Эллинизм и его историческая роль

Насильственное включение Филопеменом Спарты в Ахейскую лигу служило предметом разбирательства в Риме (Polyb., XXII, 6; 10). Ликвидация Филопеменом всех реформ Набиса повергла Спарту в такой хаос, что даже возвращенные ахеянами спартанские изгнанники вынуждены были жаловаться в сенат на то, что в результате действий Филопемена спартанцы стали бессильны и утратили свободу, «потому что они не только подчиняются союзным решениям ахеян, но и в частной жизни обязаны повиноваться предержащим властям союза». Сенат (185 г.) назначил комиссию для расследования дела (Polyb., XXII, 15–16).

Через три года сенат снова разбирает дела Ахейской лиги, ее взаимоотношения с Лакедемоном и Мессеной. Вопрос о лакедемонских изгнанниках (на этот раз изгнанниками были представители неугодных ахеянам элементов) снова был поставлен в сенате в 180 г. Представитель Ахейского союза Калликрат, сторонник сильной римской власти, выступил с речью против пославшей его лиги, указывая сенату, что «в наше время во всех народных государствах есть две партии, из которых одна учит, что необходимо подчиняться идущим от Рима указаниям и почитать превыше законов, договоров и всего подобного волю римлян. Другая партия выдвигает вперед законы, клятвы, договоры и убеждает народ не нарушать их без крайней нужды. Это последнее мнение, преобладающее в народе, гораздо больше отвечает чувствам ахеян; вот почему позор и поношение в народных массах выпадает на долю сторонников римлян, а отношение противоположное составляет удел врагов ваших». Калликрат поэтому рекомендовал сенату твердую политику по отношению к ахеянам (Polyb., XXIV, 10–11).

«Свобода», провозглашенная Фламинином, означала опеку и верховенство Рима. В письме к Гераклее (у Латма) Гней Манлий Вульсон в 188 г. неплохо формулирует отношения между Римом и «свободным» греческим полисом: «так как вы перешли εις την ημετερα [μ πιστίμ] (очевидно, перевод латинского in nostram fidem), мы предоставляем вам свободу, как и всем прочим городам, которые передали нам попечение (επιτροπήν)… Мы принимаем также от вас выражение почета (φιλάνθρωπα) и преданности (τάς πίστεις)» (Syll.3 618).

Хотя римляне и на этот раз не сделали никаких прямых территориальных приобретений в Греции, они иногда конфисковали землю и другую недвижимость, которую они распределили по-своему. В письме к городу Хиретии (в Перребии) Фламинин (196–194 гг.) «великодушно» возвращает городу «принадлежащие римской казне оставшиеся еще земельные владения и дома» (Syll.3 593). Остается только поражаться странному заявлению М. Олло, что «римляне, может быть, совершили ошибку, слишком строго настаивая на принципе свободы».[191] Политику раздробления и угнетения Греции Олло рассматривает как некоторое чрезмерное увлечение римлян греческим идеалом свободы!

Македония, сохранившая свой суверенитет, также была фактически подвластна Риму, и когда в 179 г. Филипп умер и престол перешел к Персею, македонская делегация прибыла в Рим, чтобы получить от сената признание нового царя (Liv., XLI, 24, 6).

Некоторые авторы, античные и современные, полагают, что Филипп после поражения Антиоха готовился к новой войне против Рима. Может быть, потеря Антиохом владений в Малой Азии внушила Филиппу надежду на возможность создания могущественной Македонии в счет прежних малоазиатских владений Антиоха. Во всяком случае Филипп пытался завладеть, насколько это позволяли условия договора с Римом, некоторыми стратегическими пунктами в Греции и Фракии и принял ряд мер к улучшению экономического положения Македонии. Он значительно укрепил финансы своего царства. «Чтобы восстановить прежнее многолюдство, которое было утрачено из-за военных поражений, он не только выращивал новое поколение, поощряя рождение и воспитание детей, но и переселил большое множество фракийцев в Македонию» (Liv., XXXIX, 24). Своему сыну и наследнику Персею он оставил царство достаточно укрепившимся, чтобы Персей мог вести великодержавную политику.

Но этого не мог позволить Рим. Сенат стал предъявлять Персею всякого рода обвинения и, подготовив предварительно общественное мнение греческих государств, где народ был против римлян, а знать — за римский «порядок», объявили Персею войну (третья македонская война, 171–168 гг.). Персей одержал ряд успехов, к нему примкнули Иллирия и Эпир. Положение его казалось совершенно прочным. Но в единственном генеральном сражении при Пидне (22 июня 168 г.) его войско потерпело поражение, и участь Македонии была решена. Персей сдался в плен, шел за триумфальной колесницей победителя, Луция Эмилия Павла, и погиб в тюрьме. Небывалый разгром был устроен в Эпире. Полибий, по Страбону (VII, 7, 3), сообщает, что Павел разорил в Эпире семьдесят городов и продал в рабство 150 000 человек.

На этот раз римляне положили конец существованию Македонского государства. Сенатская комиссия под руководством действовавших в Греции полководцев — Л. Эмилия Павла и Л. Аниция Галла — «прежде всего объявила свободу македонян и иллирийцев», т. е. упразднила македонское царство. Страна была разделена на четыре части с центрами в Амфиполе, Фессалонике, Пелле, Пелагонии. Между этими округами была установлена искусственная преграда: жители каждого из четырех округов не имели ни ius connubii (право браков), ни ius commercii (право приобретать недвижимость) в других трех. Золотые россыпи, приносившие государству громадный доход (ingens vectigal), запрещено было разрабатывать; но Павел разрешил добывать железо и медь. Был запрещен ввоз соли (Liv., XLV, 17–18; 29, 1–4). Кроме того, запрещено было рубить и вывозить лес, который шел на постройку судов. Такая же расправа произведена в Иллирии.

В Греции произведено исправление границ в зависимости от заслуг того или иного государства перед Римом; противники Рима подверглись наказаниям. В Этолии по наущению Ликиска и Терсиппа римские солдаты перебили 550 членов этолийского совета, и эта операция была одобрена Римом (Liv., XLV, 28, 6–7). Лиц, заподозренных в сочувствии Персею, отправляли на суд в Рим. По сообщению Павсания (VII, 10, 7 сл.), более тысячи ахейцев было отправлено в Рим, в том числе историк Полибий. Несмотря на неоднократные ходатайства ахеян, только в 151 г. оставшимся в живых (около 300 человек) было разрешено вернуться на родину.

Господство римлян в Македонии и Греции, отвечавшее экономическим интересам богатых слоев населения, встречало скрытую оппозицию со стороны масс народа, так как римская военная сила делала безнадежными попытки социальных реформ. В Спарте революционные традиции сохранялись. Около 180 г. к власти здесь пришел «известный Херон, за год до того ходивший послом в Рим, человек умный и ловкий, но молодой, низкого происхождения и невысокого воспитания». «Он-тο прежде всего завладел землей, которую тираны (под тиранами Полибий понимает прежде всего Набиса) предоставили в городе сестрам, женам, матерям и детям изгнанников и собственной властью роздал поля беднейшим гражданам зря и неравномерно; затем он распоряжался общественными деньгами, как своими собственными, расточал государственные доходы, не сообразуясь ни с законами страны, ни с народными постановлениями, ни с предписаниями властей» (Polyb., XXIV, 7, 1–4). Конечно, власти Ахейского союза быстро приняли меры и арестовали Херона.

Недовольство масс населения в Македонии позволило появившемуся здесь Лже-Филиппу (он выдавал себя за сына царя Персея) быстро овладеть страной и нанести несколько поражений римским отрядам. Против него римляне направили большое войско под командованием Квинта Цецилия Метелла. В 148 г. Лже-Филипп (Андриск) был разбит, взят в плен и после триумфа Метелла казнен в Риме. Македония окончательно потеряла свою автономию и была превращена в римскую провинцию; прежнее деление на четыре области было упразднено, под начало правителя новой провинции были отданы также Иллирия и Эпир.

По и во всей Элладе после поражения Персея наступили, по словам Полибия (XXX, 6, 2), смуты и перемены. Ахейский союз, охвативший теперь весь Пелопоннес, также раздирался внутренними противоречиями. После казни Филопемена, попавшего в плен к мессенянам (183 г.), наряду со стратегами вроде Калликрата, поддерживавшего целиком римскую политику, руководство лигой иной раз оказывалось в руках людей, не склонных мириться с полной потерей независимости. по-видимому, и засилье олигархии было подорвано: В свое время Эвмен, царь Пергама, предложил Ахейской лиге 120 талантов в качестве фонда, проценты с которого шли бы на содержание участников союзных собраний. Поскольку это могло бы дать возможность и беднейшим гражданам участвовать в управлении лигой, ее руководители категорически отвергли предложение Эвмена (Polyb., XXII, 10–11). Но тогда руководители Ахейской лиги чувствовали себя уверенно. Теперь, когда римляне уже не нуждались в полицейских услугах лиги и собирались урезать ее владения — отнять Спарту, Аргос, Коринф, Орхомен, — лига вступила в открытый конфликт с Римом и стала искать опоры в массах.

