Кукейноса понял, что проиграл. Вестей из Полоцка не было, а, зная Владимира, Вячко не был уверен, что, получив сведения о случившемся, он поспешит на помощь Кукейносу. Не имея ни малейшего шанса устоять против мощи крестоносцев, князь распорядился сжечь Кукейнос. Пламя, которое поднялось над городом, было грозным предупреждением всем князьям о том, что у границ Русской земли появился новый страшный враг. Враг напористый, дерзкий, отчаянно храбрый и умелый в ратном деле. Но мало кто тогда обратил на это внимание, и люди вскоре забыли о судьбе Кукейноса. На его пепелище по приказанию епископа был выстроен замок Кокенгузен.

На местное население, которое поддерживало Вячко, Алберт обрушил свою карающую длань: «Узнав о сожжении замка Кукенойс и бегстве русских, послали кое-кого преследовать их. Среди них Мейнард и некоторые другие из слуг епископа догнали беглецов, немало их нашли по лесам и болотам, а именно лэтигаллов и селов, данников короля, единомышленников и сотрудников его в измене и убийстве тевтонов, захватили и некоторых русских, взяли добычу и имущество их, а также отняли назад и кое-какое тевтонское оружие.Всех, кого нашли из числа виновных в единомыслии измене, предали по заслугам жестокой смерти и истребили изменников в той области» (Генрих Латвийский, с. 116).

Что же касается Вячко, то он на целых 15 лет исчезает со страниц как русских летописей, так и европейских хроник.

* * *

После падения Кукейноса наступила очередь княжества Герцике. В 1209 году в Риге был спешно собран военный совет, на котором Альберт выступил с пламенной речью на тему о том, «каким образом избавить молодую церковь от козней литовцев и русских» (Генрих Латвийский, с. 125). В этот раз епископ Риги сбросил с себя маску и называл вещи своими именами. Он заявил, что «Герцике всегда был ловушкой и как бы великим искусителем для всех, живших по этой стороне Двины, крещеных и некрещеных, а король Герцике всегда был враждебен рижанам, воюя с ними и не желая заключить мир» (Генрих Латвийский, с. 125). Говоря о войне, епископ подразумевал не полномасштабные боевые действия, а мелкие набеги со стороны русских. Мы помним, как Всеволод угнал у людей епископа скот, и вполне возможно, что князь и дальше действовал в том же духе.

Тем временем епископ продолжал ораторствовать: «Вспомнив все зло, причиненное королем Герцике, вместе с литовцами, городу Риге, ливам и лэттам, решили идти войной против врагов рода христианского. Ибо король Всеволод (Vissewalde) из Герцике всегда был врагом христианского рода, а более всего латинян. Он был женат на дочери одного из наиболее могущественных литовцев и, будучи, как зять его, для них почти своим, связанный с ними сверх того и дружбой, часто предводительствовал их войсками, облегчал им переправу через Двину и снабжал их съестными припасами, шли ли они на Руссию, Ливонию или Эстонию» (Генрих Латвийский, с. 125).

Рыцарь-крестоносец

Средневековое изображение

И действительно если Вячко мог рассчитывать только на поддержку Полоцка, то Всеволод поступил хитрее и заключил союз с литовцами. Этот союз был скреплен женитьбой князя на дочери Даугерута, которого Генрих Латвийский характеризует как «одного из наиболее могущественных литовцев». Но в данной ситуации не помог и союз с литовцами. Рижский епископ для войны против Всеволода мобилизовал все германские силы в Ливонии и собрал очень большое войско. Мало того, складывается впечатление, что поход епископа на Герцике застал князя врасплох. В свое время князь Вячко проспал рейд рыцаря Даниила, теперь на те же грабли наступил его коллега из Герцике. Очевидно, что история с захватом Кукейноса Всеволоду впрок не пошла, и он недооценил величину опасности, надвигавшейся с севера.