Время и книги (сборник)

«Да, моя дорогая, это правда: у тети Джейн по разным причинам были не такие утонченные манеры, какие ей следовало иметь при ее таланте; живи она пятьдесят лет спустя, она бы больше пришлась ко двору. Семья была небогата, а происхождение людей, с которыми они преимущественно общались, было далеко не высоким, – короче говоря, весьма заурядным. Они, конечно, превосходили окружение по умственному развитию и воспитанию, но в манерах оставались на таком же уровне; однако, полагаю, в дальнейшем общение с миссис Найт (она их любила и всегда была к ним добра) послужило оттачиванию их манер, а тетя Джейн была настолько умна, что рассталась со всеми признаками «недостатка вкуса» (если такое выражение допустимо) и научилась вести себя как леди – во всяком случае, в общении с другими. Обе тети (Кассандра и Джейн) воспитывались в полном неведении относительно светского общества и царящих там нравов (я имею в виду манеры, моду и т. д.), и, если бы не женитьба папы, приведшая его в Кент, и не доброта миссис Найт, которая приглашала погостить то одну, то другую сестру, они остались бы, несмотря на весь их ум и добросердечие, значительно ниже стандартов, принятых в хорошем обществе. Прости, если тебе неприятно это читать, я всей душой чувствую твою грусть, но все-таки решила написать правду. А сейчас пора одеваться…

…Любящая тебя сестра

Ф. С. Н.»

Это письмо показывает, что можно иметь у своих ног весь мир и тем не менее не производить никакого впечатления на ближайших родственников.

Стендаль и «Красное и черное»

Невозможно на нескольких предоставленных мне страницах дать вразумительное представление о жизни Анри Бейля, известного миру как Стендаль. О его жизни нужно написать целую книгу, а чтобы она была понятной, придется углубиться в общественную и политическую историю его времени. К счастью, такая книга уже существует, и если читатель «Красного и черного» захочет узнать больше, чем я могу себе позволить, об авторе романа, ему лучше всего прочесть живо написанную и полную реалий того времени недавно вышедшую книгу Мэтью Джозефсона «Стендаль, или Поиски счастья». Я же ограничусь только фактами из жизни писателя.

Стендаль родился в Гренобле в 1783 году, отец его, адвокат, был богатым и влиятельным человеком. Мать, дочь главного городского врача, умерла, когда сыну было семь лет.

В 1789 году началась Французская революция. В 1792 году казнили Людовика XVI и Марию Антуанетту.

Стендаль подробно описал свое детство и отрочество, их интересно изучать, потому что именно тогда он вбил себе в голову предрассудки, которые сохранил до конца жизни. После смерти матери, которую, по его словам, он любил со страстью пылкого любовника, о нем заботились отец и сестра матери. Отец был серьезный, честный человек, тетка – требовательная и благочестивая. Мальчик их ненавидел. Принадлежа к среднему классу, они, однако, симпатизировали аристократии, и революция привела их в смятение. Стендаль уверяет, что у него было несчастное детство, но даже из его слов видно, что особенно жаловаться ему было не на что. Мальчик был умен, любил спорить и создавал взрослым проблемы. Когда террор докатился до Гренобля, отец Стендаля попал в список подозреваемых в сочувствии к роялистам; сам он считал, что этому способствовал его конкурент по фамилии Амар, который мечтал заполучить его практику. «Но Амар, – сказал умный мальчик, – внес тебя в лист, где находятся все те, кто не симпатизирует республике, а ты ведь действительно ей не симпатизируешь». Конечно, так и было, но не очень приятно слышать такое пожилому человеку от собственного сына, когда существует реальная угроза гильотины. Стендаль обвинял отца в скупости, но ему всегда удавалось при желании выпросить у того деньги. Ему запрещали читать некоторые книги, но он все равно их прочел. Такое случается с тысячами тысяч детей во всем мире с начала книгопечатания. Основное недовольство мальчика вызывало то, что ему не разрешали свободно общаться с другими детьми, однако жизнь его протекала не так одиноко, как он изображал: у него были две сестры, а на уроках с его наставником – иезуитским священником – присутствовали и другие мальчики. На самом деле Стендаля воспитывали точно так же, как и остальных детей из зажиточного среднего класса того времени. Как все дети, он видел в обычных ограничениях жестокую тиранию, и когда его засаживали за уроки и не разрешали делать то, что ему хотелось, считал себя жертвой чудовищной жестокости.

В этом Стендаль не отличался от большинства детей, но те, вырастая, обычно забывают все плохое. Он же был другим и в пятьдесят три года все еще пестовал старые обиды. Из-за ненависти к воспитателю-иезуиту он стал ярым антиклерикалом и до конца жизни не мог поверить, что религиозный человек может быть искренним. Его отец и тетка были преданными роялистами, и потому он стал страстным республиканцем. Но в одиннадцатилетнем возрасте, отправившись вечером тайно на революционный митинг, он испытал нечто вроде шока. Рабочие оказались сборищем грязных, дурно пахнущих и неграмотных людей. «Короче говоря, – писал Стендаль, – каким я был тогда, таким и остался. Я люблю простых людей, ненавижу их угнетателей, но жить среди них было бы для меня постоянной мукой… У меня были раньше и остались теперь в высшей степени аристократические вкусы; я готов сделать все для народного счастья, но скорее соглашусь проводить ежемесячно две недели в тюрьме, чем жить с лавочниками». Нельзя не улыбнуться при мысли о том, как этот взгляд типичен для бунтарски настроенных молодых людей, которых часто встречаешь в гостиных богачей.

Стендалю было шестнадцать, когда он впервые приехал в Париж. Отец дал ему рекомендательное письмо к своему родственнику месье Дарю, двое сыновей которого работали в Военном министерстве. Пьер, старший, возглавлял там отдел и вскоре назначил молодого кузена одним из своих многочисленных секретарей. Когда Наполеон начал вторую итальянскую кампанию, братья Дарю отправились с ним, а вскоре и Стендаль присоединился к ним в Милане. После нескольких месяцев его работы в канцелярии Пьер Дарю направил Стендаля в драгунский полк, но тот, наслаждаясь веселой жизнью в Милане, не торопился на новое место службы и, пользуясь отсутствием Дарю, уговорил некоего генерала Мишо взять его к себе адъютантом. Вернувшись, Пьер Дарю потребовал, чтобы Стендаль ехал в свой полк, тот под разными предлогами уклонялся от этого шесть месяцев, а когда наконец добрался до полка, то нашел жизнь там безумно скучной и, сказавшись больным, получил разрешение уйти в отставку. В военных действиях он не участвовал, что не мешало ему в последующие годы хвастаться якобы проявленной в бою удалью; действительно, в 1804 году он сам написал на себя характеристику (ее подписал генерал Мишо), где подтверждал проявленное им мужество в сражениях, в которых – и это доказано – он просто не мог участвовать.

Стендаль вернулся в Париж, где жил на небольшое, но вполне достаточное для жизни пособие, выплачиваемое отцом. У него были две цели. Первая – стать величайшим драматическим поэтом века. Он изучал руководство по драматургии и почти каждый день ходил в театр. В дневник он заносил названия всех увиденных пьес и свое мнение о них. И еще постоянно сообщал, какие бы изменения внес в ту или иную пьесу, если бы был ее автором. У него самого не было замыслов, и поэт он был никакой. Его вторая цель – стать великим любовником. Но тут природа не слишком щедро его одарила: некрасивый, маленького роста, полноватый юнец с крупным туловищем, короткими ногами и большой головой с густой шапкой черных волос; губы тонкие, нос массивный и выступающий вперед; однако карие глаза горели жадным огнем, ступни и руки были изя щными, а кожа нежной, как у женщины. Стендаль с гордостью говорил, что от шпаги его кожа на руке покрывается волдырями. Кроме того, он был робок и неуклюж. Благодаря кузену Марциалу Дарю, младшему брату Пьера, он мог регулярно посещать гостиные тех дам, чьи мужья разбогатели в революцию, но от робости не мог вымолвить ни слова. В голове у него рождались умные мысли, но ему не хватало храбрости произнести их вслух. Это мешало его успеху. Стендаль страдал из-за своего провинциального акцента и, возможно, чтобы избавиться от него, поступил в театральную школу. Там он познакомился с актрисой Мелани Гилберт, которая была старше его на два или три года, и после небольшого колебания решил в нее влюбиться. Колебался он частично из-за того, что не был уверен, равна ли она ему величием души, а частично из-за подозрений, что актриса больна венерической болезнью. Успокоив себя по обоим пунктам, он последовал за ней в Марсель, где ее ждали в театре, и там несколько месяцев работал в оптовой бакалейной лавке. В конце концов Стендаль пришел к выводу, что ни духовно, ни интеллектуально Мелани не является женщиной его мечты, и почувствовал большое облегчение, когда нужда в деньгах заставила ее вернуться в Париж.

У меня нет возможности рассказывать обо всех любовных историях Стендаля, остановлюсь лишь на двух или трех, проливающих свет на его характер. Он был озабочен сексуальными проблемами, однако не отличался особенной чувственностью; на самом деле, пока не обнаружились довольно откровенные письма одной из его поздних любовниц, подозревали, что он сексуально холоден. Его страсти являлись порождением ума, победа над женщиной тешила его тщеславие. Несмотря на высокопарные фразы, нет никаких свидетельств, что он мог быть нежным. Стендаль искренен, когда признает, что большинство его любовных связей были несчастны, и нетрудно догадаться почему. Ему мешала нерешительность. Как-то в Италии он спросил одного офицера, как надо себя вести, чтобы добиться женской «благосклонности», и торжественно записал полученный совет. Он вел атаку на женщин по всем правилам – точно так же как по всем правилам пытался писать пьесы; чувствовал себя оскорбленным, когда видел, что его находят смешным, и удивлялся, когда распознавали его неискренность. Хоть он и был умен, ему никогда не приходило в голову, что женщины лучше понимают язык сердца, а язык рассудка их не трогает. Он думал достичь хитростями и уловками того, что уступает только чувству. Спустя несколько месяцев после отъезда Мелани Гилберт Стендаль вернулся в Париж; благодаря влиянию Пьера Дарю он получил место в интендантстве и был направлен в Брауншвейг. Оставив мечту стать великим драматургом, он принял решение сделать карьеру чиновника. Он видел себя бароном Империи, кавалером ордена Почетного легиона и, наконец, главой департамента с огромным окладом. Хотя он был страстным республиканцем и видел в Наполеоне тирана, укравшего у Франции свободу, он, однако, написал отцу письмо с просьбой купить ему титул. Прибавив к фамилии частицу де, он стал зваться Анри де Бейль. Впрочем, он был компетентным и находчивым администратором, и в 1810 году, получив повышение, был отозван в Париж, где работал в канцелярии, располагавшейся в прекрасных апартаментах Дома инвалидов. Он купил кабриолет, завел пару лошадей, кучера и лакея. Поселил у себя хористку, но этого показалось ему недостаточно; он чувствовал необходимость в любовнице, которую мог любить и чье положение способствовало бы его весу в обществе. Александрин Дарю, по его мнению, подходила по всем статьям. Красавица жена Пьера Дарю, с недавних пор графа, была значительно моложе мужа, от которого родила четверых детей. Нет никаких свидетельств того, что Стендаля в его намерении останавливали доброта и долготерпение в обращении с ним кузена Пьера и мысль о том, что неразумно и неблагородно соблазнять жену человека, от которого зависели его продвижение по службе и карьера. Благодарность – неведомая ему добродетель.

Стендаль начал осаду, подключив весь арсенал любовных уловок, но проклятая робость, с которой ему никак не удавалось совладать, мешала. Он был поочередно то весел, то печален, то игрив, то холоден, то страстен, то равнодушен, но ничто не помогало: понять, любит или нет его графиня, было невозможно. Было унизительно подозревать, что за его спиной она смеялась над его нерешительностью. Наконец он рассказал одному старому другу о своих сомнениях, прося совета, какую избрать тактику. Они обсудили проблему со всех сторон. Друг задавал вопросы, Стендаль отвечал, а друг записывал ответы. Мэтью Джозефсон приводит ответы на вопрос: «В чем преимущества соблазнения мадам де Б.?» (Под мадам де Б. подразумевалась графиня Дарю.) «Вот они: он будет следовать наклонностям своего характера; для него это большое социальное продвижение; он продолжит изучение человеческих страстей; его честь и гордость будут удовлетворены». Примечание к документу сделал сам Стендаль: «Лучший совет. Атака! Атака! Атака!» Совет хорош, но им трудно воспользоваться, если природа наградила вас непреодолимой робостью. Несколько недель спустя его пригласили в Бешевиль, загородный дом Дарю; на следующее утро после бессонной ночи он вознамерился приступить к решительным действиям и надел лучшие брюки в полоску. Графиня Дарю похвалила их, когда они гуляли по саду, а сзади, метрах в двадцати, шли ее подруга, мать и дети. Так они ходили взад-вперед, и Стендаль, дрожащий, но полный решимости, наметил место, названное им А в отличие от В, где они в тот момент находились, и дал себе клятву открыться там графине или покончить с собой. Когда они подошли к означенному месту он заговорил, схватил ее руку и пытался ее поцеловать. Стендаль сказал, что любит ее уже восемнадцать месяцев, испробовал все – старался скрыть свое чувство, избегал ее, но больше не может терпеть эту муку. Графиня мягко ответила, что не испытывает к нему никаких чувств, кроме дружеских, и не хочет быть неверной супругой. Она позвала остальных присоединиться к ним. Стендаль проиграл то, что назвал «битвой при Бешевиле». Можно предположить, что его тщеславие пострадало больше, чем сердце.