Стратег Критолай выступил на собрании лиги с обвинениями против римлян. «Рядом с этим он запретил властям взыскивать что-либо с должников, приказал не принимать тех, кого приводили бы для заключения под стражу за долги, отсрочить до окончания войны разбор жалоб по недоимкам» (Polyb., XXXVIII, 9, 10). Когда представители сената появились в собрании, их не пожелали слушать. «Дело в том, — поясняет Полибий (XXXVIII, 10, 6), — что никогда не собирались на вече в таком количестве ремесленники и простолюдины». При сочувствии и пассивной поддержке некоторых других эллинских государств ахеяне начали войну с Римом (146 г.). Критолай погиб в одном из боев. Сменивший его Дией имел было небольшой успех, но в сражении с консулом Луцием Муммием потерпел поражение, и судьба Ахайи была решена, вместе с тем решилась и судьба всей Эллады.

Все союзы, сочувствовавшие Ахейскому союзу, были распущены (Эвбейский, Беотийский, Фокидский и Локридский). По распоряжению из Рима, Коринф был сожжен дотла, а все имущество было вывезено и распродано римлянами. Полибий отмечает варварство римских солдат. Он собственными глазами видел, как солдаты играли в кости на брошенных наземь картинах великих мастеров (XXXIX, 13).

О дальнейшей истории Эллады до Августа источники крайне скудны. Поэтому до сих пор остается не вполне ясным, каково было положение и место ее в системе Римской республики, каковы были формы и методы управления ею. Единственный дошедший до нас связный рассказ Павсания вызывает справедливые сомнения: «Во всех городах, — пишет Павсаний (VII, 16, 9—10), — которые воевали против Рима, Муммий срыл стены и отнял оружие, еще до того как римляне прислали к нему советников. Когда же прибыли те, кто должен был с ним совещаться, он там упразднил демократии и установил цензовую (άπο τιμηματων) власть. И подать была наложена на Элладу, а денежным людям было запрещено приобретать землю за пределами своей территории. Племенные союзы все — ахеян, фокейцев, беотян, или где-либо в другом месте в Элладе — были одинаково упразднены. Но через немного лет римляне сжалились над Элладой и вернули всем народам их древние союзы и разрешили приобретать недвижимость вне своих территорий. Они также сложили штраф с тех, на кого наложил его Муммий, а именно, на беотян он наложил сто талантов в пользу Гераклеи и Эвбеи, на ахеян двести в пользу лакедемонян; и вот эллины получили прощение этих штрафов от римлян, а правителя посылали (в Элладу) еще до моего времени».

Относительно характера власти Рима в Греции до сих пор остается в силе результат исследования С. А. Жебелева, который на основании анализа литературных и эпиграфических материалов пришел к такому заключению: «После 146 г. те территории, которые, вслед за ахейской войной, составили непосредственные владения римлян в Греции, присоединены были к провинции Македонии и находились в непосредственном подчинении ее правителя»; «во вторую половину II в. до н. э. отдельной провинции Ахайи (понимая под ней всю Грецию) не было. Но вместе с тем ясно видно, что в спорных делах, отличавшихся известной сложностью… греки обращались за решением их к правителю Македонии, а если это не приводило к мирному концу, то в разбор дела вмешивался сенат».[192]

Не менее скудны наши сведения об экономическом положении Греции в конце III и в первой половине II в., до окончательного крушения независимости Македонии и Эллады. Мы имеем в литературных источниках некоторые описания и общие характеристики отдельных греческих областей в начале и в конце интересующего нас периода. Около начала II в. Гераклид Критик дал в сатирическом плане описание Греции, отрывки которого сохранились (GGM, I, 97 сл.). Об Афинах Гераклид пишет, что большинство домов бедны, красивых очень мало, и чужестранец с первого взгляда может даже усомниться, действительно ли перед ним знаменитый город Афины; вскоре он, однако, в этом убедится, когда увидит знаменитые храмы, гимнасии и т. д. Но чужестранцы, интересующиеся тем, что им нравится, забывают про рабство (ληθηντης δουλείας εργάζεται). Прекрасные зрелища и развлечения доступны всем, и это заглушает голод и позволяет забыть об еде. Если чужестранец привез с собой провизию, он может провести здесь время приятно. Богатым посетителям докучают бегающие по городу в поисках заработка осведомители.

В несколько ином роде описывает Гераклид Фивы. Он отмечает, что споры фивяне решают не законным порядком, а кулачной расправой, «перенося в правосудие навыки, приобретенные атлетами в гимнических играх. Поэтому судебные процессы у них затянулись по крайней мере лет на тридцать. Напомнивший в народе о чем-либо подобном, но немедленно не удравший из Беотии и оставшийся в городе самое короткое время, подвергается насильственной смерти от руки тех, кто не хочет, чтобы судебное дело разбиралось. Убийства у них совершаются по любому поводу».

Насмешливое описание Фив у Гераклида основано на действительном положении вещей в Беотии. Полибий пишет (XX, 4, 1), что «уже с давнего времени беотяне находились в состоянии упадка в противоположность более далекому прошлому, когда государство их процветало и славилось». «Государство беотян было окончательно расстроено, и у них в течение чуть не двадцати пяти лет не было постановлено ни одного приговора ни по частным жалобам, ни по государственным делам». Выше мы видели, что приостановка судебных разбирательств, как и раздача беднякам жалованья из казны (Polyb., XX, 6, 1–2), была выражением общего экономического расстройства Беотии и острой классовой борьбы, которую древние источники обычно искажают. К сожалению, Полибий в своем желании дискредитировать демократию в Беотии, выражается весьма резко, но неопределенно о некоторых интересных явлениях общественной жизни того времени в Беотии: «Люди бездетные, умирая, не оставляли имущества своего в наследство родственникам, как было у них в обыкновении раньше, а обращали (διετίθεντο) на пиры и попойки и делали его общей собственностью друзей; а из тех, кто имел детей, многие отделяли большую часть своего имущества для застольных сотовариществ» (συσσιτίοις). Возможно, завещание имущества (при отсутствии прямых наследников) «в общую собственность друзей» и организация сисситий говорят о каких-то мерах улучшения положения бедноты. Сюда же относится и сообщение Полибия, что «иные из союзных стратегов выдавали беднякам даже из государственной казны жалованье» (μισθοί, XX, 6, 2).

Городам Беотии приходится прибегать к займам на тяжелых условиях (Акрэфия, SEG, III, 356, 359); город Ороп обещает наградить особыми почестями лицо, которое согласится ссудить городу на год один талант из 10 %; но нашелся только один такой охотник (Syll.3 544).

Только ненавистью к демократии можно объяснить тот вывод, к которому приходит автор исследования о Беотии в III в. Фейель.[193] Оказывается, что все бедствия Беотии объясняются… демагогией! «Начиная примерно с 220 г., демагогическое управление распылило общественные ресурсы и быстро разорило как частных граждан, так и города; упорствуя в своей демагогии, главари беотян стали тогда прибегать к печальным приемам, как займы под высокие проценты, уловки, имеющие целью воспрепятствовать функционированию суда, увеличение числа празднеств, обращение к щедрости богачей и иностранных государей». Очевидно, по мнению Фейеля, «роскошная» жизнь бедноты, получавшей пособия от казны и добившейся отсрочки в уплате долгов, была причиной всех бедствий. Между тем сам Фейель приводит материал, показывающий концентрацию богатств в руках немногих, обогащение богачей и разорение бедняков — явление, наблюдающееся в то время во всей Греции и неизбежно сопутствующее упадку классово-эксплуататорского общества. Именно потому господствующие слои рабовладельческого класса приветствовали римскую агрессию, что понимал и Полибий.

Другие литературные данные, касающиеся экономического положения Греции, относятся к периоду после 146 г. Об ахеянах Диодор пишет (XXXII, 26, 2–3): «Они собственными глазами видели, как убивали их родных и друзей, бесчестили женщин, они видели порабощение родины, грабежи и повальное издевательское обращение в рабство; окончательно утратив независимость и свободу, они из величайшего благополучия перешли к крайним бедствиям». Диодор возлагает вину на стратегов и их демагогию — они проводили кассацию долгов и опирались на множество неимущих должников (άπορων χρεοφειλετών).

Полибий пишет (XXXVII, 9, 5): «В наше время всю Элладу постигло бесплодие женщин и вообще убыль населения (συλληβδην όλιγανθρωπία), так что города обезлюдели и нет урожаев». Для своего времени Страбон указывает (VII, 7, 8–9), что «ныне многие места остаются пустынными, а заселенные представляют села и лежат в развалинах».