Спустя два месяца, все еще страдая из-за обманутых надежд, он добился отпуска и уехал в Милан – город, пленивший его еще в первую поездку в Италию. Там десять лет назад его сердце покорила некая Джина Пьетрагруа, любовница его сослуживца; но тогда он был бедным младшим лейтенантом, и она не испытывала к нему никакого интереса. Ему захотелось ее повидать. Ее отец держал магазин, а она, еще совсем юной, вышла замуж за правительственного чиновника. Теперь ей было тридцать четыре года, а ее сыну шестнадцать. Встретившись с ней вновь, Стендаль увидел «высокую и роскошную женщину, в которой по-прежнему было нечто величественное – в глазах, выражении лица, очертании носа. Мне она показалась умнее прежнего, в ней было больше величавости и меньше сладострастной грации». Она действительно была умна, если на скромную зарплату мужа имела квартиру в Милане, загородный дом, держала слуг, экипаж и ложу в «Ла Скала».

Стендаль с горечью сознавал свою некрасивость и, чтобы как-то скрасить внешность, одевался модно и элегантно. Он всегда был склонен к полноте, а от хорошей жизни растолстел еще больше; но у него водились денежки, и одет он был как с картинки. Несомненно, теперь у него было больше шансов понравиться великолепной даме, чем в те времена, когда он был бедным драгуном. Он положил развлечься с ней во время короткого отпуска, но соблазнить ее оказалось труднее, чем он ожидал. Она водила его за нос и только накануне отъезда Стендаля согласилась рано утром принять его у себя. Не самое лучшее время для любовных утех. В тот день он написал в дневнике: «21 сентября, в половине двенадцатого, я одержал долгожданную победу». Это число он также написал на своих подтяжках. На нем были те же полосатые брюки, что и в день объяснения с графиней Дарю.

В 1812 году Стендаль, уговорив с большим трудом графа Дарю помочь ему сменить теплое местечко в Париже на активную службу в интендантстве, последовал за Наполеоном и его армией в злополучный поход в Россию и при отступлении из Москвы проявил себя хладнокровным, деятельным и храбрым офицером. В 1814 году император отрекся от престола, и служебная карьера Стендаля закончилась. По его словам, он отказался от предложенных ему важных постов, предпочтя изгнание службе Бурбонам, но факты говорят другое: он присягнул королю и сделал попытку вернуться на государственную службу. Ничего из этого не вышло, и он вернулся в Милан. У него по-прежнему хватало денег на хорошую квартиру, и в оперу он ездил, как хотел, часто; но все же у него не было того ранга, положения и наличных денег, как в былые дни. Джина держалась с ним холодно. Она сказала, что ее муж, узнав о его приезде, испытал прилив ревности, да и у остальных ее поклонников его возвращение вызвало подозрение. Джина умоляла Стендаля покинуть Милан. Было ясно, она решила с ним расстаться, но ее поведение еще больше разожгло его страсть, и наконец он решил, что есть только один способ вернуть ее любовь. Набрав три тысячи франков, Стендаль передал деньги Джине. Они отправились в Венецию в сопровождении матери Джины, ее сына и пожилого банкира. Для соблюдения благопристойности Джина настояла, чтобы Стендаль жил в другой гостинице, и к его досаде, банкир всякий раз присоединялся, когда они с Джиной обедали вдвоем. Стендаль не видел никакой необходимости в его присутствии. Вот отрывок из его дневника, написанный по-английски: «Она считает, что сделала мне большое одолжение, согласившись ехать в Венецию. Какой я дурак, что дал ей три тысячи франков на это путешествие». И десять дней спустя: «Я переспал с ней… но она подняла вопрос о наших финансовых договоренностях. Вчера утром все иллюзии рассеялись. Политическая деятельность убила во мне чувственность, направив всю нервную энергию в мозг».

16 июня 1815 года Наполеон потерпел поражение при Ватерлоо.

Осенью вся компания вернулась в Милан. Джина заставила Стендаля снять квартиру в отдаленном районе. Когда она назначала любовное свидание, он ехал туда темным вечером, по дороге для конспирации несколько раз менял экипаж, а в квартиру его впускала горничная. Однако горничная, поссорившись с хозяйкой или подкупленная Бейлем, сделала неожиданное признание: муж госпожи совсем не ревнив, а вся эта таинственность делается для того, чтобы месье Бейль не встретился с соперником или, точнее сказать, с одним из соперников, потому что их было много, и горничная согласилась это доказать. На следующий день она спрятала его в чуланчике, примыкающем к будуару Джины, и оттуда «он увидел в замочную скважину собственными глазами, как ему изменяют всего в трех футах от места, где он скрывался». «Думаете, я выскочил из чулана, чтобы пронзить кинжалом обоих? Ничего подобного, – пишет Бейль. – Темный чулан я покинул так же тихо, как и вошел, и, думая о забавной стороне этого приключения, смеялся про себя; одновременно я испытывал глубокое презрение к этой даме и радость от того, что наконец обрету свободу».

В 1821 году австрийская полиция потребовала от Стендаля покинуть Милан под предлогом его связи с итальянскими патриотами. Он обосновался в Париже и в течение следующих девяти лет по большей части жил там. За это время у него были одна или две довольно скучных любовных связи. Он посещал салоны, где ценились умные беседы. Стендаль уже не был робким юнцом, он стал остроумным, ироничным собеседником, лучше всего чувствующим себя в обществе восьми – десяти человек, но, как многие златоусты, обычно не давал говорить другим. Ему нравилось диктовать свои законы, и он не скрывал презрения к тем, кто не соглашался с ним. В своем стремлении шокировать окружающих Стендаль без стеснения сквернословил, и светские, острые на язык критики уверяли, что ради забавы или провокации он из кожи вон лезет, чтобы выдавить из себя очередную остроту.

Но вот разразилась революция 1830 года. Карл Х отправился в изгнание, а на трон сел Луи Филипп. К этому времени Стендаль истратил то немногое, что оставил ему отец, а его литературные опыты – ведь он вернулся к мысли стать известным писателем – не принесли ему ни денег, ни славы. Его эссе «О любви» было опубликовано в 1822 году, но за одиннадцать лет продали только семнадцать экземпляров. Тщетно пытался он поступить на государственную службу, и только со сменой режима его назначили сотрудником консульства в Триесте, но из-за либеральных симпатий Стендаля австрийские власти не согласились на его кандидатуру, и его перевели в Чевитавеккья в Папском государстве.

К своим обязанностям Стендаль относился легкомысленно и при каждом удобном случае отправлялся в увеселительные поездки. Он был заядлый турист и обожал осматривать достопримечательности. В Риме он обзавелся друзьями, которые носили его на руках. В Чивитавеккью ему было скучно и одиноко, и в пятьдесят один год Стендаль сделал предложение молодой девушке, дочери его прачки и мелкого служащего консульства. К огорчению Стендаля, ему отказали. В 1836 году он уговорил посланника дать ему небольшое поручение, которое позволило бы три года жить в Париже, с тем чтобы кто-нибудь другой исполнял тем временем его обязанности. Тогда он был уже очень тучным человеком, с красным лицом и длинными крашеными бакенбардами; лысину он скрывал под большим багрово-коричневым париком. Одевался Стендаль по последнему крику моды, как молодой человек, и страшно обижался, если делали замечания по поводу покроя его пиджака или брюк. Он по-прежнему заводил романы, но с меньшим успехом; по-прежнему посещал салоны и витийствовал. Наконец пришло время возвращаться в Чивитавеккью, и там спустя два года с ним случился удар. Выздоровев, Стендаль попросил отпуск, чтобы проконсультироваться со знаменитым врачом в Женеве. Оттуда он поехал в Париж и возобновил прежнюю жизнь. Мартовским днем 1842 года Стендаль был на официальном обеде в Министерстве иностранных дел, а вечером, когда он шел по бульвару, его настиг второй удар. Стендаля отвезли домой, а на следующий день он умер.

Сопоставляя приведенные мною факты, читатель должен заключить, что благодаря превратностям его жизни Стендаль приобрел исключительный и разнообразный опыт, которым может похвастаться не всякий романист. В период великих перемен он сталкивался с самыми разными людьми из всех классов общества, и потому познал человеческую натуру настолько глубоко, насколько позволяли индивидуальные особенности его характера. Ведь даже самый наблюдательный и умный знаток людей может изучить их только через собственную натуру. У Стендаля было много слабых мест. Он обладал и достоинствами: чувствительностью, эмоциональностью, застенчивостью, честностью, талантом, трудолюбием (если была работа), смелостью и исключительной оригинальностью. Он был хорошим другом. Но у него имелась и куча недостатков вроде нелепых предрассудков и недостойных целей. Он был недоверчив (и в то же время легко обманывался), нетерпим, жесток, не очень добросовестен, по-глупому тщеславен, хвастлив, сладострастен без утонченности и развратен без страсти. Но об этих пороках мы знаем только с его слов. Стендаль не был профессиональным писателем, его с трудом можно назвать литератором, но он непрерывно писал, и писал почти всегда о себе. В течение многих лет Стендаль вел дневник, из которого до нас дошли большие куски, и совершенно очевидно, что он никогда не думал о его публикации. Вскоре после пятидесятилетия он написал автобиографию (в 500 страниц), дойдя до семнадцати лет, – вот ее он предназначал для чтения, хотя смерть не оставила ему времени на редактирование. В ней Стендаль иногда изображает себя более влиятельным, чем был на самом деле, и утверждает, что совершал вещи, которые в действительности не совершал, хотя в целом автобиография правдива. Он не щадит себя, и, думаю, немногие прочтут книгу (что нелегко сделать, некоторые главы скучны, есть повторы), не задав себе вопрос, смогли бы они сделать это лучше, если бы, проявив такое же неразумие, раскрыли себя с той же искренностью.

На смерть Стендаля откликнулись только две парижские газеты. Все выглядело так, что его вот-вот забудут, и, возможно, это и случилось бы, если бы не усилия двух старых друзей, которым удалось убедить крупный издательский дом выпустить собрание его основных сочинений. Однако публика, несмотря на две статьи известного критика Сент-Бева[31], осталась равнодушной к произведениям Стендаля, и только следующее поколение проявило серьезный интерес к его книгам. Сам он никогда не сомневался, что час пробьет, и его творчество оценят по заслугам, но думал, что это случится к 1880-му или даже к 1900 году. Многие писатели, встречая пренебрежение современников, утешают себя тем, что потомки признают достоинства их книг, но это бывает нечасто. Потомки, занятые своими делами, невнимательны и, когда дело касается литературы былых времен, склонны читать тех, кто был популярен у своих современников. Редкий случай, когда умерший писатель извлекается из забвения, в котором пребывал в дни своей жизни. В случае со Стендалем один профессор, ничем особенно не знаменитый, на лекциях в Эколь нормаль[32] восторженно хвалил его книги, и так случилось, что среди студентов были умные молодые люди, которые впоследствии сами стали известными людьми. Они прочли рекомендованные произведения и стали фанатичными поклонниками Стендаля, уловив в его сочинениях дух, соответствующий новому времени. Самым талантливым среди молодых людей был Ипполит Тэн[33], и через много лет, став сам прославленным и влиятельным литератором, он написал знаменитую статью, в которой назвал Стендаля величайшим психологом всех времен. С тех пор о писателе написано море литературы, и, по общему мнению, он является одним из трех великих романистов, которых дала миру Франция в девятнадцатом веке.

Его слава зиждется на одном отрывке из эссе «О любви» и на двух романах. Из них наиболее приятно читать «Пармскую обитель», два характера в романе просто пленяют воображение. Описание битвы при Ватерлоо по праву считается великолепным. Но «Красное и черное» – роман более оригинальный и более значительный. Прочитав его, Золя назвал Стендаля отцом натурализма, а Бурже[34] и Андре Жид[35] провозгласили его (неверно) родоначальником психологического романа. Книга действительно порази тельная. Стендаля больше интересовал он сам, нежели окружающие, и в герои романов он всегда выбирал себя. Жульен из «Красного и черного» – тот тип мужчины, каким хотел быть Стендаль. Жульен нравится женщинам и легко добивается их преданной любви – Стендаль отдал бы все, чтобы быть на его месте, но ему не везло с женщинами. Жульен завоевывает их теми же методами, что изобрел романист, но у того они постоянно не срабатывали. Стендаль говорит о своем герое как о блестящем рассказчике, но поступает мудро, не приводя конкретных примеров.

Он награждает Жульена своей хорошей памятью, своей храбростью, своей робостью, своим комплексом неполноценности, своей амбицией, чувствительностью, расчетливостью, тщеславием, обидчивостью, беспринципностью и неблагодарностью. Думаю, ни один автор, наделяя героя своими чертами, не создал такой низкий, презренный, полный ненависти характер.

Любопытно, что за исключением описания битвы при Ватерлоо, где он не был, Стендаль мало использовал в литературе опыт, приобретенный им на службе у Наполеона. А ведь можно предположить, что грандиозные события, свидетелем которых он был, дадут ему тему, и та властно потребует своего воплощения в романе. Как помнит читатель, когда Стендаль хотел написать пьесу, он искал сюжет в других пьесах: похоже, у него не было дара выдумывать истории; сюжет «Красного и черного» он взял из газетного репортажа о процессе, который тогда приковал к себе всеобщее внимание. Я стараюсь не разглашать содержания романов, но в этом случае мне придется по крайней мере намекнуть на сюжет. В основу романа Стендаль положил следующий случай: молодой семинарист, Антуан Берте, был воспитателем в доме месье Мишу, а затем в доме месье де Кордона. Он пытался соблазнить или соблазнил жену первого хозяина и дочь второго. Его уволили. Берте пытался продолжить учебу в семинарии, но его не восстановили из-за плохой репутации. Он вбил себе в голову, что во всех его несчастьях повинно семейство Мишу; из чувства мести он застрелил мадам Мишу прямо в церкви, а затем выстрелил в себя. Его рана оказалась несмертельной, и Берте судили; он старался выгородить себя за счет несчастной женщины, но его приговорили к смертной казни.

Эта отвратительная, грязная история заинтересовала Стендаля; он счел поступок Берте «идеальным преступлением» (un beau crime), реакцией сильной, бунтарской натуры против существующего социального порядка. Повысив статус жертв Жюльена, он пытался придать величия действиям преступника, наградив его к тому же незаурядным умом, силой характера и отвагой – всем тем, чем в значительно меньшей степени обладал несчастный Берте. Но история все равно осталась отвратительной, а Жюльен – низкой личностью. Однако его характер – живой и естественный, и от романа невозможно оторваться. Жюльен – юноша из рабочего класса, разрушающий из зависти и мести жизни тех, кто родился в привилегированной среде, представитель того типа людей, которые встречаются в каждом поколении. Вот как Стендаль описывает Жюльена при первом появлении того на страницах романа: «У этого низкорослого юноши лет восемнадцати-девятнадца-ти, на вид слабосильного, были неправильные, но тонкие черты лица, нос с горбинкой. Когда ничто не беспокоило юношу, в его больших черных глазах видна была работа мысли, виден был огонь, но сейчас они выражали только дикую злобу. Темно-каштановые волосы закрывали ему почти весь лоб, и от этого, когда его что-то раздражало, лицо казалось свирепым… Стройный и гибкий стан юноши свидетельствовал о его ловкости, но не о силе». Не очень привлекательный портрет, но достоверный, ибо не располагает читателя в пользу Жюльена. Обычно герой романа естественным образом завоевывает читательскую симпатию, и Стендаль, взяв в герои негодяя, с самого начала позаботился, чтобы читатель не очень обольщался на его счет. С другой стороны, Жюльен должен вызывать интерес. Нельзя делать его слишком отвратительным, и потому Стендаль смягчает первое описание, несколько раз упоминая, какие красивые у него глаза, стройная фигура и изящные руки. Иногда он прямо называет его красавцем. Но не забывает время от времени привлекать внимание читателя к непонятному беспокойству, вызываемому у людей в присутствии этого юноши, и подозрительности, с какой на него смотрят все за исключением тех, которым как раз и надо быть настороже.

Образ мадам де Реналь, матери детей, которых Жюльен взялся учить, написан великолепно, хотя это задача не из легких. Она прекрасная жена, заботливая мать, добрая женщина, обворожительная, добродетельная, искренняя; и рассказ о ее возрастающей любви к Жюльену с чередованием страхов, колебаний и пламенной страсти написан мастерски. Ее образ – один из самых трогательных в литературе. Портрет аристократки Матильды де ля Моль неубедителен. Стендаль никогда не был своим в светском обществе и не знал, как себя ведут хорошо воспитанные люди. Только парвеню может считать, что особы благородного происхождения постоянно помнят о своей знатности. Жюльен думал, что пренебрежительное высокомерие мадемуазель де ля Моль говорит об аристократизме, но оно просто вульгарно. Ее поведение – сплетение нелепостей.

Стендаль терпеть не мог цветистый стиль, введенный в моду Шатобрианом, теперь этот стиль старательно копировали сотни менее талантливых писателей. Цель Стендаля – передать то, что он хочет сказать, как можно проще и точнее, без всяких ненужных излишеств – риторических украшений или живописного многословия. Он говорил (возможно, не совсем искренне), что, перед тем как писать, прочитывает страницу из римского права, чтобы облагородить язык. Избегал описания пейзажей и прочих украшательств, популярных в его время. Избранный им холодный, четкий, бесстрастный стиль только нагнетает ужас и добавляет интерес к этой захватывающей истории. Я не представляю, как можно лучше, чем это сделал Стендаль, описать жизнь Жюльена в семействе Реналь и в семинарии; однако, когда действие перемещается в Париж и в особняк де ля Моль, лично я отношусь к повествованию скептически. Мне предлагают принять больше неправдоподобных сцен, чем я могу стерпеть, и пытаются заинтересовать тем, что я нахожу бессмысленным. Стендаль старался следовать реалистической традиции, но тогда никто, как бы ни старался, не мог противостоять духовной атмосфере времени. Процветал романтизм. И Стендаль, несмотря на его восхищение здравомыслием и изысканной культурой восемнадцатого века, попал под его влияние. Его восхищали жестокие мужчины итальянского Ренессанса, которых никогда не мучили угрызения совести и которые без колебаний шли на преступления, чтобы добиться желаемого – удовлетворить похоть или отомстить за оскорбление. Он высоко ценил их силу воли, презрение к условностям и свободу духа. Именно из-за романтических пристрастий вторая половина романа так неубедительна.

Стендаль совершает, по моему мнению, огромную ошибку как раз в тот момент, когда Жюльен путем лицемерия, дипломатии и самоограничения почти достигает своей цели. Нам известно, что Жюльен умен и хитер, как лис, а он, рассказывая о себе будущему тестю, предлагает тому написать мадам де Реналь, честной женщине, которую он соблазнил, чтобы она дала ему характеристику. Неужели ему не пришло в голову, что она или ненавидит его за причиненное им зло, и тогда может отомстить, или продолжает его любить, и тогда ей вряд ли понравится, что он женится на другой? Нам известно, что мадам де Реналь честная женщина. Жюльен мог бы предположить, что она, возможно, сочтет своим долгом рассказать об отсутствии у него моральных принципов. Так она и поступает – пишет письмо, где открывает всю правду. И вместо того чтобы все отрицать, объяснив ее поступок местью отвергнутой женщины, он берет пистолет, едет туда, где она живет, и стреляет в нее. Жюльен ничего не объясняет. Он действует импульсивно, а мы знаем, что Стендаль безмерно восхищался импульсивными поступками, проявлениями страсти; но уже в самом начале романа нам показали, что сила Жюльена заключается главным образом в безграничном самоконтроле. Все его страсти, зависть, ненависть, гордыня, тщеславие никогда не брали над ним верх, и сластолюбие, сильнейшая страсть из всех, была, как и у самого Стендаля, не столько порождением страстного желания, сколько удовлетворением тщеславия. В кульминации Жюльен совершает роковой поступок: он выходит из образа.

Стендаль точно следовал истории Антуана Берте, и он, несомненно, собирался следовать ей и дальше – до самого конца; похоже, не заметив, что, во-первых, Жюльен очень отличался от шантажиста, послужившего прототипом, а во-вторых, Берте был убежден, что мадам Мишу уничтожила его шансы на карьеру. Берте нанесли ущерб, Жюльену нет. Если мадам де Реналь разрушила его честолюбивые планы, то ему следовало винить в этом только свою глупость, а ведь он далеко не глуп; и в руках держал, кроме того, козырные карты, которые могли нейтрализовать последствия его непонятной ошибки. Дело в том, что у Стендаля было плохо с воображением, и ему не удалось закончить книгу так, чтобы читатель счел ее правдоподобной. Но, как я уже говорил, нет совершенных романов, что частично связано с естественной неполноценностью формы, а частично – с недостатками тех, кто пишет романы. Тем не менее «Красное и черное» остается одним из самых замечательных романов человечества. Его чтение – уникальный опыт.

Эмили Бронте и «Грозовой перевал»

Патрик Пранти родился в графстве Даун (Северная Ирландия) в 1777 году. Его отец, фермер, имел всего несколько акров земли, на доход с которой должен был кормить семью с десятью детьми, так что Патрик довольно рано пошел работать – сначала ткачом, потом учителем в сельской школе и воспитателем в семье священника. Честолюбивый юноша стремился преуспеть в жизни, и с помощью священника, своего работодателя, ему удалось собрать достаточно денег, чтобы поступить в Кембридж. К этому времени ему исполнилось двадцать пять – многовато для поступления в университет; высокий и крепкий молодой человек был красив и знал об этом. Учась в колледже Св. Иоанна, он сменил свою плебейскую фамилию Пранти на Бронте ( название городка на Сицилии, который вместе с великолепным поместьем был незадолго до того подарен Нельсону Фердинандом IV). По завершении обучения Патрик Бронте был посвящен в духовный сан и, сменив несколько мест, осел в должности викария в Хартшеде. Здесь он женился на Марии Брэнуелл, дочери корнуоллского торговца. У них родились две дочери, Мария и Элизабет. Затем его перевели викарием в другой приход вблизи Бредфорда, где миссис Бронте родила еще четверых детей – Шарлотту, Патрика Брэнуелла, Эмили и Анну. В 1820 году преподобному Патрику Бронте дали собственный приход в йоркширской деревушке Хоуорт с небольшим доходом в 200 фунтов в год; и здесь он, удовлетворив, по-видимому, свои амбиции, оставался до самой смерти. В Ирландию он никогда не ездил и не видел оставленных там родителей, братьев и сестер.

В 1821 году скончалась его жена, и приблизительно через год, после двух или трех попыток снова жениться, он вынудил ее старшую сестру Элизабет Брэнуелл переехать к нему из Пензанса и ухаживать за детьми.

Небольшой каменный дом священника в Хоуорте стоял вблизи церкви на выступе крутого холма, под которым расположилась деревушка. Каменные полы и лестница были холодные и сырые, и мисс Брэнуелл из страха схватить простуду всегда ходила по дому в паттенах[36]. В доме на первом этаже была гостиная, кабинет хозяина, кухня и кладовая, на втором – четыре спальни и холл. Ковры стелили только в гостиной и кабинете, и никаких штор: мистер Бронте боялся пожара. В его кабинете стояли столы из красного дерева и стулья, набитые конским волосом, но остальные комнаты были скудно меблированы. Перед домом и позади него проходили узкие полоски сада, по бокам – кладбище. А вокруг, куда ни бросишь взгляд, одни унылые болота.

Мистер Бронте подолгу бродил по болотистой местности. Он был из тех людей, что избегают общества, и не проводил времени ни с кем, кроме священника из соседнего прихода, изредка его навещавшего, а ежедневно видел только церковного старосту и прихожан. Еще при жене он завел привычку есть в своем кабинете, сохранив ее до конца жизни. В восемь часов вечера он читал вечерние молитвы, а в девять запирал и закрывал на засов входную дверь. Проходя через комнату, где находились дети, отец приказывал им не засиживаться, а на середине лестницы останавливался, чтобы завести стенные часы. Он был вспыльчивым, эгоистичным, «угрюмым и властным» человеком. Женившись, он холодно и пренебрежительно обращался с супругой, детей не любил и раздражался, когда они отрывали его от работы; дети были болезненные, он же хотел видеть их крепкими и равнодушными к еде и одежде. Сам он не ел мяса и не позволял детям его есть, их кормили, как и его самого в детстве, почти одной картошкой. Сын бедного ирландского фермера не разрешал своим детям дружить с деревенскими сверстниками, и они были вынуждены проводить время в «детской» – холодной, маленькой комнате на втором этаже, – читая или тихо перешептываясь друг с другом, чтобы не мешать отцу, который в состоянии раздражения или недовольства хранил угрюмое молчание. По утрам он проводил с детьми уроки, а потом передавал их мисс Брэнуелл, которая учила их рукоделию и ведению домашнего хозяйства.

Дети развлекались прогулками вблизи болот, а также сочинительством пьес, стихотворений, очерков и романов. В 1824 году Марию и Элизабет, а затем Шарлотту и Эмили отправили в школу в Коуэн-Бридж, незадолго до того открытую для дочерей бедных священников. Климат там был нездоровый, еда плохая, руководство некомпетентное. Две старшие дочери умерли, а Шарлотту и Эмили, чье здоровье было тоже подорвано, хотя и с опозданием, забрали из школы. Дальнейшее обучение они получили у тетки. Девочки много читали, их знакомство с английской классикой было основательным – конечно, они знали Шекспира и Мильтона, Попа (который не приводил в восхищение Шарлотту), Скотта, Байрона и Вордсворта, а также Джонсона «Жизни поэтов» и Мора «Жизнь Байрона». Из беллетристики они читали только Скотта, потому что, как говорила Шарлотта, «после него писать романы бессмысленно».