Упадок Греции носил общий характер; об этом свидетельствует судьба Афин. Афины меньше всего были затронуты военными действиями, если не считать опустошительного вторжения Филиппа в Аттику в 200 г. С Римом Афины все время сохраняли лояльные отношения и выступали в сенате в качестве посредника и ходатая о мире с Этолией. Для войны с Персеем афиняне предоставили римлянам войско, флот и 100 000 модиев пшеницы, хотя Афины сами нуждались всегда в хлебе (Liv., XLIII, 6, 2–3). Поэтому после победы над Персеем римляне подарили Афинам Делос, Лемнос и территорию полностью разрушенного римлянами Галиарта. И все же состояние афинских финансов было настолько тяжелым, что в 156 г. афиняне решились на чисто пиратский набег: они напали на пограничный с Беотией город Ороп и дочиста его ограбили. Павсаний по этому поводу пишет (VII, 11, 4), что они «разграбили Ороп скорее по необходимости, чем добровольно, ибо афиняне дошли до крайней бедности», разоренные македонской войной. Поступок Афин вызвал возмущение. Оропцы пожаловались в Рим, сенат поручил разбор дела городу Сикиону, который присудил афинян к штрафу в 500 талантов в пользу Оропа. Афиняне, впрочем, добились от Рима снижения штрафа до 100 талантов, да и тех, по-видимому, не уплатили.[194]

Декрет из Краннона в Фессалии (ВСН LIX, 1935, стр. 39) говорит о том, что из-за войн город влез в долги, которыми истощаются уже много времени (έπειδει ά πόλις έν δανείοις πλεόνεσαι υπάρχει διε τός πεστάντας αΰτα π ολευ.ος, και χρόνος ε'ίδε πλέον ας ελκονται τά δάνεια).

При неустойчивости экономики случайный неурожай мог стать бедствием. В надписи 175/4 г. восхваляется патриотический поступок купца, который закупил 1500 метретов масла, чтобы отвезти его в Понт, продать там и привезти хлеб, но, узнав по пути, что в Аттике неурожай на оливки, он отказался от своей спекуляции и распродал свое масло в Аттике (Syll.3 640).

Обеднение Греции и неустойчивость существования вели к падению рождаемости и уменьшению народонаселения, о чем свидетельствует приведенное выше сообщение Полибия. Оно подтверждается и эпиграфическими данными. Тарн[195] подобрал данные о греках, получивших между 228 и 200 гг. милетское гражданство. Для 79 из них сообщаются подробные данные о составе семьи: у них в общей сложности 118 сыновей и 28 дочерей. Низкий процент дочерей объясняется тем, что в трудные времена предпочитают вырастить сына, будущего добытчика, а дочь подбросить. Посидипп, писатель III в., в одной из своих комедий (Hermaphr., frg. 11) формулирует даже как бы правило: «сына выращивает всякий, даже если он беден, дочь же подбрасывает даже богатый». Из числа около 600 семей, о которых имеются сведения в дельфийских надписях II в., только 1 % имеет двух дочерей. Конечно, в общем количество сыновей и дочерей уравнивалось с течением времени; но уменьшение численности населения в целом не подлежит сомнению.

Относительно более высокий уровень жизни, достигнутый в первый период эллинизма, сохранялся в среде богатых людей, но масса населения разорялась и беднела. Некоторое представление об уровне жизни городского населения дают дошедшие до нас подробные отчеты иеропеев, руководителей делосского храма Аполлона, от конца IV в. до примерно 170 г. Эти отчеты содержат весьма точные материалы, из года в год,

о ценах на различные товары и предметы широкого потребления и о размере оплаты различного рода труда — от поденщика до архитектора. Можно проследить по этим отчетам колебания цен и уровня жизни трудящихся. Составленные Ф. Гейхельгеймом[196] таблицы не позволяют делать обобщения, касающиеся всего эллинистического мира; Несмотря на некоторое единство экономики, было бы неосторожно усматривать прямую связь между колебаниями цен на Делосе, в Египте и в У руке. Но поскольку Делос занимал центральную позицию в Элладе, можно данные, касающиеся Делоса, во всяком случае использовать и для близлежащих греческих областей.

На основе несколько уточненных данных Гейхельгейма Ларсен[197] исчисляет расходный бюджет семьи из мужа, жены и двух малолетних детей в начале II в. до н. э. в 433 драхмы в год; при этом он исходит из годовой нормы потребления пшеницы для мужчины 7 1/2 медимнов по 10 драхм, для женщины — 572 медимнов; кроме пшеницы, стоимость других видов пищи (όψώνιον) принята Ларсеном для мужчины 55 драхм, для женщины — 43 драхмы; наконец, мужчине и женщине ассигнуется по 25 драхм на одежду. Расход на ребенка (не грудного) принимается в размере половины расхода на взрослого мужчину. Никакие другие расходы, кроме хлеба, όψώνιον и одежды, в этом бюджете не предусматриваются, хотя, конечно, должны были быть расходы на жилье, культовые потребности и т. д. Жалованье храмового служителя (надзиратель, писец, герольд и др.) в это время колеблется от 60 до 130 драхм в год. Очевидно, такой служащий должен был иметь посторонние заработки, чтобы прокормить и содержать даже только себя, ибо стоимость содержания взрослого мужчины составляла тогда 155 драхм; жена должна была изыскивать другие средства для себя, а детей прокормить было нечем.

Конечно, все эти выкладки слишком абстрактны, жизнь вносила в бюджет бедняка какие-то практические коррективы, благодаря которым население, хотя и на более низком уровне, кое-как поддерживало свое существование. Во всяком случае заслуживает внимания, что согласно элевсинской надписи 329/8 г. (IG II3, 1672) на содержание раба тратилось 3 обола в день, или 180 драхм в год — больше, чем получал жалованья храмовый служитель во II в.

Хозяйственный упадок многих городов Греции античные и современные авторы объясняли внешними причинами — военными неурядицами. Мы видели, какую громадную добычу вывез из Греции Фламинин. По исчислениям Ларсена (ук. соч., стр. 323), добыча, вывезенная из Греции римскими полководцами от Фламинина до Эмилия Павла и Аниция, и наложенные на греческие города контрибуции составляют в общей сложности громадную цифру в 81 830 336 денариев. А ведь в эту цифру входит только добыча, зарегистрированная в источниках, и притом только римская, не считая добычи римских союзников в Греции и громадных разрушений, причиненных войнами. Да и мирное пребывание римлян в Греции обходилось населению недешево. В надписи 117 г. политархи г. Лета в Македонии выражают особую благодарность М. Аннию за то, что он не мучил городов расходами на содержание войска (όψωνκης, Syll.3 700).

В часто цитируемом письме к г. Ларисе (Syll.3 543) Филипп V пишет, что, как ему доложили, «и ваш город из-за войн нуждается во многих жителях»; он поэтому предлагает даровать право гражданства проживающим в городе фессалийцам и вообще эллинам; «это будет полезно и мне и городу и земля будет лучше обрабатываться». Так как граждане Ларисы, хотя беспрекословно исполнили распоряжения Филиппа, кое-кого все же исключили из списка, Филипп направил к ним резкое послание, указывая на необходимость предписанных им мер для того, «чтобы город был крепок, а земля не пустела бы позорно, как теперь»; он ссылается на пример римлян, которые дают гражданские права вольноотпущенникам и потому «не только возвеличили свое отечество, но и выслали колонии почти в 70 мест».[198]

Во время македонских войн римляне конфисковали земли противников. Мелкие участки они, по-видимому, вернули городам для нового распределения (Syll.3 593); но большие земельные владения, — например македонских царей, остались в руках Рима. Цицерон пишет о полях в Македонии, которые раньше принадлежали Филиппу или Персею, а теперь сданы цензорами и приносят вернейший доход (certissimum vectigal, de lege agr. 2, 51).

Пиратство было не только вольным промыслом, но использовалось воюющими сторонами как один из методов ведения войны. Об этом имеется множество эпиграфических свидетельств. Против пиратства прежде всего принимались оборонительные меры (например Кос во время «критской войны» 204–201 гг., Syll.3 569), но и делались попытки урегулировать применение пиратских приемов. Так, делосский декрет Syll.3 582 (200–197 гг.) восхваляет Эпикрата между прочим за издание распоряжения, чтобы «пиратствующие против врагов отправлялись из собственных гаваней и чтобы никто не использовал для этого гавани на Делосе». Даже Афины не были гарантированы от пиратских нападений. Афинский декрет (Syll.3 535) хвалит Эвмарида за то, что, когда Букрис, совершив набег на страну, увел в рабство на Крит многих граждан и неграждан, Эвмарид дал щедрый взнос на выкуп пленных.[199]

Конечно, войны, военные грабежи и пиратство наносили бедной ресурсами стране тяжелые потери, иной раз невозместимые. Но только этим объяснить положение Греции от последней четверти III в. и до утраты ею независимости было бы неправильно. Войны и пиратство существовали в Греции и раньше. Главное же — то, что войны и их характер сами были производными от общего кризиса, который переживала Эллада и который бросил верхи рабовладельческого класса в объятия завоевателя Рима.

Прежде всего необходимо иметь в виду, что отнюдь не все слои общества в одинаковой степени были затронуты кризисом, и не все области Эллады переживали упадок. Те из них, которые сумели использовать созданное эллинизмом относительное единство экономики, гораздо дольше сохраняли состояние благополучия и даже процветания. Это относится главным образом к островам Эгейского моря и прежде всего к Родосу.