Брэнуелла считали самым умным в семье, и отец относился к нему по-особому. Он не послал сына в школу, а сам занялся его образованием. У мальчика рано проявились способности, и его манеры были обворожительны. Его друг Ф. Х. Гранди так описывает Брэнуелла: «Он был небольшого роста и очень переживал по этому поводу. Густую рыжую шевелюру он зачесывал вверх – наверное, чтобы казаться выше. У него был большой, бугристый, чуть ли не вполовину лица лоб, говорящий о мощном интеллекте; маленькие, как у хорька, глаза, глубоко посаженные и почти скрытые под постоянно носимыми очками; выступающий вперед нос и безвольная нижняя часть лица. Его взор был почти постоянно потуплен, лишь в редкие моменты он бросал быстрый взгляд на собеседника. Маленький и худой, он на первый взгляд казался совсем не привлекательным». Сестры его обожали и ждали, что он многого достигнет в жизни. Брэнуелл обладал неистощимым красноречием, а от какого-то ирландского предка он унаследовал (отец ведь был мрачным, молчаливым человеком) поразительную контактность и непринужденную словоохотливость. Когда хозяин «Черного быка» видел, что остановившийся у него путник чувствует себя одиноко, он спрашивал: «Не хотите ли, сэр, чтобы кто-нибудь помог вам справиться с этой бутылкой? А то я могу послать за Патриком». Брэнуелл всегда был готов услужить.

Когда Шарлотте исполнилось шестнадцать, ее опять определили в школу – на этот раз в Роу-Хед, где ей понравилось, но через год вернули домой – учить двух младших сестер. Семья была бедная – девочкам не на что было рассчитывать: свои небольшие деньги мисс Брэнуелл завещала забавному племяннику, и потому они решили, что им остается только готовиться в гувернантки или учительницы. Брэнуеллу исполнилось восемнадцать лет, пришла пора задуматься, какое ремесло или какую профессию ему избрать. Как и сестры, он хорошо рисовал и горел желанием стать художником. Было решено, что он поедет в Лондон учиться в Королевской академии художеств. Непонятно, поехал он или нет, хотя в энциклопедии «Британика» говорится, что поехал и там «месяц потакал самым экстравагантным желаниям», а потом вернулся домой. «Занятия живописью какое-то время продолжались в Лидсе, но можно предположить, что никаких заказов не было, и тогда он устроился учителем к сыну мистера Постлетуейта в Барроуин-Фернесс. Через десять месяцев он уже работал кассиром на железнодорожном вокзале Совербай-Бридж, а позднее – в Ладденден-Фут». Его отовсюду выгоняли из-за полного пренебрежения к своим обязанностям.

Тем временем Шарлотта вернулась в Роу-Хед уже как учительница и привезла с собой Эмили в качестве ученицы. Но Эмили так отчаянно скучала по дому, что даже заболела, и ее пришлось отправить домой. На ее место приехала Анна, отличавшаяся более спокойным и покладистым нравом. Но после трех лет преподавания здоровье Шарлотты пошатнулось – как ни старался мистер Бронте сделать из детей крепышей, они оставались болезненными и хрупкими, – и она вернулась в Хоуорт.

В то время ей было двадцать два года. Брэнуелл не только превратился в источник постоянного беспокойства для домашних, но еще и постоянно тянул с них деньги; и Шарлотта, как только ей стало лучше, почувствовала, что обязана пойти в гувернантки. Эта работа ей не нравилась. Дело в том, что ни она, ни сестры не любили детей, как и их отец.

«Мне трудно противостоять грубой фамильярности детей», – писала Шарлотта близкой подруге. Ей также претило находиться в подчиненном положении, и она все время была настороже, ожидая оскорблений. Как можно судить по письмам, она ждала, что ее будут просить, как об одолжении, делать то, что работодатели считают нормой. Она продержалась в гувернантках только три месяца и вернулась домой, однако через два года повторила попытку. На новом месте она освоилась и чувствовала себя лучше, чем на предыдущем, но тем не менее жаловалась подруге: «Никто, кроме меня, не скажет, как тяжело дается мне жизнь гувернантки: ведь никто другой не знает, как протестуют мой разум и вся моя природа против работы по принуждению». Шарлотта и раньше вынашивала мысль открыть с двумя сестрами свою школу, теперь она снова вернулась к ней; работодатели, люди, по-видимому, приличные и добрые, поддерживали в ней это стремление, но считали, что для успеха предприятия ей нужна необходимая квалификация. Она читала, но не говорила на французском, не знала немецкого, и потому решила, что ей необходимо ехать за границу и учить языки. Тетушка субсидировала проект, и Шарлотта в сопровождении сестры Эмили отправилась в Брюссель, где поступила в школу-пансионат Эгера. После десятимесячной учебы их отозвали в Англию: тяжело заболела тетя. Вскоре она умерла, оставив те небольшие деньги, которыми владела, трем сестрам, лишив наследства Брэнуелла за недостойное поведение. Теперь денег хватало на то, чтобы привести в исполнение давно вынашиваемый план по открытию собственной школы, но у старика отца быстро падало зрение, и было решено открыть ее при церковном доме. Однако Шарлотта не считала себя хорошо подготовленной к новой роли, и потому приняла приглашение месье Эгера вернуться в Брюссель и преподавать в его школе английский язык. Анна работала гувернанткой, а Эмили осталась дома. Шарлотта провела в Брюсселе год, а по ее возвращении в Хоуорт три сестры подготовили рекламные проспекты будущей школы, и Шарлотта написала всем своим знакомым с просьбой рекомендовать их учебное заведение как можно большему числу людей. Но учеников не было.

Сестры с детства предавались литературным занятиям, и в 1846 году издали за свой счет книгу стихов под псевдонимами Каррер, Эллис и Экшен Белл. Издание обошлось им в 50 фунтов, но проданы были лишь две книги. Тогда каждая из сестер написала по роману: Шарлотта (Каррер Белл) – «Профессора», Эмили (Эллис Белл) – «Грозовой Перевал», Анна (Экшен Белл) – «Агнес Грей». Издательства, одно за другим, отвергали романы, лишь «Смит, Элдер и компания», возвращая Шарлотте рукопись «Профессора», приписали, что были бы рады рассмотреть другое ее произведение большего объема. Она как раз заканчивала новый роман и смогла выслать его еще до конца текущего месяца. Роман приняли. Он назывался «Джейн Эйр». К этому времени Эмили и Анна тоже нашли издателя по фамилии Ньюби, согласившегося напечатать их романы «на условиях, невыгодных для авторов», и они прочли корректуры еще до того, как Шарлотта отправила «Джейн Эйр» издательству «Смит, Элдер и компания». Несмотря на то что рецензии на «Джейн Эйр» были достаточно прохладные, читателям роман понравился; более того, он стал настоящим бестселлером. Тогда мистер Ньюби попробовал убедить публику, что «Грозовой Перевал» и «Агнес Грей», которые он издал вместе в трех томах, тоже написал автор «Джейн Эйр», но это не возымело никакого действия, а некоторые критики назвали эти произведения ранними и незрелыми пробами пера Каррера Белла.

Это было в 1848 году. А теперь вернемся в не столь далекое прошлое: в 1842 году Брэнуелла пригласили в качестве домашнего учителя в семью мистера Эдмунда Робинсона, богатого священнослужителя, у которого в свое время работала гувернанткой Анна. Жена мистера Робинсона, пожилого инвалида, была значительно моложе его, и Брэнуелл влюбился в эту женщину, старше его на семнадцать лет, и она ответила ему взаимностью. Об их отношениях пишут так деликатно, что невозможно понять, были или нет они любовниками. Но как бы там ни было, их разоблачили. Брэнуеллу отказали от дома, и мистер Робинсон приказал ему «никогда не пытаться впредь видеть мать его детей, не появляться в доме, никогда не писать и не говорить с ней». Брэнуелл «буйствовал, бесновался, клялся, что не может без нее жить; упрекал женщину в том, что она остается с мужем. Молился, чтобы больной муж поскорей умер и они все-таки были счастливы». Брэнуелл всегда много пил, а теперь еще стал принимать и опиум. Однако похоже на то, что ему удалось как-то связаться с миссис Робинсон, и после нескольких месяцев разлуки они встретились в Харрогейте. «Говорят, она хотела бежать с любимым, готовая лишиться всего, но именно Брэнуелл предложил еще немного потерпеть». Письмо с известием о смерти мистера Робинсона пришло совершенно неожиданно: «Как полоумный, он пустился в пляс по церковному двору – так он любил эту женщину», – рассказал кто-то биографу Эмили.

«На следующее утро Брэнуелл встал, тщательно оделся и приготовился к поездке, но не успел он покинуть Хоуорт, как в деревню поспешно въехали двое мужчин. Они послали за Брэнуеллом, и когда он пришел, находясь в состоянии крайнего волнения, один из всадников спешился и повел его в таверну «Черный бык». Мужчина привез письмо от вдовы, она умоляла Брэнуелла никогда больше не приближаться к ней, в противном случае она потеряет и состояние, и опеку над детьми. С тех пор Брэнуелл пил непрерывно до самой смерти. Почувствовав близкий конец, он захотел умереть стоя и настоял на своем. В постели он лежал только сутки. Шарлотта была в таком волнении, что ее пришлось увести, а оставшиеся – отец, Анна и Эмили – смотрели, как он поднялся и после двадцатиминутной агонии умер – как и хотел, стоя. Должен предупредить читателя, что этот рассказ о любви и смерти Брэнуелла приводится со слов людей, которые, можно предположить, знали факты; однако автор статьи о семействе Бронте в английском «Энциклопедическом словаре национальных биографий», написанной много лет спустя после всех этих событий, утверждает, что в этой информации нет ни слова правды. Возможно, обладай автор достаточным воображением и меньшей предвзятостью по отношению к Брэнуеллу, он не был бы столь категоричен.

Как бы то ни было, Брэнуелл умер, а Эмили после воскресенья, последовавшего за его кончиной, никогда больше не выходила из дома. Она была тяжело больна. «Ее сдержанность причиняет мне большое беспокойство, – писала Шарлотта подруге. – Расспрашивать ее бессмысленно – ответа не будет. Еще бессмысленнее предлагать лекарства – их отвергнут». Когда вызывали врача, Эмили отказывалась его видеть. Она никогда не жаловалась – ни сочувствие, ни помощь не были ей нужны. И никому не позволяла ухаживать за собой, а если кто-то пытался, сердилась. Однажды утром Эмили поднялась с постели, оделась и села за шитье; она задыхалась, глаза ее тускнели, но работу она не прекращала. Ей становилось все хуже, и в полдень послали за доктором. Но было поздно. В два часа она умерла. Через несколько месяцев умерла Анна.

В промежутке между смертью Брэнуелла и Эмили Шарлотта писала роман «Шерли», но отложила работу, чтобы ухаживать за Анной, и закончила его только после ее смерти. Она ездила в Лондон в 1849-м и в 1850 годах; и за это время с ней много чего случилось: ее представили Теккерею, а Джордж Ричмонд написал ее портрет. В 1852 году она написала «Виль етт», а в 1854 году вышла замуж. Она и раньше получала предложения руки и сердца – в основном от викариев отца: его ухудшающееся здоровье требовало помощи в приходе, но Эмили не одобряла претендентов (сестры называли ее «майором» за решительное с ними обхождение), отец тоже был против, и потому Шарлотта всем отказывала. Однако именно за викария отца она впоследствии вышла замуж. Он ухаживал за ней несколько лет, и после смерти Эмили и ухода отца на пенсию Шарлотта приняла его предложение. Они поженились в июне, а в марте следующего года она умерла от того, что стыдливо называют «осложнениями, сопутствующими родам».

Итак, преподобный Патрик Бронте, похоронив жену, ее сестру и шестерых детей, остался доживать свой век в одиночестве, которое так любил, он бродил по болотам, насколько позволяли угасавшие силы, читал книги, молился и заводил часы, когда шел спать. Существует фотография, на которой он глубокий старик. Бронте сидит в черной одежде с белоснежным стоячим воротничком вокруг шеи, седые волосы коротко подстрижены, открывая высокий лоб; нос крупный, прямой; губы плотно сжаты, а под очками сверкают злые глазки. Умер он в Хоуорте в возрасте восьмидесяти четырех лет.

Собираясь писать о «Грозовом Перевале» Эмили Бронте, я сознательно подробно остановился на жизни ее отца, брата и сестры Шарлотты, потому что в книгах, написанных об этом семействе, говорят по большей части именно о них. Эмили и Анна плохо вписываются в картину. Анна была маленькой, хорошенькой девушкой, довольно незначительной, и талант у нее тоже был незначительный. Эмили очень отличалась от нее. Странная, таинственная, призрачная личность – ее не увидишь в упор, она словно отражается в лесном озере. Можно только догадываться, какой она была, по разным намекам и рассказанным случаям. Держалась она отчужденно, была резким, неудобным человеком, и когда слышишь, как иногда на прогулках она предавалась необузданной веселости, испытываешь что-то вроде неловкости. У Шарлотты были подруги, и у Анны тоже, а у Эмили их не было.

Мери Робинсон описывает ее в пятнадцать лет как «высокую девушку с длинными руками, полностью сформировавшуюся, с легкой, упругой поступью; в своих лучших платьях она смотрелась как королева, но, ступая по болотным кочкам и свистом подзывая собак, походила скорее на обычного мальчишку. Высокая, худощавая, подвижная девушка – не уродливая, но с неправильными чертами лица и бледной, болезненной кожей. От природы красивые черные волосы, небрежно собранные гребнем на затылке, выглядели эффектно; а вот в 1833 году Эмили причесывалась неподобающим образом, завивая тугие локоны и кудряшки. У нее были удивительно красивые карие глаза». Так же как отец, брат и сестры, Эмили носила очки. У нее был римский нос и крупный, выразительный рот. Одевалась она без оглядки на моду, носила платья с широкими, сильно сужающимися книзу рукавами, когда все уже давно перестали их носить, и хранила верность прямым длинным юбкам, обтягивающим ее худое тело. Вдали от дома она страдала. Брюссель ненавидела. Сокурсницы старались сделать что-нибудь приятное для двух сестер, их приглашали на воскресенье и праздники в гости, но мучительная робость мешала им принимать приглашения, и вскоре молодежь поняла, что гуманнее оставить девушек в покое. Робость была для них естественной чертой: ведь сестры воспитывались в изоляции и почти не имели опыта общения; однако робость – сложное состояние сознания, оно включает не только неуверенность в себе, но также и тщеславие, от которого Эмили по крайней мере не была свободна.