Родос уже до периода эллинизма благодаря своему удачному местоположению стал крупным торговым центром. Он стойко противостоял военному искусству Деметрия Полиоркета, показав при этом высокий уровень военной техники. О значении, какое придавали Родосу другие эллинистические государства, свидетельствует помощь, оказанная ими Родосу после землетрясения 223 г. Гиерон и Гелон сицилийские, Антигон Досон, Птолемей Эвергет, Прусий Вифинский, Митридат, азиатские династы, поспешили на помощь щедрую и скорую. «Что касается городов, помогавших им по мере возможности, то трудно было бы даже перечислить их», — пишет Полибий. Для характеристики масштабов восстановительных работ на Родосе и степени заинтересованности в них эллинистических государств достаточно назвать пожертвования Птолемея. Он «обещал им триста талантов серебра и миллион артаб хлеба, строительного леса на десять пятипалубных и на столько же трехпалубных судов…, тысячу талантов медной монеты, три тысячи талантов пакли, три тысячи парусов, на восстановление Колосса три тысячи талантов меди, сто мастеров и триста пятьдесят рабочих и на содержание их отпускал ежегодно 14 талантов; сверх того на состязания и жертвы двенадцать тысяч артаб хлеба, а равно двадцать тысяч артаб на содержание десяти трирем» (Polyb., V, 88). С своей стороны Родос через несколько лет оказал существенную помощь Синопе, когда против нее начал войну Митридат III (Polyb., IV, 56). Эта помощь была оказана по соображениям отнюдь не филантропическим, а торговым. Торговля Родоса проникала во все углы эллинистического мира. Поэтому, когда около того же времени византийцы ввели пошлины на товары, идущие из Понта, Родос объявил им войну и добился отмены этих пошлин (Polyb., IV, 47 сл.).

О размерах торговых оборотов Родоса можно судить по тому, что, как заявили послы его в Риме, «в прежнее время», т. е. до установления римлянами беспошлинного ввоза и вывоза товаров на Делосе в 167 г., сумма сборов в гавани Родоса доходила до миллиона драхм; так как сбор взимался в размере 2 % стоимости товаров, то оборот доходил до 50 миллионов драхм. Родос владел значительными территориями на прилежащем берегу Малой Азии, приносившими республике немалый доход. Так, Кавн и Стратоникея доставляли Родосу ежегодно 120 талантов (Polyb. XXXI, 7, 6 сл.).

После битвы при Косе, когда морское могущество птолемеевского Египта было сломлено, Родос стал фактическим руководителем Островной лиги. Он вел упорную борьбу с пиратами, налаживая порядок на морских путях.

В договоре о военном союзе между Родосом и Гиерапитной на Крите оговорено, что если критяне займутся λαστηρια, морским разбоем, и Родос выступит против них, Гиерапитна должна помогать Родосу всеми силами на море и на суше (Syll.3 581). Этот же договор предусматривает, что если Гиерапитна наймет наемников в Азии, Родос будет содействовать безопасности их переезда.

Во время «Критской войны» 204–201 гг. родосцы по пути из Эгины домой подчинили своему покровительству все острова, кроме Пароса, Андроса и Китна, занятых македонскими гарнизонами (Liv., XXXI, 15, 8).

Полибий указывает, что, по общему мнению, родяне — искуснейший в морском деле народ (XVI, 14, 4). Неудивительно, что именно Родос разработал некий морской кодекс, действовавший еще в период империи; ему посвящена в Дигестах (XIV, 2) специальная глава de lege Rhodia de iactu; здесь же (§ 8) приводится упомянутый нами анекдот об императоре Антонине, который по поводу одного морского конфликта ответил, что он владыка мира, но на море господствует родосский закон.

Родосская торговля, особенно вином, проникала во все концы эллинистического мира, о чем свидетельствуют, в частности, многочисленные родосские амфорные ручки, находимые повсюду. С другой стороны, в Родос прибывали купцы из отдаленных мест. В одном фрагменте надписи начала I в. до н. э., когда торговое значение Родоса упало, содержится список крупных взносов нескольких лиц, по-видимому, на общее предприятие, из них два родосца, один боспорец, один амастриец, один кизикенец. «Этот документ… лишний свидетель близких связей Родоса с Северным Черноморьем вообще и с Боспором Киммерийским — в частности. Связи эти хорошо известны из монументальных надписей нашего Юга…, относящихся к III в., наконец, по шести с лишком тысячам ручек родосских винных амфор, найденных в городах Северного Причерноморья и относящихся целиком к эллинистической эпохе».[200] О связях с Северным Причерноморьем свидетельствуют надписи IOSРЕ I2 30 (Ольвия), 340 (Херсонес), II, 35 (Пантикапей).

Родос был, по описанию древних, одним из крупнейших, красивейших и наиболее благоустроенных городов. Страбон указывает (XIV, 2, 5), что вряд ли другой город мог бы с ним сравниться. В нем процветали искусства, науки, философия (выходцем из Родоса был Панэтий). Управление в Родосе было олигархическое; Страбон хвалит «хороший государственный строй» (ευνωμια) родян, «так как, хотя правление у них и не демократическое, они все же стараются содержать массы бедняков. Народ пользуется хлебными раздачами, и люди состоятельные, следуя отцовскому обычаю, поддерживают нуждающихся». Вероятно, эти подачки народу — результат не мудрой политики родосских купцов и ростовщиков, а борьбы народа против богатой олигархии.[201] Масса пришлого населения Родоса (а может быть, и коренное население острова до его колонизации), парэки и катэки, хотя играли видную роль в экономике, не имели гражданских прав, очень ревниво охраняемых родосцами. О многочисленности рабского населения Родоса свидетельствует большое количество эпитафий рабов, имевших свои культовые объединения и входивших также в объединения свободных.[202]

Таким образом, Родос больше других полисов Эллады извлек пользу из новой формы существования рабовладельческого общества. Он развил рабство и основанное на нем производство, развернул обширные торговые и денежно-ростовщические связи со всей тогдашней ойкуменой, стал одним из крупнейших центров распространения эллинистической культуры.

Родос, несмотря на то, что он владел территорией Карии и фактически держал под своим влиянием Островную лигу, не создал и не мог создать крупной державы; благоприятные исторические условия лишь помогли ему использовать объединение, хотя слабое и раздираемое противоречиями, эллинистического мира. Когда это объединение начало распадаться, Родос взял ориентацию на Рим и вступил с ним в союзные отношения. Однако после победы над Персеем римляне резко изменили свое отношение к Родосу, который, может быть, казался им слишком сильным и независимым. Объявление Делоса свободным портом не только лишило Родос значительной части его громадных таможенных сборов, но и «отняло у нашего народа свободу решать подобающим образом как вопрос о гавани, так и все прочие дела» (Polyb., XXXI, 7, 10). по-видимому, римляне лишили Родос господства на море; в результате пиратство, которое раньше в значительной степени было ослаблено благодаря Родосу, теперь вновь развилось, и римляне вплоть до Помпея не могли с ним справиться.

Все же успехи, достигнутые Родосом в III–II вв., были настолько прочны, что даже упадок экономического могущества и его разорение в 42 г. до н. э. Кассием не могли его окончательно сломить, и еще в период империи Дион Хрисостом в своем ‘Ροδιακος λόγος расточает восторженные похвалы Родосу, как величественному центру культуры и средоточию эллиинства.

В гораздо меньшей степени, чем Родос, в эллинистический период преуспевал остров Делос. Получив в 315/4 г. независимость и став центром находившейся под властью Птолемеев Островной лиги, занимая благоприятное положение между Малой Азией и Аттикой, обладая пользующимся почитанием у всех эллинов святилищем Аполлона, имея за собой традиции священного центра Афинского союза, этот крошечный островок имел шансы вытеснить Афины из морской торговли и занять их место. Многочисленные и весьма содержательные делосские надписи, дошедшие до нас,[203] не подтверждают этого априорного положения.

Конечно, Делос отразил новый порядок вещей — образование крупных эллинистических монархий и проникновение эллинистической культуры на далекие окраины Средиземноморья; это выразилось в том, что эллинская святыня на Делосе получает дары от Птолемеев, азиатских царей и династов, даже от нумидийского царя Масиниссы. Но торговля Делоса в период независимости (314–167 гг.) вряд ли приняла такие грандиозные размеры, какие рисуются воображению некоторых буржуазных историков.[204] Достаточно указать, что в надписи IG XI, 2, 287А, строки 5…8–10, 250 г. доходы Делоса от πεντηκοστή — двухпроцентного сбора с ввоза и вывоза товаров — указаны 18 800 драхм; если к этой цифре, включающей и пятипроцентный налог с откупщиков (έπώνιον), взимавших эти сборы, прибавить прибыль откупщиков, можно считать общую сумму взысканных сборов около 20 500 драхм, что соответствует обороту в 1 миллион драхм — в пятьдесят раз меньше оборота Родоса.

Да и после превращения Делоса в свободный порт его обороты далеко не поглотили торговли Родоса; если Родос жаловался Риму, что освобождение купцов, прибывающих в Делос, от ввозных и вывозных пошлин отразилось губительным образом на доходах Родоса, то при этом родосцы ссылаются и на невозможность «решать подобающим образом как вопрос о гавани, так и все прочие дела». В частности, родосская торговля стала страдать от пиратов, поскольку военные действия родосцев были ограничены римлянами, тогда как Делос был, наоборот, местом сбыта пиратской добычи и особенно рабов. Во всяком случае в период независимости делосская торговля и ростовщичество находились в некоторой зависимости от Родоса и его дельцов. Ростовцев (SEHHW. стр. 692) указывает, в частности, что из найденных на Делосе амфорных ручек 95 % происходят из Родоса и зависимого от него Книда.

И все же обширные связи, не только культурные, но и деловые, Делоса с середины II в. не подлежат сомнению; об этом свидетельствуют не только посвятительные надписи в честь различных царей и династов, но и эпиграфические данные о существовании на Делосе целых колоний ναύκληροι и έγδοχεΐς из Лаодикеи (Берита) в Финикии (IG XI, 4, 1114; надпись беритских посейдониастов, IDD, 1520) и из Тира.

После 166 г. Делос изменил состав населения. После передачи острова Афинам туда были высланы афинские клерухи, а большинство делосцев (но не все!) было выселено; они поселились в Ахайе, где получили права гражданства. Тогда делосцы потребовали возмещения убытков, нанесенных им афинянами. Вообще овладение Делосом доставило афинянам не только выгоды, но и неприятности. Полибий пишет, что, «получая Лемнос и Делос, афиняне, как гласит поговорка, брали волка за уши, ибо последовавшие затем осложнения с делосцами причинили им много забот» (XXX, 21,8–9).

Делос становится местопребыванием пестрого населения — афинян, пришлых с Востока и из Италии предпринимателей, не считая обычных пилигримов, лиц, приезжавших для участия в религиозных празднествах и церемониях и занимавших немалое место в экономике этого маленького полиса. Во второй половине II в. декреты выносятся от имени κατοικουντες ’Αθηναίοι и παρεπιδημοΰντες (временно пребывающих) из различных других народностей, среди которых все большую роль играют италики. Появление на Делосе купцов не только из Финикии и Палестины, но и из Аравии, позволяет говорить о том, что и торговля Италии с Востоком шла через Делос.

Но больше всего Делос славился как рынок рабов.[205] Страбон (XIV, 5, 2) говорит, что Делос был способен принять и отгрузить десятки тысяч рабов в день; это, конечно, не значит, что Делос действительно продавал миллионы рабов в год, — слова Страбона обозначают только, что Делос был крупнейшим рынком по снабжению преимущественно восточными рабами в первую очередь Италии, где расцвет рабовладельческого хозяйства вызвал большой спрос на рабов. Страбон свидетельствует о том, что торговля на Делосе была ожив ленная, операции совершались быстро, и он приводит сложившуюся на Делосе поговорку: «Купец, причаливай, выгружай, все продано».

При пестром составе населения Делоса, где коренное население было большей частью изгнано, а афиняне не удержали преобладающего значения, Делос перестал быть полисом, а был скорее международным рынком и общеэллинским святилищем.

Но преуспеяние Делоса коснулось, конечно, богатых собственников, купцов, ростовщиков, έγδοχεΐς, ναύκληροι, έμποροι, τραπεζΐται. Масса народа, которая не участвовала в торгово-ростовщических операциях, не только ничего не выигрывала от развития торговли Делоса, но, скорее, вынуждена была снизить свой жизненный уровень вследствие развития рабства на Делосе. Развитие рабства вело, как всегда, к усилению эксплуатации рабов, что вызвало с их стороны сопротивление. Орозий (V, 9, 5) отмечает на Делосе около 130 г. движение рабов, «гордившихся своим недавним восстанием»; это движение было подавлено благодаря предупреждению его некоторыми гражданами.

Преуспеяние делосских рабовладельцев не могло быть длительным и устойчивым. Римляне, бывшие хозяевами положения в Греции, вовсе не были заинтересованы в том, чтобы сохранить надолго привилегированное положение Делоса. Разрушение Коринфа показывает, что римские дельцы не нуждались в посредничестве греческого торгового города и ориентировались уже на италийские порты. Мы не знаем, когда была отменена привилегия Делоса. Но независимо от сохранения положения свободного порта захирение Делоса было неизбежно по мере того, как римские дельцы овладевали восточной торговлей и завязывали непосредственные связи с Востоком, а восточные торговцы прочно оседали в Италии. по-видимому, и в период преуспеяния Делоса его жители рассматривали его как временное местожительство; поэтому, хотя там было, несомненно, много богачей, они не создали на острове памятников художественной архитектуры.

Афины, вступившие в конце III в. в союз с Римом, мало извлекли пользы из этого союза. Мы видели, как Полибий оценил сомнительный дар римлян, отдавших Афинам Делос и Лемнос. Афины как полис мало от этого выиграли, так как ввозных и вывозных пошлин они не взимали; вряд ли афинских клерухов на крошечной территории Делоса могло быть достаточное число, чтобы облегчить продовольственное снабжение Афин. Правда, афинская посредническая торговля нашла на Делосе благоприятные условия для своей деятельности. Но товарное производство в Афинах не могло возродиться.

При слабом развитии общественного разделения труда в античности установление элементов экономического единства приводит к тому, что производство, основанное на рабском труде и потому не специализированное, легко усваивается странами-потребителями, стремящимися, как это неизбежно при натуральном в основе производстве, к экономической автаркии. В частности, археологические данные показывают, что производство греческой художественной керамики в период эллинизма становится самостоятельной отраслью хозяйства в странах, ввозивших ранее керамические изделия из Греции. Кроме того, в системе эллинистических монархий Греция, в частности Афины, не занимали прежнего центрального места. Экономический упадок Греции, начавшийся в IV в., мог при этих условиях разрешиться здесь, как мы видели, лишь на короткое время.

Понятно, было бы неправильно представлять себе новый упадок Афин с середины III в. во всех отношениях беспросветным. Афины еще играли известную роль в экономике Греции и в международных экономических связях. Даже в 96 г. Дельфийская амфиктиония принимает постановление о том, чтобы «все эллины принимали аттическую тетрадрахму за четыре драхмы серебром»; за нарушение этого постановления устанавливается наказание — для раба бичевание, для свободного — штраф в 200 драхм. Иеромнемонам постановление предлагает взять копию решения к себе домой, а также разослать его всем эллинам, даже не состоящим в амфиктонии (Syll.3 729). О значительных торговых операциях Афин свидетельствует также надпись 112/1 г. о товариществе ναύκληροι, и ποροι, объединенном в культе Ζευς Εένίος (Syll.3 706).

Афины сохраняли дружественные отношения с Египтом, Пергамом, Селевкидами и другими восточными царями.[206] Но эти связи были скорее культурные, чем деловые. Правда, портик, построенный в Афинах Атталом II (сохранились его остатки и надпись), был предназначен не только для украшения города, но и для торговых помещений. Но вообще щедроты восточных монархов, так же как и участие их в греческих играх, обучение в греческих школах, означали известную дань великому прошлому Афин, желание приобщиться к славе классической культуры Эллады. Эта слава стала в значительной степени источником существования для Афин; они жили за счет щедрот царей и богачей и довольно часто прибегали к сборам добровольных пожертвований (επιδόσεις) иногда довольно мелких, по 5—10 драхм.

Благополучно продолжали существовать отдельные города, которые способны были сами себя прокормить или имели старое налаженное производство. Таков был, например, Самос с его производством керамики и шелковых тканей. До нас дошел декрет Самоса, представляющий закон об организации снабжения хлебом (Syll.3 976); здесь установлен для заведующего хлебоснабжением (έπι του σίτου) высокий ценз в 3 таланта, для ситонов — 2 таланта; это говорит о наличии значительного числа богатых граждан. Надписи из Мессены (см. SEHHW, стр. 750 сл.) показывают, что общая стоимость имущества граждан этого небольшого города составила 1256 талантов, город имел возможность выставить по требованию Рима в конце II в. солдат и рабов-матросов и уплатить контрибуцию в размере 8 оболов с мины стоимости имущества граждан. Но неизвестно, как богатство Мессены распределялось среди граждан. Имеющиеся данные позволяют утверждать, что в Мессене, как и во всей Греции, происходил процесс концентрации богатств в руках немногих за счет обеднения основной массы населения. Уже не говоря о таких крезах, как упоминавшийся Александр Исский, обладавший состоянием в 200 талантов, в литературе и надписях не раз упоминаются люди чрезвычайно богатые, вроде Протогена, благодетеля Ольвии (IOSPE I2, 32), Феокла, которого почтили одновременно восемнадцать городов, главным образом малоазийских (там же, 40), Акорниона в Дионисиополе (Syll.3 762), Пифона, знатного мужа в Абдере, который организовал охрану главной части города посредством 200 собственных рабов и вольноотпущенников (Diod., XXX, 6) и др. Но кучке богачей противопостояла масса народа. Интересно, что в эгинской надписи II в. (OGIS 329) прямо противопоставляются δημοτικώτατοι и εΰπορωτατοί— люди из народа и богачи.

Рост социальных противоречий внутри господствующего класса, естественно, вызывал возмущение масс, которое иной раз прорывалось в восстаниях, несмотря на полицейский гнет римского владычества. Случайно сохранившаяся надпись 139 (?) г. из Димы в Ахайе содержит обращение проконсула Квинта Фабия Максима. Партия «порядка», — синедры во главе с Киланионом — донесла ему о событиях, которые проконсул характеризует как «худшее восстание и мятеж». Народ во главе с Сосом сжег государственный архив и уничтожил государственные акты (δημόσία. γράμματα); Сос издал новые законы, противоположные той конституции, которую дали ахейцам римляне. Расследовав дело, Фабий казнил Соса как виновного в «ниспровержении данного римлянами государственного строя», кара постигла и других участников восстания (Syll.3 684).