В школе, в часы отдыха, сестры всегда гуляли вместе и преимущественно молчали. Когда с ними заговаривали, Шарлотта отвечала. Эмили редко вступала в разговор. Месье Эгер считал ее умной, но слишком упрямой: когда дело касалось ее целей или убеждений, она не слышала доводов разума. Учитель считал ее самолюбивой, придирчивой, властной по отношению к Шарлотте, но в то же время понимал, что в девушке есть нечто необычное. Ей стоило родиться мужчиной, считал он: «Ее сильную, властную волю не сломают ни противостояние, ни трудности, только смерть укротит ее».

Когда после тетушкиной смерти Эмили вернулась в Хоуорт – то уже навсегда. Она никогда больше не покидала отчий дом.

Утром она вставала раньше всех и делала всю черную работу до того, как Тэбби, старая и болезненная прислуга, спустится вниз. Эмили гладила белье и готовила почти всю еду. Она пекла хлеб, и он получался отличный. Когда Эмили месила тесто, перед ней на подпорке лежала книга, в которую она поглядывала. «Приглашенные в помощь, когда было много дел, молодые девушки, работавшие с ней на кухне, вспоминают, что при Эмили всегда был клочок бумаги и карандаш, и если улучалась свободная минутка и можно было оторваться от готовки или глажки, она записывала пришедшую ей в голову мысль и потом возвращалась к работе. С помощницами она всегда держалась дружелюбно и непринужденно. «Всегда мила, а иногда весела и шаловлива, как мальчишка! Такая ласковая и добрая, слегка мужеподобная, – говорят мои информаторы, – но чрезвычайно робкая с незнакомыми людьми: если приходил мальчик от мясника или посыльный от булочника, она тут же, как птичка, вылетала из кухни и пряталась в коридоре или в гостиной, пока не слышала тяжелый стук ботинок удалявшихся по тропинке людей». Я думаю, непонятные для современников странности в ее поведении разгадал бы современный психиатр.

Кто-то сказал миссис Гаскелл, биографу Шарлотты Бронте, что Эмили «никогда не выказывала сочувствия людям, вся ее любовь сосредоточилась на животных». Их она любила страстно и преданно. Ей подарили бульдога по кличке Кипер, и в связи с ним миссис Гаскелл рассказывает любопытную историю. Привожу ее подлинные слова: «С дружески относившимися к нему людьми Кипер был сам ангел, но удар палкой или хлыстом пробуждал в нем необузданного и жестокого зверя, он вцеплялся обидчику в горло и не отпускал так долго, что тот уже прощался с жизнью. Был у него и еще один недостаток. Кипер любил, прокравшись на второй этаж, растянуться всем своим массивным, рыжим телом на удобной кровати, покрытой тонким белым покрывалом. В доме соблюдали идеальную чистоту, и эта привычка Кипера была так отвратительна домашним, что Эмили в ответ на жалобы Тэбби объявила, что, если такое еще раз повторится, она сама, несмотря на всем известную свирепость пса, изобьет его так сильно, что он никогда больше не захочет залезать на кровати. Однажды осенним вечером, когда сгущались сумерки, в комнату девушек вошла Тэбби и ликующим и одновременно дрожащим от гнева голосом объявила Эмили, что Кипер роскошествует в сонной дреме на лучшей постели. Шарлотта видела, как побледнело лицо и плотно сжались губы Эмили, но не осмелилась вмешаться; да и никто бы не осмелился, видя, как сверкают ее глаза на побелевшем лице, а губы словно окаменели. Эмили поднялась наверх, а Тэбби и Шарлотта стояли внизу в темной передней, которая казалась еще мрачней от густых сумерек. Показалась Эмили; спускаясь по лестнице, она тащила за шкирку сопротивлявшегося Кипера – тот изо всех сил упирался задними ногами и непрерывно злобно рычал. Женщины хотели было заговорить, но не отважились из страха, что тем привлекут внимание Эмили, и она отведет взгляд от разъяренного зверя. В темном углу у лестницы Эмили отпустила Кипера, и чтобы опередить его и не дать вцепиться себе в горло, не стала искать палку или прут, а просто крепко сжатым кулаком со всей силой ударила пса по налитым кровью, злобным глазам, преж де чем он успел прыгнуть; она «наказывала» его, пока глаза пса не опухли, и тогда повела почти ничего не видящее, остолбеневшее животное к подстилке, и там сама лечила его раздувшуюся голову, делала примочки и ухаживала, как могла».

Шарлотта писала о сестре: «Эмили – сильная и бескорыстная, и если она упрямая и не так легко поддается на уговоры, как мне хотелось бы, надо не забывать: совершенство не удел человека».

Очевидно, Шарлотта не знала, что думать о «Грозовом Перевале»: она не понимала, что сестра написала необыкновенно оригинальную книгу, в сравнении с которой ее собственные творения выглядят банальными. Она чувствовала, что обязана принести за это свои извинения. Когда предложили переиздать книгу сестры, Шарлотта вызвалась ее редактировать. «Можно сказать, что я заставила себя перечитать роман: ведь я первый раз открыла его после смерти сестры. Его мощь заново вызвала во мне восхищение, и все же я удручена: читатель вряд ли испытает вкус чистого наслаждения – солнечный луч здесь пробивается сквозь темные, мрачные тучи; каждая страница заряжена своего рода духовным электричеством; автор не осознавала всего этого – ничто не могло заставить ее это понять». И опять: «Если редактор книги, читая рукопись, содрогнулся бы от гнетущего присутствия таких жестоких, безжалостных персонажей – упавших и погибших душ; если пожаловался бы, что от одного прослушивания этих ярких и пугающих сцен пропадает ночной сон, а днем путается разум, Эллис Белл удивилась бы, не понимая, что это значит, и заподозрила бы жалобщика в притворстве. Продолжай она жить, ее разум рос бы вместе с ней, пока не превратился бы в могучее дерево – величественное, высокое и раскидистое, его созревшие плоды достигли бы сочной спелости, знойного аромата; только время и опыт могли бы воздействовать на ее сознание, не поддающееся влиянию другого интеллекта».

Складывается впечатление, что Шарлотта плохо знала сестру. «Грозовой Перевал» – необычная книга. Очень плохая. И одновременно превосходная. Безобразная – и полная красоты. Ужасная, мучительная, страстная книга. Некоторые считают невозможным, чтобы дочь священника, жившая в уединении, знавшая мало людей и совсем незнакомая с реальной жизнью, могла ее написать. Это мнение кажется мне нелепым. «Грозовой Перевал» – исключительно романтический роман, а романтизм избегает вдумчивой наблюдательности реализма, он наслаждается необузданным полетом фантазии и позволяет себе – иногда с удовольствием, иногда с унынием – погружаться в кошмары, тайны, роковые страсти и насильственные деяния. Это бегство от реальности. Исходя из характера Эмили Бронте, о котором я постарался дать некоторое представление, и подавленных ею собственных ярких страстях, «Грозовой Перевал» – именно та книга, автором которой она могла быть. Но если присмотреться внимательнее, роман мог скорее написать повеса Брэнуелл, и кое-кто уверил себя в этом, считая, что «Грозовой Перевал» – полностью или частично его авторства. Один из сторонников этой точки зрения, Фрэнсис Гранди, писал: «Патрик Бронте сказал мне, и его сестра подтвердила, что большую часть «Грозового Перевала» написал он… Необузданные фантазии больного гения, которыми он развлекал меня во время наших длинных бесед в Ладденденфуте, вновь оживают на страницах романа, и я склонен думать, что сам сюжет скорее выдуман им, чем сестрой». Однажды двое друзей Брэнуелла, Дирден и Лейленд, договорились встретиться с ним в гостинице на дороге в Кейли, чтобы прочесть друг другу свои поэтические излияния, и вот что двадцать лет спустя пишет в галифакской «Гардиан» об этой встрече Дирден: «Я прочел первое действие «Королевы демонов», а когда Брэнуелл запустил руку в шляпу – обычное хранилище его случайных записей, – куда, по его словам, он положил рукопись поэмы, то обнаружил, что по ошибке засунул туда несколько страниц из романа, на котором оттачивает свою «неумелую руку». Огорченный доставленной помехой, он уже хотел положить листки обратно в шляпу, когда оба друга стали просить его с неподдельной искренностью прочесть написанное, так им хотелось узнать, как владеет Брэнуелл пером романиста. После некоторого колебания он согласился удовлетворить эту просьбу и около часа удерживал наше внимание, складывая прочитанные страницы в шляпу. Рассказ оборвался на середине предложения, и тогда он viva voce[37] пересказал остальное, назвав нам подлинные имена прототипов героев, но так как некоторые из них еще живы, я воздержусь от упоминания их имен во всеуслышание. Брэнуелл сказал, что еще не придумал название для своего сочинения, и высказал опасения, что никогда не найдет издателя, который решился бы его напечатать. Прочитанный им отрывок и представленные в нем характеры были из «Грозового Перевала» – романа, который Шарлотта Бронте уверенно выдает за произведение сестры Эмили».

Все это или сплошная ложь, или правда. Шарлотта презирала и, насколько позволяла христианская мораль, ненавидела брата; но как мы знаем, христианская мораль всегда может допустить уступку, когда дело касается справедливой ненависти, и никем не подтвержденное слово Шарлотты нельзя принять. Как это часто случается с людьми, она легко верила в то, во что хотела верить. История рассказана слишком подробно, и было бы странно выдумывать ее безо всяких особенных причин. Какое объяснение можно этому дать? Да никакого. Существует предположение, что Брэнуелл написал первые четыре главы, а затем бросил, в очередной раз предавшись пьянству и наркотикам, и вот тогда Шарлотта продолжила и закончила роман. Приводится также аргумент, что первые главы написаны в высокопарном стиле и отличаются от остального романа. Я этого не вижу. Вся книга написана скверно, в псевдолитературной манере, к которой питают склонность новички. Когда новичок-любитель – не будем забывать, что Эмили Бронте никогда раньше не занималась литературным трудом, – садится писать книгу, ему кажется, что нужно употреблять возвышенные, а не обычные слова. Только с опытом приходит понимание, что нужно писать просто. Основная часть истории рассказана йоркширской служанкой, говорящей слогом, каким никто не изъясняется. Эмили Бронте, возможно, сознавала, что наделяет миссис Дин языком, какого она не может знать, и потому пытается объяснить это тем, что за время службы у той была возможность читать книги. Но даже учитывая это, претенциозность ее речей ужасна. Она никогда не пытается что-то сделать, а прилагает усилия или предпринимает попытку, никогда не выходит из комнаты, а покидает ее, никогда не встречается с кем-то, а неожиданно его обретает. Я хочу сказать: тот, кто написал первые главы, написал и последующие, и если в первых главах больше напыщенности, то я приписываю это не такой уж неудачной попытке Эмили показать глупость и самодовольство Локвуда.

Я встречал где-то предположение: если начало романа принадлежит Брэнуеллу, у него было намерение отвести Локвуду большую роль в повествовании. Там есть намек на то, что его привлекает младшая Кэтрин, и если бы он влюбился в нее, то интрига, несомненно, усложнилась. А так Локвуд скорее помеха. Композиция романа очень неуклюжая. Но что в этом удивительного? Эмили Бронте не писала раньше романов, а тут создала сложную историю, в которой рассказала о жизни двух поколений. Это всегда трудная задача: ведь автору приходится объ единять в одном повествовании два набора персонажей и два набора событий, и он должен соблюсти равновесие и следить, чтобы не предпочесть одну группу другой. Еще ему нужно ужать все годы, что длится действие, в такой временной отрезок, чтобы читатель мог окинуть его всеобъемлющим взглядом, как окидываешь одним взором огромную фреску. Не думаю, что Эмили Бронте сознательно обдумывала, как создать единое впечатление от такой широко раскинувшейся истории, но предполагаю, она размышляла, как сделать ее логически последовательной, и тогда ей пришло в голову, что лучше всего добиться этого, дав возможность одному персонажу пересказать другому всю долгую цепь событий. Это удачный прием, и не она его изобрела. Недостаток этого приема в том, что почти не удается сохранить разговорную манеру, когда рассказчику приходится передавать такие вещи, как, например, описание места действия – то, что в беседе не станет делать ни один разумный человек. И естественно, если у вас есть рассказчик (миссис Дин), у вас должен быть и слушатель (Локвуд). Возможно, что более опытный романист нашел бы лучший способ рассказать сюжет «Грозового Перевала», но я не верю, что Эмили Бронте прибегла к нему только потому, что легче строить роман на фундаменте, сложенном кем-то еще.