Глубокое недовольство масс прорвалось гораздо позднее в антиримском демократическом движении в Афинах (во время Митридатовой войны в 88 г.). В последней схватке эллинистического мира с Римом Афины во главе с «тиранами» Афинионом и Аристионом[207] примкнули к Митридату, рассчитывая при его помощи восстановить демократию и провести социальные реформы. Афины долго сопротивлялись Сулле. Взяв их, Сулла жестоко расправился с демократией. Пирей был почти полностью уничтожен. Афины после этого уже никогда не оправились.

В Греции во II в. до н. э. рабовладельческий способ производства изживал себя. Многочисленные сравнительно манумиссии в Дельфах (с 201 г. в течение столетия в надписях засвидетельствовано 900 актов отпуска рабов, большое количество таких надписей найдено в храме Асклепия в Бутте возле Навпакта и в самом Навпакте) свидетельствуют не только об увеличении численности рабов, но и о том, что рабство становилось невыгодным. С другой стороны, рост численности рабов и усиление эксплоатации вызывали их восстания. Выше уже упоминалось восстание рабов на Делосе. Во время первого сицилийского восстания рабов восстали рабы на Лаврийских рудниках в Аттике; это восстание было подавлено стратегом Гераклитом (Oros. V, 9, 5); по словам Диодора (XXXIV, 2, 19), в восстании участвовало 1000 рабов. Посидоний (у Афинея (VI, 272 e-f) сообщает о более серьезном восстании рабов в Аттике во время второго сицилийского восстания. На этот раз восставшие перебили стражу в рудниках, захватили Суний и в течение долгого времени разоряли Аттику.

Общие закономерности эллинизма сказались в Греции в своеобразной форме в силу конкретных исторических условий. И здесь проявилась тенденция к политическому единству под эгидой Македонии или путем создания нового типа государственного объединения — союзных государств. Но экономически и социально отсталая Македония не могла стать базой для образования мощного рабовладельческого государства, достаточно сильного, чтобы придать новую силу рабовладельческому классу и расширить экономику общества. Македония пыталась овладеть богатыми производительными силами Малой Азии, островов Эгейского моря, даже, может быть, Египта (его азиатских владений). Но здесь она натолкнулась на сопротивление более мощных эллинистических государств. Еще менее могла стать связующим единством для балканских государств Этолия. А Ахейский союз не простирал своих планов дальше Пелопоннеса. К тому же автаркия и свобода греческого полиса слишком глубоко пустили корни в Элладе, чтобы можно было эти идеи преодолеть на практике. Поэтому кратковременный подъем хозяйства в Элладе совершался в сущности на старой экономической базе. Отдельные успехи Родоса, Делоса или Афин не могли изменить общее положение. Революционный выход из положения оказался невозможен, попытки в этом направлении были подавлены. Понятно, что господствующий класс шел навстречу новой силе, которой предстояло начать весь процесс сначала на новой ступени. Рим должен был укрепить позицию рабовладельцев Греции. Следуя Полибию, Ливий констатирует: «Всем было известно, что в государствах знатные и все вообще благонамеренные люди стоят за союз с римлянами и довольны настоящим положением, а толпа и те, дела которых не соответствовали их желаниям, хотят всеобщего переворота» (XXXV, 34, 3).

Глава VII

Эллинистическая культура

Характер и значение эллинизма как нового этапа в истории античного рабовладельческого общества особенно четко отразились в эллинистической культуре, что дало повод некоторым историкам видеть в эллинизме только явление культурно-историческое. Если политическое и экономическое единство, которое стремились создать Александр и его преемники, оказалось непрочным и неглубоким, то выросшая на почве эллинизма культура вышла даже за рамки эллинистического Мира; будучи унаследована Римской империей, Византией и народами Передней Азии, она оказала значительное влияние на культуру нового времени.

Сама организация культурной жизни общества получила широкий размах, невозможный раньше в маленьких отгороженных друг от друга полисах. В период эллинизма литература и наука получают свой богатый, на широкую ногу поставленный, центр в Александрийском музее. Библиотека этого Музея в Брухейоне имела до 700 тысяч свитков. Здесь не только собирали, но и изучали литературу. Здесь возникла филологическая наука, унаследованная последующими поколениями. Филологическое исследование, систематизация и комментирование греческой литературы — художественной и научной — велись в Александрии систематически. Крупнейшие ученые стояли во главе библиотеки и руководили научной работой: Деметрий Фалерский, Эратосфен, Зенодот, Аристофан, Аристарх, Аполлоний Родосский, Каллимах. Со II в. с Александрийским музеем соперничала Пергамская библиотека. Значительной библиотекой владел Персей македонский; Лукулл присвоил библиотеку царей Понта. Из слов Полибия (XII, 27) можно заключить, что библиотеки существовали во всех значительных городах.

Греческие игры и празднества, греческие гимнасии, школы, театр получают широкое распространение в странах Востока и становятся важным фактором не только эллинизации Востока, но и ориентализации Запада. Громадное значение имело при этом возникновение общегреческого языка (на базе аттического диалекта), постепенно вытеснившего из литературного языка местные диалекты; этот общегреческий язык, которого не могли подавить аттицисты, стремившиеся возродить и сохранить в литературе классические формы аттического наречия, стал языком образованных слоев общества не только в Греции, но и в странах Востока, и не только в эпоху эллинизма, но и во времена Римской империи, когда общегреческий язык (κοινή) распространяется и на Западе. На нем написаны перевод еврейской библии и вся раннехристианская литература, обращавшаяся к народным массам Римской империи, а через литературу многие термины и образы проникли во все европейские языки. Общность языка была одним из весьма действенных способов «смешения жизней, быта и нравов».

Вместе с греческим языком к народам Востока проникают и греческие литературные жанры. В эллинистический период написана вошедшая в Ветхий завет эротическая «Песнь песней» (в ней встречается греческое слово apirjon=φορειον, носилки). Но особенно много произведений эллинистического типа написано евреями на греческом языке. У Евсевия (Praep. ev. IX, 20; 24; 27) сохранилось три отрывка из написанной на греческом языке гекзаметрами эпической поэмы «О Иерусалиме» Филона, жившего во II в. до н. э. Поэму о Сихеме около того же времени написал Феодот (Eus., Praep. ev. IX, 22). О еврейском авторе трагедий Иезекииле (ό Έζεκίηλος ό των ιουδαϊκών τραγωδιών ποιηττς) сообщают Климент Александрийский и Евсевий; последний (Praep. ev. IX, 29) приводит отрывки из его трагедии Έςαγωγη («Исход»). Большое количество иудейских эсхатологических пророчеств включено в «Сивиллины оракулы» (книги III–V считаются в основном еврейскими); обширная греко-еврейская апокалиптическая литература, частично вошедшая в христианский канон Ветхого завета, сыграла, надо полагать, немалую роль в разработке эсхатологических и мессианистских мотивов не только у евреев, но и у других народов эллинистического мира. Армянский царь Артавазд писал трагедии. Творения Манефона и Бероса на греческом языке впервые ознакомили греческий мир с историей Египта и Вавилона. Многочисленные не дошедшие до нас историки, которых цитирует Иосиф Флавий («Против Апиона»), несомненно, содействовали взаимному ознакомлению народов Востока и Запада. V Наконец, как известно, греческая литература эллинистического периода послужила исходным пунктом для создания римской литературы.

Но содержание эллинистической художественной литературы существенным образом изменилось. Наряду со старыми литературными жанрами, которые имели своих представителей и в эллинистический период, преимущественно в самой Греции появляются новые жанры, соответствовавшие изменившимся общественным настроениям и художественным вкусам.

Идеология античности классического периода тысячами нитей была связана — особенно в демократических городах — с общественной жизнью полиса. Кризис полиса, возникновение монархий, фактически упразднивших общественную жизнь в крупнейших центрах эллинистического мира, лишили греческую литературу взрастившей ее почвы. Действенная, полнокровная, насыщенная политическим содержанием комедия Аристофана уступила место более изящной, но менее содержательной бытовой комедии. Страстное политическое красноречие естественно заглохло за отсутствием применения и сменилось напыщенным «азианским» красноречием и надуманными энкомиями, славословиями в честь тех или иных царей и их приближенных. Общественные мотивы, дающие тон и направление греческой художественной литературе классического времени, все больше вытесняются мотивами личными, индивидуальными, грандиозное, величественное — будничным, мелким, глубокое проникновение в жизнь общества и общественного человека — поверхностными, хотя и точными наблюдениями и описаниями. Так возникают новые типы литературных произведений — эпиграммы, идиллии, жанровые сценки, небольшие элегии, любовная лирика.

Чем менее содержательна становилась поэзия, тем более изысканной, изощренной, причудливой становилась ее форма. Александрийская поэзия (названная так условно, ибо она созидалась не только в Александрии) дала наиболее совершенные образцы формального мастерства, вылощенности, тщательности отделки, за которой чувствуется не столько поэтическое вдохновение, сколько ученость; эта салонная поэзия рассчитана на узкий круг читателей, способных оценить кропотливую работу, произведенную ученым-поэтом, его изыскания в области мифологии, фольклора, древней поэзии, греческого языка. В этом отношении характерны сами названия некоторых поэтических произведений того времени — «Феномены» Арата (изящное стихотворное изложение астрономических и метеорологических знаний) или Αίτια («Причины») Каллимаха.

Не только возникают новые жанры — эпиграмма, идиллия, мим, любовная элегия, но и старые жанры продолжающиеся в эллинистический период, меняют свой характер. Театральные представления становятся более пышными, зрелищно занимательными, но исчезает глубокое идейное содержание трагедий классического периода. Эпос Аполлония Родосского «Аргонавтика», сухой и скорее похожий на ученый трактат, становится живым и ярким только в обрисовке любовной страсти Медеи. Этот двойственный характер эпоса Аполлония типичен для эллинистической литературы вообще: традиции классической эпохи не имеют почвы под собой и создают мертвые, рассудочные произведения; яркой и сочной александрийская поэзия становится только тогда, когда она переходит к изображению интимных, хотя и неглубоких переживаний среднего человека, его житейских утех и невзгод, любовных эпизодов. Реализм этих зарисовок, как это видно по «Мимиямбам» Герода, неглубок, он не проникает в существо изображаемого предмета, явления, чувства; это — изящные, порой остроумные, меткие, но поверхностные поэтические безделушки.

Искусство Греции классического периода было порождением нормального и неповторимого детства человеческого общества. Эллинистическая литература и не могла быть поэтому прямым продолжением классической литературы; поскольку она пыталась стать таким продолжением, она оказалась безжизненной и была справедливо забыта.

Эллинистическая литература могла дать и дала новые поэтические произведения и целые жанры, интересные в своем роде. Формальное мастерство и безыдейность, изящество и отсутствие общественной направленности, интерес к природе, к отдельному человеку и равнодушие к общечеловеческим задачам и философским проблемам — таковы специфические черты эллинистической художественной литературы, отражающие новый этап в истории античного рабовладельческого общества.

Комедии Менандра обладают рядом достоинств, благодаря которым они завоевали прочное место в греческом и римском театре и оказали влияние на драматургию нового времени. Но они — не продолжение классической комедии, а новое явление в литературе и драматическом искусстве. Это комедии нравов, написанные живо, остроумно, занимательно; но сюжеты их банальны, действующие лица ничем не выделяются из среды рядовых, более или менее состоятельных горожан, к уровню которых приспособляется и мораль пьесы, преподносимая часто в привлекательной и подчас хорошо отточенной форме.

Подавляющее большинство произведений эллинистической художественной литературы не дошло до нас. Ее знают главным образом по незначительным фрагментам и по римским подражаниям и переработкам. Поэтому приходится делать оговорки и не отваживаться на слишком категорические утверждения при оценке творчества отдельных писателей. Но общий характер этой литературы в целом свидетельствует о том, что в ее достоинствах и пороках отразились общие закономерности исторического развития эллинистических стран.

Те же закономерности сказались, хотя и не столь отчетливо, и в греческом изобразительном искусстве эллинистического периода. Ряд изменений в нем был вызван непосредственно политическими условиями и социальными отношениями. Установление монархий имело последствием появление нового типа зданий, — царских дворцов, неизвестных ранее грекам. Политика основания и постройки новых городов, в том числе столиц, получила свое прямое выражение в эллинистическом градостроительстве, в планировке городов и их архитектурном оформлении. Строительство рыночных площадей, торговых рядов, портиков, сложных архитектурных ансамблей придавало новый облик эллинистическим городам. Создание таких грандиозных по тому времени сооружений, как Фаросский маяк, Родосский колосс, громадный корабль «Сиракузия», означало разрешение сложных и трудных технических задач и вместе с тем свидетельствовало о размахе строительства, который был невозможен в рамках обычного полиса классической эпохи.

Рост богатств отдельных лиц создавал условия для роскошного украшения частных жилищ; появляется стремление к декоративности, пышности. Прежние ордеры — дорический и ионийский — теряют свое конструктивное значение; вместе с тем все больше места в архитектуре начинает занимать коринфский ордер. Появляется перистильный дом, внутренность его украшается живописью и мозаикой, принимающими все более декоративный характер.

В области пластики в первое время эллинистическое искусство является прямым продолжением классического. Но уже с середины III в. дают себя знать новые задачи и требования, выдвигаемые изменившимися общественными условиями жизни. В классический период искусство было по своему характеру общественным служением. В эллинистическое время оно перестает отражать интересы, чувства, вкусы гражданина полиса и обращается ко всей «ойкумене»; вместе с тем оно теряет свой прежний демократический (в античном значении этого понятия) характер. Тематику искусства диктуют интересы и вкусы царского двора, богатых рабовладельцев и царских сановников. Величавое спокойствие пластического классического искусства сменяется патетически приподнятыми настроениями, изощренностью и мастерством в передаче индивидуального личного.

В общей характеристике эллинистического пластического искусства можно установить ряд таких черт, которые типичны и для эллинистической литературы. Чем была в художественной литературе александрийская поэзия, тем была в искусстве пергамская школа. Знаменитые фигуры галатских воинов, фриз монументального пергамского алтаря с их изумительным совершенством формы и глубиной передачи пафоса борьбы свидетельствуют не только о высоком мастерстве, но и об искусственности, нарочитости, можно сказать, учености выдающихся творцов произведений искусства III–II вв.; в этом отношении они близки к Каллимаху. Искусство рассчитано на знатока, способного понять и оценить тонкое мастерство формы, правильно истолковать воплощенные в художественной форме образы. Поэтому в пергамской и в родственных ей александрийской, родосской и других школах, особенно к концу эллинистического периода, символика сочетается с почти анатомическим натурализмом. Таковы скульптурная группа «Лаокоон» или ватиканская фигура реки Нила.

Интерес к личному, к переживаниям отдельного человека, утратившего прочную связь с коллективом, сказывается, как и в литературе, в появлении и быстром развитии жанрового искусства, портретной скульптуры и живописи. Мимиямбы Герода и идиллии Феокрита находят свое соответствие в изобразительном искусстве. Эротические и бытовые сценки, мифологические юморески при всей остроте наблюдательности, грациозности исполнения служат лишь развлекательным и декоративным целям.

Мифология занимает по-прежнему много места в искусстве. Но и боги изменили свою природу, и отношение к ним стало иным. Старые боги в условиях кризиса полиса потеряли свое значение, и художники, создавая образы богов, стремятся разрешить не религиозную, а художественную и психологическую задачи. Эллинистические боги не рассчитаны на религиозное благоговение зрителя, в них сказывается скорее стремление передать совершенство человеческого тела и выражение человеческих чувств и страстей.

Не только литература и искусство изменили свое содержание и создали новые формы; резкие изменения произошли в чисто идеологической сфере — в философии и религии.

Образование эллинистических монархий означало не только упадок старого уклада жизни, но и возникновение нового. Появляются обширные рынки, устанавливаются далекие связи и взаимоотношения не только с эллинами, но и с «варварами», специализируется ремесло, совершенствуется техника. Но углубление классовых противоречий, обострение классовой борьбы создавало атмосферу неуверенности и в среде господствующего класса. Ничто не могло заменить утраченную политическую свободу и автаркию того времени, когда каждый человек (конечно, свободный) сознавал себя прежде всего гражданином, когда «политическое государство, как политическое государство, является действительно единственным содержанием жизни и воления граждан».[208] Бывший гражданин греческого полиса отныне и политически и экономически предоставлен самому себе; его судьба зависит от внешних сил, над которыми он не властен: от прихоти «тирана», от стихии рынка, от политики, которая творится без его участия и даже ведома. Неудивительно, что в этих условиях философ стремится замкнуться в себе, решать прежде всего вопросы личные — вопросы морали, цели и смысла жизни, все больше отходит от общефилософских проблем, чтобы дать себе и своим последователям утешение, моральную поддержку, внутреннюю устойчивость взамен утраченной твердой опоры в полисе.

Этим изменением направленности философских учений отчасти объясняется пренебрежение к натурфилософии со стороны большинства послеаристотелевских философов. Естественнонаучная база благодаря обогащенному опыту расширилась, но естественные науки стали самостоятельной отраслью, которая не пыталась делать философские обобщения и в которой, с другой стороны, философы не видели больше живительного источника для своих теоретических построений. Гениальные догадки и научные открытия глохли, забывались и даже встречали враждебный отпор. По поводу гениальной астрономической теории Аристарха Самосского, предвосхитившей коперникову систему мира, знаменитый философ-стоик Клеант, по словам Плутарха (de facie in luna VI, 3), заявлял, что его следует притянусь к суду, за то что он пытается «сдвинуть с места очаг вселенной, утверждая, что небо неподвижно, а земля движется по эллипсу, вращаясь вместе с тем вокруг своей оси». Принцип парового двигателя был дан в зародыше в героновом фонтане, но дальше занимательной игрушки изобретатель не пошел; ни производство того времени, ни философия не имели нужды в расширении научного кругозора. Изобретение солнечных часов Анаксимандром некогда рассматривалось им самим и позднейшими философами как существенная составная часть его философских изысканий; между тем огромные естественнонаучные достижения ближайшего преемника Аристотеля, Теофраста, не были освоены философией, даже его собственной. Для Аристотеля наука неотделима от философии, целью его поразительных по масштабу и объему исследований были философские обобщения. Созданные под его руководством 158 трактатов о государственном устройстве отдельных греческих полисов (и к ним «варварские установления» в четырех книгах) послужили лишь материалом для его «Политики». Чтобы создать свою «Поэтику», Аристотель собрал и систематизировал протоколы мусических состязаний, списки победителей на пифийских играх и многое другое. Но уже Теофраст, неутомимый исследователь и ученый, всецело преданный науке, выдвигает для философа идеал созерцательной жизни; «разумение» (наука), говорит он, «относится к мудрости, как преданные рабы к своим господам; эти делают все, что требуется в доме, чтобы господа имели досуг для своих дел свободных людей; разумение приводит в порядок практику, чтобы мудрость имела досуг для созерцания наиболее возвышенного».