Более того, я думаю, что только такой метод и можно было ожидать от Эмили Бронте, если учесть ее странности – чрезмерную робость и замкнутость. А какой был выбор? Написать роман с объективной точки зрения, как, например, написаны «Миддл марч» и «Госпожа Бовари»? Думаю, было бы невыносимым испытанием для ее строгой, бескомпромиссной, добродетельной натуры рассказывать такую жестокую историю, не прибегая к роли постороннего человека, но если бы она на это решилась, ей пришлось бы говорить без утайки, что произошло с Хитклифом за те годы, что он провел вдали от Грозового Перевала, пока получал образование, а впоследствии сбивал капитал. Она не смогла бы этого сделать, потому что просто не знала, как он этого добился. Читателю трудно поверить в такое превращение Хитклифа, и Эмили удовлетворилась тем, что сообщила об этом и больше на эту тему не говорила. Был еще один вариант: миссис Дин могла рассказать историю Грозового Перевала ей, Эмили Бронте, рассказать от первого лица, но, по моему мнению, даже этот вариант не устраивал Эмили: близость к читателю была слишком тяжела для такой чувствительной натуры. То, что начало истории рассказал Локвуд, а затем она обросла подробностями со слов миссис Дин, позволило Эмили укрыться сразу под двумя масками. Преподобный Патрик Бронте поведал миссис Гаскелл один случай, который в этой связи приобретает особое значение. Когда его дети были малы, он, желая узнать кое-что о некоторых чертах их характеров, скрываемых по робости от него, заставлял всех поочередно надевать старую маску, под прикрытием которой они свободнее отвечали на вопросы. Когда он спросил Шарлотту о том, какая книга в мире самая лучшая, то получил ответ: Библия, а когда задал вопрос Эмили, как поступить с ее непослушным братом Брэнуеллом, она ответила: «Постараться урезонить его, а если не получится, выпороть».

Но почему Эмили так необходимо было за кого-то спрятаться, когда она писала эту яркую и ужасную книгу? Мне кажется, она раскрыла в ней свои глубочайшие инстинкты. Заглянув в свое одинокое сердце, она увидела там мучительные тайны, от которых, однако, писательский дар позволил ей освободиться. Говорят, ее воображение разожгли таинственные истории, рассказанные отцом об Ирландии времен его юности, и произведения Гофмана, с которыми она познакомилась в бельгийской школе и которые, как говорят, продолжала читать дома, сидя на коврике перед камином и обнимая за шею Кипера. Шарлотта приложила большие усилия, чтобы доказать: Эмили могла что-то узнать со стороны – ведь в доме ее окружали люди, ничем не напоминавшие героев романа. Я склонен этому верить, как склонен верить и тому, что ее страстной натуре нравились рассказы немецких романтиков, полные тайн и ужаса; но, думаю, образы Хитклифа и Кэтрин Эрншо она извлекла из глубин собственной души. Возможно, во второстепенных персонажах – Линтоне и его сестре, жене Эрншо и Хитклифа – объектах ее презрения из-за их слабости и моральной неустойчивости были кое-какие намеки на характеры знакомых, и хотя читатели редко доверяют плодам воображения автора, очень похоже, что эти характеры созданы именно ее властным и презрительным воображением. Что касается дикой, необузданной и страстной Кэтрин Эрншо, то это она сама, и Хитклиф – тоже она, я убежден.

Разве странно, что она укрылась в двух главных персонажах романа? Совсем нет. Никто из нас не является цельной личностью – в нас всегда живет больше чем один человек, и часто наши внутренние «я» находятся в конфликте друг с другом; однако особенность писателя в том, что в его власти наделить индивидуальностью те разные характеры, которые уживаются в нем. Но, к несчастью автора, он не может оживить те образы – даже очень необходимые для повествования, – в которых нет частички его самого. Для автора, пишущего первый роман, как в случае с «Грозовым Перевалом», нет ничего необычного в том, чтобы сделать себя главным героем; более того, его затаенные желания реализуются в основной теме произведения. Роман становится исповедью грез, которые посещают автора на одиноких прогулках или в ночные часы, когда воображаешь себя святым или грешником, величайшим любовником или государственным деятелем, храбрым генералом или хладнокровным убийцей; то, что в первых романах большинства писателей много бессмыслицы, объясняется той сумятицей, что царит в мечтах людей. Думаю, «Грозовой Перевал» – такая же исповедь.

Мне кажется, Эмили Бронте вложила всю себя в образ Хитклифа. Она отдала ему свои приступы гнева, свою сексуальность – мощную, но нереализованную, – неудовлетворенную любовную страсть, ревность, ненависть и презрение к человечеству, жестокость и садизм. Вспомним случай, когда без особой, веской причины она кулаком била по морде собаку, которую любила больше, чем кого-либо из людей. Еще один любопытный случай рассказала Эллен Насси, подруга Шарлотты: «Она обожала водить Шарлотту в места, куда та не осмеливалась ходить по своей воле. Шарлотта испытывала смертельный ужас перед чужими животными, и Эмили доставляло удовольствие подводить ее к ним близко, а потом рассказывать, как та себя вела, весело смеясь над ее испугом». Думаю, Эмили любила Кэтрин Эрншо мужской, чисто животной любовью Хитклифа и смеялась так же, как смеялась над страхами Шарлотты, когда в образе Хитклифа била ногами и топтала Эрншо, бьющегося головой о каменные плиты; думаю, она смеялась – и опять же в образе Хитклифа, – когда дала пощечину юной Кэтрин и осыпала ее оскорблениями. Наверное, угрожая своим персонажам, браня и наводя на них страх, она испытывала приятное возбуждение: ведь в реальной жизни в компании сверстников она вела себя тише воды, ниже травы. В ее второй роли – Кэтрин – она хоть и боролась с Хитклифом, и презирала его, и знала о нем много плохого, но тем не менее любила его душой и телом, наслаждалась властью над ним, чувствуя, что они родня (так оно и есть, если я прав в своем предположении, что они оба Эмили Бронте), и так как в садисте часто есть немного и от мазохиста, ее пленяли его сила, жестокость и дикая, не поддающаяся дрессировке натура.

Сказано достаточно. «Грозовой Перевал» не та книга, о которой нужно много говорить, ее нужно читать. В романе нетрудно найти недостатки, она далеко не совершенна, и все же в ней есть то, чего мало у других романистов, – энергия. Я не знаю другого романа, где боль, экстаз, жестокость, одержимость любовью были бы так великолепно описаны. «Грозовой Перевал» вызывает в моей памяти одну из величайших картин Эль Греко, где на фоне мрачного, пустынного пейзажа под темными грозовыми тучами удлиненные, истощенные фигуры в скрюченных позах, завороженные неземными эмоциями, терпеливо чего-то ждут. Вспышка молнии, разорвавшая свинцовое небо, придает завершающий, таинственный и ужасный штрих всей сцене.

Гюстав Флобер и «Госпожа Бовари»

Гюстав Флобер был очень необычный человек. Французы считают его гением. Но гений – слово, вольно используемое в наши дни. Оксфордский словарь определяет его как инстинктивную и неординарную способность к художественному творчеству, оригинальным мыслям, изобретениям или открытиям; если сравнивать его с талантом, то гений достигает результата скорее интуитивным прозрением и спонтанной деятельностью, чем работой, предусматривающей предварительный анализ. Если следовать такому стандарту, то каждое столетие порождает три-четыре гения – не больше, и мы только дискредитируем понятие, если станем называть гениями создателей легкой музыки, авторов комедий или очаровательных картин. Они могут быть по-своему очень хороши, их авторы могут обладать талантом – отличной и достаточно редкой вещью, но гений – это нечто другое. Если бы меня настоятельно просили назвать гениев двадцатого столетия, то, наверное, мне пришло бы на ум только одно имя – Альберта Эйнштейна. Девятнадцатый век богаче на гениев, но можно ли назвать Флобера в числе тех, кто обладал таким специфическим даром, пусть, зная определение Оксфордского словаря, решает сам читатель.

Одно несомненно: Флобер – родоначальник современного реалистического романа и прямо или косвенно повлиял на всех последующих прозаиков. Томас Манн в «Будденброках», Арнольд Беннетт в «Повести о старых женщинах», Теодор Драйзер в «Сестре Керри» шли по пути, проложенному Флобером. Ни один из известных писателей не был так бесконечно предан литературе, ни один не работал с такой страстью, с таким неукротимым усердием. Для него литература не была, как для большинства писателей, просто основным делом, она заменяла и прочие виды деятельности, которые дают отдохнуть мозгу, освежают тело, обогащают опыт. Он не считал, что цель жизни – сама жизнь, для него целью жизни был писательский труд: ни один монах, ведущий затворническое существование в келье, не приносит с большей радостью жизненные удовольствия в жертву своей любви к Богу, чем Флобер, отказавшийся от полноты и разнообразия жизни ради одной цели – творчества.

То, какие книги выходят из-под пера писателя, зависит от того, что он за человек, и потому, если писатель хороший, неплохо знать по возможности историю его жизни. В случае с Флобером это особенно интересно.

Родился он в Руане в 1821 году. Отец его был директором больницы и жил при ней с женой и детьми. Семья была счастливая, уважаемая и богатая. Флобера воспитывали как обычного мальчика его сословия – он ходил в школу, дружил с другими мальчишками, мало занимался, но много читал. Он был эмоциональным подростком, наделенным богатым воображением, и, как многие дети, страдал от душевного одиночества, которое особенно чувствительные натуры проносят до самого конца жизни.

«Я пошел в школу, когда мне было всего десять лет, – писал он, – и очень скоро проникся глубоким отвращением к человеческому роду». И это не пустой сарказм, он действительно так думал. Он был пессимистом с ранней юности. Тогда процветал романтизм, принесший моду на пессимизм; один юноша из школы, где учился Флобер, выстрелил себе в голову, другой повесился на галстуке; но трудно понять, почему Флобер, выросший в прекрасных условиях, имевший любящих, нежных родителей, обожавшую его сестру и друзей, которых пылко любил, считал жизнь такой невыносимой, а людей отвратительными. Он был здоров, силен и хорошо воспитан. Его ранние рассказы, написанные в юношеском возрасте, – беспорядочное нагромождение худших приемов романтизма, а на пессимизм, которым они пронизаны, разумнее всего было бы смотреть как на литературную аффектацию. Но у Флобера пессимизм не показной, его даже нельзя списать на иностранное влияние. Он был пессимистом по натуре, и, задавшись вопросом, почему так случилось, надо иметь в виду его необычное телосложение.

В пятнадцать лет произошло событие, повлиявшее на всю его жизнь. Летом он поехал с семьей в Трувиль – в то время небольшую деревушку на берегу моря, где была всего одна гостиница; там же в это время жил музыкальный издатель и в какой-то степени искатель приключений Морис Шлезингер с женой. Стоит привести ее словесный портрет, набросанный Флобером позднее: «Это была высокая брюнетка – великолепные черные волосы длинными локонами ниспадали на плечи; у нее был греческий нос, горящие глаза, красиво очерченные, дугообразные брови; ее кожа отливала золотом; она была стройная и изящная, на ее бронзово-пурпурной шее вилась голубая жилка. В придачу нежный пушок над верхней губой, придававший лицу мужественное и энергичное выражение, оно одно отодвигало всех прекрасных блондинок на задний план. Говорила она неспешно, ее голос звучал нежно и мелодично». Я колебался, переводить ли pourpre как «пурпурный» – звучит не очень-то соблазнительно, но перевод есть перевод, и, мне кажется, Флобер написал так, вспомнив знаменитое стихотворение Ронсара, не подумав, какое впечатление произведет этот эпитет при описании женской шеи.

Флобер безумно в нее влюбился. Ей было два дцать шесть, она кормила грудью ребенка. Учитывая робость Флобера, он вряд ли заговорил бы с ней, если бы не веселый, общительный характер мужа, с которым было легко сдружиться. Морис Шлезингер брал с собой юношу на конную прогулку, а однажды они втроем ходили под парусом. Флобер и Элиза Шлезингер сидели рядом, их плечи соприкасались, ее платье лежало на его руке; она говорила тихим, нежным голосом, а он так волновался, что не понимал ни слова. Лето кончилось, Шлезингеры уехали, семейство Флобер вернулось в Руан, и Гюстав пошел в школу. Так зародилась большая и долгая страсть его жизни. Два года спустя он вновь поехал в Трувиль, где узнал, что она была там и уехала. Ему исполнилось семнадцать. Флобер полагал, что преж де был слишком зажатый и не мог любить женщину в полную силу; теперь он любил ее иначе, испытывая мужское желание, и ее отсутствие только подогревало страсть. Вернувшись домой, он продолжил писать начатую ранее повесть «Мемуары безумца», рассказав в ней о том лете, когда полюбил Элизу Шлезингер.

В девятнадцать лет в качестве награды за успешное окончание лицея отец отправил его с неким доктором Клоке в путешествие по Пиренеям и Корсике. Теперь он был совсем взрослый. Современники описывают его как великана, но в нем было всего пять футов восемь дюймов росту, и в Калифорнии или Техасе такого человека сочли бы невысоким. Флобер был худощавым и привлекательным, черные ресницы прикрывали огромные зеленые глаза, длинные, тонкие волосы доходили до плеч. Знавшие его женщины говорили сорок лет спустя, что он был прекрасен, как греческий бог. Возвращаясь с Корсики, путешественники остановились в Марселе, и однажды утром, возвращаясь после купания, Флобер обратил внимание на женщину, сидевшую во дворе гостиницы. Она была молода, а ее томная чувственность возбуждала. Флобер обратился к ней, и они разговорились. Ее звали Евлалия Фоко, и она дожидалась приезда мужа, чиновника из Французской Гвианы. Флобер и Евлалия провели ночь вместе – ночь, которая, по его словам, была полна пламенной страсти, прекрасная, как заход солнца в снегах. Наутро он покинул Марсель и никогда больше ее не видел. Первый любовный опыт произвел на него неизгладимое впечатление.