Общий подъем экономики в первый период эллинизма отразился и на философских концепциях. Материалистическая философия, по существу наиболее жизненная, достигла в начальный период эллинизма блестящего расцвета в учении Эпикура, вдохновившем впоследствии гениальную поэму Лукреция. Вообще материалистическая философия прокладывала себе путь вопреки всем идеалистическим искажениям действительности и богословской этической направленности эллинистическо-римской философии. Материалистическая физика вошла в систему философии стоиков, и даже в платоновской школе появляются элементы материализма. Но материализм вне эпикурейской школы носил временный подсобный утилитарный характер, не поднимаясь до характера философской системы; даже в эпикурейской школе он с течением времени был подчинен задаче достижения моральных целей, устройства безмятежной жизни индивидуума.

Традиции классической эпохи продолжались и в эллинистический период, но лишь формально. Академия Платона и Ликей (перипатос) Аристотеля продолжали существовать, но держались они главным образом на великих именах своих основателей, а также благодаря тому, что эти школы имели материальную базу: помещения, библиотеки, денежные средства. Афины продолжали считаться центром философской мысли; еще в римский период философ считал своим долгом посетить Афины и послушать афинских мудрецов. Но философское творчество в Афинах все более иссякало; здесь занимались главным образом комментированием великих философов классической эпохи.

Постепенно первое место занимает новая философская школа стоиков, которая, выдвинув вначале ряд интересных и плодотворных идей, все больше стала уделять внимании вопросам морали и богословия. В конце концов уже в римский период многочисленные философские течения сливаются в школе неоплатоников; «философия этих последних есть не что иное, как фантастическое сочетание стоического, эпикурейского и скептического учения с содержанием философии Платона и Аристотеля».[209] Неоплатоновская философия уже непосредственно примыкает к христианству и сливается с его богословием.

Само занятие философией все больше превращается в промысел. Более видные философы подвизаются при дворах властителей: стоик Персей — у Антигона; боспорец, тоже стоик, Сфер —· у спартанского царя Клеомена, скептик Гекатей — у Птолемея Лага; академик Панарет получал 12 талантов в год от Птолемея Эвергета; Геракл ид улаживал дипломатические дела Птолемея Филометора; Кратер занимал видное место при пергамском дворе. Также и в Риме философ Метродор был воспитателем детей Эмилия Павла; Тиберий Гракх держал при себе философа стоика Блоссия; Панэтий был близок к Сципиону; Диодор был в близких отношениях с Цицероном, Антиох — с Лукуллом, Филодем — с Пизоном и т. д. Это свидетельствует о возросшей роли философии в общественной и частной жизни. Но ее содержание становится иным, чем раньше; возникают новые школы, приходят в упадок старые.

Ближайшие преемники Платона по руководству основанной им Академией: его племянник Спевсипп (347–339 гг.), Ксенократ (339–314 гг.), Полемон (314–276 гг.), Кратет (270 г.) — представляют так называемую «Древнюю академию». Примыкая формально к Платону, его ближайшие ученики и преемники развивали не стройную идеалистическую систему, представленную в диалогах Платона периода его расцвета, а преимущественно пифагорейские элементы и мистические фантазии его старческих произведений («Тимей», «Законы»); элементы диалектики Платона оставались в пренебрежении. С другой стороны, представители Академии должны были вносить существенные коррективы в последовательный идеализм Платона. Спевсипп отводит больше места, чем Платон, роли чувственных элементов в процессе познания; он отвергает платоновское учение о тождестве «единого», «блага» и разума и, по выражению Аристотеля, «расширяет сущности», придает известное значение материальному субстрату идей. В период эллинизма Академия все больше отдаляется от Платона, особенно под воздействием аристотелевой критики Платона. «Когда один идеалист, — пишет Ленин, — критикует основы идеализма другого идеалиста, от этого всегда выигрывает материализм».[210] Понятно, академики не могли стать материалистами, и на расшатанном фундаменте платоновского идеализма нельзя было построить положительную систему. Академики пытались склеить мировоззрение из элементов учений других школ. Про Аркесилая, который считается основателем Средней или Новой академии, стоик Аристон, пародируя стих Гомера (Il. VI 181), сказал, что он «спереди Платон, сзади Пиррон, посредине Диодор» (Sext., Pyrrh. I, 234). Изверившись в философской системе основоположника школы, но не приемля и материализма, Новая академия в лице Аркесилая и особенно Карнеада обратилась к скептицизму, возведя его в систему.

Так же мало продолжали дело своего учителя перипатетики. Они вообще занимались больше специальными дисциплинами, чем философией. Ближайший преемник Аристотеля, Теофраст, один из величайших естествоиспытателей древности, был основоположником научной ботаники; Аристоксен был специалистом в области теории музыки; Стратон получил в древности прозвание физика. Изучение специальных., преимущественно естественнонаучных дисциплин отвлекало перипатетиков от чисто философских проблем, они занимались в лучшем случае комментированием произведений Аристотеля; но со временем и этот долг по отношению к основоположнику школы был забыт, и сами произведения Аристотеля стали редкостью.

Занятие естественными науками, особенно в тех широких масштабах, в каких оно велось еще при жизни Аристотеля, порождало у первых перипатетиков материалистические идеи и методы исследования. Так, Дикеарх (около 320 г.) утверждал, что «нет вообще никакого духа, а это — пустое и бессодержательное слово для обозначения животных и живых существ; ни в человеке, ни в звере нет духа или души; вся та сила, благодаря которой мы действуем и чувствуем, разлита равномерно повсюду во всех живых телах и неотделима от тела» (Сiс., Tusc. I, 21). Глубже и в более общем виде эту мысль развивает «Физик» Стратон (глава школы с 287 г.). По Стратопу, «вся божественная сила заключается в природе, которая содержит причины возникновения, роста и уменьшения, но лишена всякого чувства и формы» (Сiс., de deor. nat. I, 35).

Для космогонии Стратон не прибегал к вмешательству богов: «все, что есть или происходит, произошло или происходит благодаря естественным силам тяжести и движения» (Сiс., Acad. II, 38). Сама мысль есть движение; «мыслящий находится в постоянном движении, как и видящий, слышащий, обоняющий, ибо мышление — деятельность разума (διανοίας), как видение — зрения»; «очевидно, причин движения (мысли) очень много, так как, с одной стороны, душа сама по себе движется в процессе мышления, а с другой стороны, она получает толчок к движению со стороны чувств» (Simpl., Phys. fr. 225n).

Своими достижениями в специальных областях знания перипатетики Теофраст, Дикеарх, Аристоксен и другие обязаны еще личному гению Аристотеля, который наметил планы их работ, организовал научное исследование. Такие произведения, как «Жизнь Эллады» (история культуры) Дикеарха, его же «Описание земли»; исторические труды Теофраста, вполне достойного ученика Аристотеля («Законодательства» в 24 книгах, «Учения физиков» — история естествознания), не только были инспирированы Аристотелем, но в значительной мере им направлены и подготовлены. После смерти Аристотеля размах исследовательской работы резко уменьшается и великолепные традиции школы забываются. После Стратона перипатетики не только не дают уже ничего нового, но не в состоянии даже сохранить аристотелево наследие. «Ученик его (Стратона) Ликон, хоть и обильный речами, по сути дела более скуден. Гармоничен и изящен Аристон; но в нем не было того величия, которое требуется от крупного философа; он писал, правда, много и со вкусом, но речь его, не знаю почему, не внушает уважения. Обойду молчанием многих, в том числе ученого и приятного человека Иеронима, но я уже затрудняюсь назвать его перипатетиком. Критолай пытался подражать древним и он действительно близок к ним по солидности и обилию писаний, но и он не остается на почве традиционных положений. Его слушатель Диодор присоединяет к добродетели (в качестве высшего блага) еще свободу от страдания. Он тоже «свой», но, расходясь (с Аристотелем) в вопросе о высшем благе, он собственно не может быть назван перипатетиком». Так характеризует Цицерон (de fin. V, 13) перипатетиков после Стратона. С течением времени они вовсе отходят от философских проблем, отдавая свое внимание главным образом историко-литературным вопросам, филологии, грамматике. Со II в. до н. э. самый термин «перипатетик» обозначал скорее литературоведа и биографа, чем философа. Заслугой позднейших перипатетиков перед философией является научная систематизация, критическое издание и комментирование сочинений Аристотеля и Теофраста. Работа эта, начатая Андроником в I в. до н. э., продолжалась в течение последующих столетий.

Старые афинские школы, таким образом, в период эллинизма пришли в упадок. Большой успех выпал на долю двух новых школ, возникших в начальный период эллинизма — эпикурейской и стоической.