Вскоре после этого события он поехал в Париж изучать право – не то чтобы он мечтал стать юристом, просто ему хотелось получить профессию. Однако в Париже он заскучал, книги по юриспруденции его не увлекали, университетская жизнь была не по нраву, сокурсников он презирал за серость, позерство и буржуазные вкусы. Именно тогда появился рассказ «Ноябрь», где он описал свое любовное приключение с Евлалией Фоко. Но он наградил ее глазами, сияющими под дугами бровей, темным пушком на верхней губе и круглой шейкой Элизы Шлезингер.

Навестив издателя в его офисе, Флобер вновь вступил в контакт с супругами. Шлезингер пригласил Флобера на один из обедов, которые давал у себя по средам. Элиза была все так же прекрасна. Когда она видела Флобера в последний раз, он был неуклюжим подростком, теперь перед ней стоял энергичный, страстный и красивый мужчина. Ей не потребовалось много времени, чтобы понять: он в нее влюблен. Вскоре Флобер так сблизился с супругами, что обедал у них каждую среду. Вместе они совершали небольшие поездки. Но Флобер был по-прежнему робок, долгое время у него недоставало мужества открыться Элизе. Когда он наконец признался ей в любви, она не рассердилась на него, чего он так боялся, но отказалась стать его любовницей. Ее история была не обычной. Когда в 1836 году Флобер впервые увидел Элизу, он, как и все, думал, что она жена Мориса Шлезингера; но это было не так, она была замужем за неким Эмилем Юде, попавшим в беду; его спас от судебного преследования Шлезингер, давший ему денег при условии, что тот покинет Францию и оставит жену. Тот так и поступил. Тогда во Франции разводов не было; Шлезингер и Элиза жили в гражданском браке до смерти Юде в 1840 году, после чего они смогли пожениться. Говорят, что, несмотря на отъезд и последующую смерть бывшего мужа, Элиза продолжала его любить; возможно, эта старая любовь и чувство признательности к мужчине, давшему ей дом и ребенка, помешали ей уступить желаниям Флобера. Но он проявил настойчивость и уговорил ее прийти к нему домой; он ждал ее с лихорадочным беспокойством; казалось, его наконец вознаградят за столь долгое обожание. Но она не пришла.

Затем, в 1844 году, произошло событие, имевшее серьезные последствия для Флобера. Он и брат возвращались в Руан после поездки в имение матери. Брат, девятью годами старше Гюстава, пошел по стопам отца и стал врачом. Внезапно, не сказав ни слова, Флобер «почувствовал, что его уносит огненный поток, и камнем рухнул на пол». Когда он пришел в себя, то был в крови. Брат перенес его в ближайший дом и пустил кровь. Флобера довезли до Руана, где отец еще раз сделал сыну кровопускание, дал валерь янку и индиго, а также наложил на шею повязку; ему запретили курить, пить и есть мясо. Сильные припадки продолжались еще какое-то время, сопровождаясь зрительными и слуховыми галлюцинациями, после чего следовали судороги и потеря сознания. Когда припадок заканчивался, он чувствовал себя опустошенным, при этом нервы его были напряжены до предела. Доктора исследовали эту загадочную болезнь и приходили к разным точкам зрения. Некоторые прямо заявляли, что это эпилепсия, так думали и друзья; его племянница в своих воспоминаниях эту тему обходит молчанием. М. Рене Дюмснил, сам врач и автор значительной работы о Флобере, уверяет, что у того была не настоящая эпилепсия, а то, что он называет истерической эпилепсией. Мне кажется, Дюмснил считал, что признание того факта, что прославленный писатель был эпилептиком, может снизить оценку его творчества.

Возможно, приступ болезни не был полной не ожиданностью для семьи. Флобер рассказывал Мопассану, что впервые испытал слуховые и зрительные галлюцинации в двенадцать лет; в девятнадцать его отправили в путешествие с врачом, и так как отец прописал ему после лечения смену обстановки, возможно, у него и раньше были нервные приступы. Флобер и в детстве никогда не чувствовал, что он такой же, как те, с кем вступал в контакт. Возможно, причина непонятного пессимизма его юных лет таилась в неизвестной болезни, которая уже тогда подтачивала его нервную систему. Во всяком случае, теперь не было никаких сомнений: у него тяжелое заболевание, приступы которого заранее предсказать нельзя. Следовало изменить весь образ жизни. Флобер принял решение отказаться от юриспруденции (что далось ему, думается, без труда) и никогда не жениться.

В 1845 году скончался отец, а через два месяца умерла в родах, оставив крошечную дочку, обожаемая Гюставом сестра Каролина. В детстве они были неразлучны, и до замужества она оставалась его самым близким и дорогим другом.

Незадолго до смерти отец купил на берегу Сены имение Круассе с прекрасным каменным домом, которому было уже двести лет, пристроенной террасой и беседкой, смотрящей на реку. Здесь и поселилась вдова с сыном Гюставом и дочуркой покойной Каролины; старший женатый сын Ахилл, бывший, как и отец, хирургом, возглавил руанскую больницу. Круассе оставалось для Флобера домом до конца его дней. С ранних лет он все время что-то сочинял, и теперь, отрезанный от обычной жизни, принял решение целиком посвятить себя литературе. На первом этаже у него был большой кабинет с окнами, выходящими в сад и на реку. У него сложился четкий режим. Он вставал около десяти, просматривал газеты и почту, в одиннадцать легко завтракал и до часу бездельничал на террасе или читал в беседке. В час садился за работу и писал до обеда, который подавали в семь часов, затем совершал прогулку по саду и возвращался к работе, длившейся допоздна. Он никого не видел, кроме одного-двух друзей, которых иногда приглашал в имение на несколько дней, чтобы обсудить свою работу. Никакого другого отдыха он не признавал.

Однако Флобер понимал, что для работы ему необходимы жизненные впечатления, – писателю нельзя вести жизнь отшельника. И он принял решение каждый год жить в Париже три-четыре месяца. Флобер уже был достаточно известен, и за это время успел перезнакомиться со всеми известными интеллектуалами. Позволю себе предположить, что им больше восхищались, чем любили. Его находили болезненно чувствительным и раздражительным собеседником. Флобер не выносил никаких возражений, и потому ему старались не перечить, в противном случае гнев его был страшен. Сам он был суровым критиком чужих произведений и разделял заблуждение многих авторов, считая: то, что не дается ему, ничего не стоит. С другой стороны, его бесила любая критика его творчества, и он приписывал ее зависти, злобе или глупости. В этом Флобер также походил на других выдающихся мастеров. Он не понимал писателей, которые хотели жить на деньги от издания своих произведений или как-то старались рекламировать себя. Флобер считал, что таким образом они унижают себя. Конечно, ему было легко занимать такую бескорыстную позицию, так как в это время у него было достаточно денег.

Но случилось нечто, что можно было предвидеть. В 1846 году, когда Флобер в очередной раз приехал в Париж, он познакомился в студии скульптора Прадье с поэтессой Луизой Коле. Ее муж Ипполит Коле был преподавателем музыки; ее любовник Виктор Кузен – философом. Она принадлежала к тем писательницам, которые считают, что пробивная сила не уступает таланту, а если этому еще сопутствует красота, то вполне можно преуспеть в литературных кругах. У нее был свой салон, который посещали знаменитости, называвшие ее Музой. Белокурые волосы она завивала в локоны, обрамлявшие ее круглое лицо; у нее был страстный, трепетный и нежный голос. Не прошло и месяца, как Флобер стал ее любовником, не потеснив при этом философа, который официально занимал это место; когда я говорю, что он стал ее любовником, то опережаю события: к его стыду, волнение или робость сделали на какое-то время невозможным доведение их отношений до логичного завершения.

Вернувшись в Круассе, он написал Луизе Коле первое из многих самых необычных любовных посланий, которые когда-либо влюбленный писал своей возлюбленной. Муза любила Флобера, но в отличие от него была требовательной и ревнивой. Думаю, можно предположить, что Флобер гордился ролью любовника красивой и известной женщины, но он жил воображением и, подобно прочим мечтателям, не мог не ощутить, что реализация мечты уступает ее предвосхищению. Он открыл для себя, что, находясь в Круассе, любит Музу больше, чем в Париже, о чем и сообщил ей. Она настаивала, чтобы Флобер перебрался в Париж, он отговаривался тем, что не может оставить мать; тогда она попросила его чаще приезжать в Париж или в Мант, где они изредка встречались; на это он ответил, что для его отъезда из имения должен быть серьезный предлог. Последовала сердитая реакция: «Выходит, за тобой следят, как за девушкой?» Луиза не возражала сама приехать в Круассе, но этого он никак не мог ей позволить.

«Твоя любовь не может называться любовью, – писала она. – Во всяком случае, она немного значит в твоей жизни». На это он ответил: «Ты хочешь знать, люблю ли я тебя? Да, люблю, насколько могу; ведь для меня любовь находится не на первом месте, а на втором». Флобер был весьма бестактен: как-то он попросил Луизу узнать у ее друга, живущего в Кайенне, как дела у Евлалии Фоко, с которой у него было любовное приключение в Марселе, и даже просил передать ей письмо. Его удивило, что Луиза согласилась выполнить эту просьбу с явным неудовольствием. Он дошел до того, что рассказал ей о своих свиданиях с проститутками, к которым, по его собственному признанию, питал склонность и часто ее удовлетворял. Однако ни о чем мужчины не лгут так много, как о своей сексуальной жизни, и, возможно, такое признание было продиктовано желанием прихвастнуть половой мощью, которой у него недоставало. Никто не знает, как часто его мучили припадки, после которых он испытывал слабость и депрессию, но седативные препараты он пил постоянно, и потому, возможно, так редко виделся с Луизой Коле – а ведь ему еще не было тридцати, – что сексуальные желания у него были подавлены.

В таком виде роман продолжался девять месяцев. В 1849 году Флобер и Максим дю Камп отправились в путешествие по Ближнему Востоку. Друзья посетили Египет, Палестину, Сирию и Грецию и весной 1851 года вернулись во Францию. Флобер возобновил отношения с Луизой Коле и вновь вступил с ней в переписку, которая становилась все более колкой. Луиза продолжала настаивать на его переезде в Париж или хотя бы на ее визите в Круассе, он же всякий раз находил предлог, чтобы не ехать в столицу, и не разрешал ей навещать его в Круассе. Наконец в 1854 году он отправил Луизе письмо, в котором сообщал, что не хочет ее больше видеть. Та поспешила в Круассе, но ее решительно оттуда выпроводили. Так закончился последний серьезный роман Флобера. В романе было больше литературы, чем жизни, больше театральной игры, чем страсти. В своей жизни Флобер искренне и преданно любил только одну женщину – Элизу Шлезингер. Биржевые спекуляции ее мужа привели к краху, и Шлезингеры вместе с детьми уехали жить в Баден. Он не видел ее двадцать лет. За это время оба очень изменились. Она исхудала, кожа утратила теплые краски, волосы поседели; он растолстел, отрастил огромные усы и, чтобы скрыть лысину, носил черную шапочку. Они встретились – и расстались. В 1871 году Морис Шлезингер умер, и Флобер, после тридцатипятилетней преданной любви, написал вдове первое любовное послание: вместо своего обычного «Дорогая мадам» он начал его словами: «Моя старая любовь, любовь всей моей жизни». Они встретились в Круассе, у них была встреча в Париже. После, насколько известно, они больше не виделись.

Путешествуя по Востоку, Флобер обдумывал идею романа, который обещал быть для него качественно новым литературным опытом. Речь идет о «Госпоже Бовари». Любопытно знать, как пришла ему в голову эта мысль. В Италии Флобер увидел в Генуе картину Брейгеля «Искушение святого Антония», она произвела на него сильное впечатление, а по возвращении во Францию он купил гравюру Калло на тот же сюжет. Изучив все относящиеся к делу материалы и набрав достаточно информации, он решил, что напишет книгу, навеянную двумя произведениями искусства. Закончив работу, он пригласил в Круассе двух ближайших друзей, чтобы ознакомить их с произведением. Он читал его четыре дня – четыре часа днем и четыре – вечером. Договорились, что до конца рукописи никто не выскажет своего мнения. Флобер закончил чтение к концу четвертого дня и ровно в полночь стукнул кулаком по столу со словами: «Ну, что скажете?» Один из друзей ответил: «Мы думаем, тебе стоит бросить рукопись в огонь и позабыть о ней». Для писателя такая оценка была тяжелым ударом. На следующий день тот же друг, желая смягчить впечатление от своих слов, сказал Флоберу: «А почему бы тебе не описать историю Деламара?» Флобер вздрогнул, лицо его просветлело, и он отозвался: «А почему бы и нет?» История Деламара, бывшего в свое время интерном в руанской больнице, была широко известна. У него была практика в небольшом городке недалеко от Руана; после смерти первой жены, которая была намного старше его, Деламар женился на хорошенькой юной дочери местного фермера, претенциозной и экстравагантной. Ей быстро надоел скучный муж, и она стала менять любовников. На наряды она потратила больше денег, чем могла позволить, и погрязла в долгах. В результате она отравилась. Флобер с завидной точностью воспроизвел эту неприятную историю.

Когда он приступил к работе над романом «Госпожа Бовари», ему было тридцать лет и он еще ничего не опубликовал. За исключением «Искушения святого Антония», все его чего-нибудь стоящие ранние вещи были очень личными; на самом деле они просто художественно воспроизводили его любовные приключения. Теперь цель состояла в том, чтобы писать не только реалистически, но и объективно. Флобер был полон решимости говорить правду без предвзятости или предрассудков и ни в коем случае не выступать от своего имени. Он хотел показать голые факты, а характеры персонажей изобразить как они есть, без собственных комментариев – не хваля их и не осуждая; если он кому-то одному симпатизировал, показывать это было нельзя, если глупость другого его раздражала, а злоба третьего злила, даже словечком нельзя было это проявить. Так он и поступил, и, возможно, поэтому многие читатели сочли его роман холодным. В этой просчитанной, упрямой отчужденности нет теплоты. Может быть, в этом наша слабость, но мы, читатели, находим утешение в сознании, что автор разделяет наши чувства, которые сам вызвал.

Но попытка подобной безучастности не удалась Флоберу, как не удается она и другим романистам: полная беспристрастность невозможна. Хорошо, когда романист позволяет персонажам самим раскрывать свои характеры и, насколько возможно, показывает, как действие вытекает из самих характеров, и, напротив, автор легко превращается в помеху, когда заостряет внимание на очаровании героини или на злобности негодяя, когда он морализирует или ни с того ни с сего отклоняется от темы и, по сути, сам претендует на роль в рассказываемой им истории; это особый прием, и некоторые хорошие романисты его использовали, сейчас он вышел из моды, но это не значит, что он плох. Тот писатель, который избегает его, хоть и не участвует конкретно в действии, тем не менее все равно дает о себе знать – выбором сюжета, выбором персонажей и тем, как он их преподносит. Мы знаем, что Флобер был пессимистом. Глупость он не выносил. Его раздражало все буржуазное, банальное, обыденное. Он не знал жалости. Ему было чуждо милосердие. Всю свою сознательную жизнь он болел, испытывая чувство унижения от этой болезни. Нервы его были в постоянном расстройстве. Этот романтик страшился своего романтизма. Он бросился с головой в грязную историю госпожи Бовари, проявив энергию человека, решившего отомстить жизни, вывалявшись в грязи, потому что та отвергла его стремление к идеалу. Решив описать случай Деламара, Флобер не отстранился от этой истории, а, напротив, проявил интерес, как проявил он его и в подборе персонажей. Роман в пятьсот страниц знакомит нас со многими героями и, за исключением не играющего большой роли в действии доктора Ларивьера, ни один из них не наделен привлекательными чертами. Все они приземленные, недалекие, глупые, посредственные и вульгарные. Таких действительно много, но есть и другие; невероятно, чтобы – пусть и в небольшом городке – не нашлось двух-трех человек здравомыслящих, добросердечных, готовых прийти на помощь.

Флобер намеренно выбрал ничем не примечательных персонажей и заставил их выполнять действия, неизбежно вытекающие из их характеров и обстоятельств, в которых они находятся; но он не отрицал того, что такие примитивные герои никому не будут интересны, да и жизнь их покажется читателю скучной. Позже я остановлюсь на том, как он решил эту проблему. Но прежде мне хочется п осмотреть, как он справился с первоначальной задачей.

Первым делом я должен сказать, что персонажи подобраны превосходно. Мы верим в их существование. При их появлении сразу видишь в них живых людей, живущих по своим законам в известном нам мире. Мы воспринимаем их как нечто само собой разумеющееся, вроде водопроводчика, или бакалейщика, или доктора. Они не похожи на персонажей в романе. Например, Оме – комическая фигура, под стать мистеру Микоберу[38]. Для слуха французов Оме так же привычен, как мистер Микобер для англичан. Мы верим в его существование, как никогда до конца не поверим в существование мистера Микобера, и в отличие от последнего Оме никогда не выходит из образа.

Но убедить себя в том, что Эмма Бовари заурядная дочка фермера, я не могу. Однако есть в ней нечто, что есть в любой женщине и любом мужчине. Когда Флобера спросили, кто был ее прототипом, он ответил: «Госпожа Бовари – это я». Все мы предаемся экстравагантным и нелепым мечтам, в которых видим себя богатыми, красивыми, успешными, героями или героинями романтических приключений, но большинство из нас слишком благоразумно, слишком боязливо или слишком заурядно, чтобы позволить этим мечтаниям серьезно влиять на нашу жизнь. Госпожа Бовари – исключение: она старалась воплотить мечту в жизнь, и еще – она была исключительно красива. И события не были так неотвратимы, как хотел того Флобер. Когда Эмму Бовари бросает ее первый любовник, у нее начинается воспаление мозга; болезнь продолжается сорок три дня, она от нее чуть не умирает. Теперь воспаление мозга, болезнь, столь любимая в течение долгого времени романистами, хотевшими на какое-то время избавиться от персонажа, признана несуществующей, и если Флобер заставил свою героиню перенести ее в такой тяжелой форме, то, полагаю, это было сделано потому, что он хотел, чтобы болезнь была долгой и лечение стоило дорого. Этот эпизод не вызывает доверия, как не вызывает доверия и смерть Бовари: он умирает только потому, что Флобер хотел закончить книгу.

Как известно, автора и издателя «Госпожи Бовари» преследовали в судебном порядке, сочтя книгу аморальной. Я ознакомился с речами общественного обвинителя и защитника. Обвинитель зачитал несколько отрывков из книги, назвав их порнографическими; сейчас эти эпизоды вызвали бы только улыбку, так приличны они по сравнению с описаниями любовных сцен, к которым нас приучили современные писатели; и все же трудно поверить, что даже тогда (в 1857 году) они могли шокировать обвинителя. Защитник заявил, что эпизоды необходимы, а сама книга высокоморальна: ведь госпожа Бовари понесла наказание за свое дурное поведение. Судья принял во внимание этот довод, и обвиняемых оправдали. В то время никому не пришло в голову, что трагический конец героини связан не с адюльтером, а с тем, что она наделала много долгов и не имела денег, чтобы расплатиться. Если, по словам автора, у нее была расчетливость французской крестьянки, непонятно, почему она не меняла любовников без риска для себя.

Надеюсь, читатель не подумает, что я въедливо выискиваю мелкие недочеты в великой книге; мне просто хочется обратить внимание на то, что Флоберу не все удалось из задуманного, ведь осуществить это невозможно. Художественное произведение – это компоновка эпизодов, размещенных таким образом, чтобы показать персонажей в действии и заинтересовать читателя. Это не копирование реальной жизни. Разговоры в романе не соответствуют тем, что ведутся в обычной жизни, в них воспроизводятся только важные моменты речи; выразительные и лаконичные, они нетипичны для рядовой беседы. Фактам также приходится претерпевать некоторые изменения, чтобы привести к соответствию авторский замысел и интерес читателя. Не относящиеся к делу эпизоды выбрасываются, повторы убираются, а ведь все знают: жизнь полна повторов; не связанные между собой происшествия и случаи, которые в реальной жизни разделяются значительными отрезками времени, в романе могут соседствовать. Ни один роман не свободен от неправдоподобных сцен, и некоторые из них, особенно часто встречающиеся, читатель принимает как нечто само собой разумеющееся. Романист не может дать непосредственную картину жизни, но если он реалист, то постарается сделать свое повествование как можно более правдоподобным, и если ему веришь, значит, он добился своего.

Флобер своего добился. От «Госпожи Бовари» остается впечатление полной достоверности, и, мне кажется, это связано не только с удивительно живыми характерами, но и с его тонкой наблюдательностью: каждую важную для его цели деталь он описывает предельно точно. Композиция романа безукоризненная. Некоторые критики считают ошибкой, что роман, в котором центральный персонаж Эмма, начинается с описания ранней юности Бовари, его первой женитьбы и заканчивается распадом его личности и смертью. Но мне кажется, Флобер хотел вложить историю Эммы в жизнь мужа – как картину вставляют в раму. Должно быть, он чувствовал, что, округлив так повествование, добьется цельности произведения искусства. Если таким было его намерение, оно стало бы более наглядным, не будь конец романа таким поспешным и произвольным.

Я хотел бы привлечь внимание читателя к одной части романа – критики ее не заметили, – а это замечательный пример композиционного искусства Флобера. Первые месяцы замужества Эммы прошли в деревне под названием Тост; она там ужасно скучала, но для равновесия романа этот период Флобер описал в том же темпе и подробностях, как и остальные. Очень трудно передать ощущение скуки, чтобы не заскучал читатель, однако этот длинный кусок читается с интересом; мне стало любопытно, как это сделано, и я перечитал его еще раз. Выяснилось, что Флобер написал длинную серию эпизодов на банальные темы, совершенно разных, ни один не повторял другого; читателю не становилось скучно, потому что он всякий раз читал что-то новое, однако тривиальные, монотонные, лишенные эмоционального накала события давали яркое представление о той мертвящей скуке, которую переживала Эмма. Там есть картина Ионвиля, небольшого городка, куда Бовари переехали из Тоста, но это единственное подробное описание места, остальные картины сельской местности или города – все великолепно написанные – удачно вплетены в повествование. Они служат единственной цели, как и все подобные описания, – расширить рамки романа. Флобер представляет своих персонажей в действии, и мы постепенно – от случая к случаю – складываем впечатление об их внешности, образе жизни, – так и происходит в реальной жизни.

На предыдущих страницах я писал, что Флобер понимал: принимаясь за роман о заурядных людях, он рискует написать скучное произведение. Но он намеревался создать настоящее произведение искусства и знал, что преодолеть трудности, связанные с низкой темой и вульгарными героями можно только красотой стиля. Не знаю, существуют ли в природе прирожденные стилисты, но Флобер, во всяком случае, к ним не принадлежит; в его ранних вещах, не опубликованных при жизни, много риторики и лишних слов, а его письма, написанные на плохом французском, не дают понять, что он чувствует изящество и величие родного языка. Но, создав «Госпожу Бовари», он стал одним из величайших французских стилистов. Об этом трудно судить иностранцу, даже если он хорошо знает язык, – тонкости ускользнут от него; что до перевода, то в нем будут утрачены музыка, изящество, точность и ритм оригинала. Тем не менее, мне кажется, будет полезно рассказать читателю, какую цель ставил перед собою Флобер и что сделал, чтобы ее достичь, ведь из его теории и практики можно узнать многое, что пригодится писателю любой страны.

Флобер разделял максиму Бюффона[39]: чтобы хорошо писать, надо в то же время хорошо себя чувствовать, хорошо думать и хорошо говорить. Он придерживался мнения, что не существует двух способов выразить одну вещь – только один, и слова должны облегать мысль, как перчатка – руку. Его сокровенным желанием было писать связную, точную, незатянутую и разнообразную прозу. И в добавление сделать ее ритмической, звучной и музыкальной, как поэзия, не теряющей при этом качества прозы. Он был готов пользоваться словами из каждодневной жизни, прибегать, если нужно, к вульгаризмам, если с их помощью получится достичь эффекта прекрасного.

Все это, конечно, замечательно. Но можно предположить, что иногда он перегибал палку. «Когда я нахожу в своей фразе диссонанс или повторения, – говорил он, – то понимаю, что в чем-то сфальшивил». Флобер не позволял себе использовать одно и то же слово дважды на одной странице. Такая позиция кажется нелепой; если какое-то слово прекрасно подходит и там, и тут, зачем прибегать к синониму или перифразе? Флобер проявлял осторожность, не позволяя себе подпасть под власть ритма (как Джордж Мур в его последних произведениях), и прилагал все усилия, чтобы менять его. Он необыкновенно искус но подбирал слова и звуки, передающие ощущение скорости или безжизненности, апатии или энергичности, он мог передать любое нужное ему состояние. У меня нет возможности, даже если бы я располагал этим знанием, рассматривать подробнее особенности стиля Флобера, но мне хотелось бы сказать несколько слов о том, как ему удалось стать таким мастером слова.

Прежде всего он много работал. Прежде чем приступить к написанию книги, Флобер прочитывал все, что имело хоть какое-то отношение к ее теме. Во время работы он набрасывал вчерне то, что хотел сказать, а потом усердно над этим трудился – что-то улучшал, что-то сокращал или переписывал, пока не получал нужный результат. Тогда он выходил на террасу и выкрикивал написанные фразы, дабы убедиться, что они хорошо звучат и их легко произносить, – в противном случае Флобер знал, что в стиле кроется ошибка и требуется переработка. Тогда он возобновлял работу и не прекращал ее, пока не был уверен, что добился своего. В одном из писем Флобер писал: «Понедельник и вторник ушли на написание двух строк». Естественно, он обычно не писал две строки за два дня, за это время он мог написать десять или двенадцать страниц; это просто означает, что при всем своем усердии он долгое время не мог создать такие строки, какие ему были нужны. Неудивительно, что «Госпожу Бовари» Флобер писал пятьдесят пять месяцев.

Я приближаюсь к концу. После «Госпожи Бовари» он написал «Саламбо» (книгу принято считать его неудачей) и новую редакцию «Воспитания чувств», романа, который много лет назад разочаровал своего создателя; в последнем варианте Флобер вновь описывает свою любовь к Элизе Шлезингер. Многие известные французские критики назвали роман шедевром. Иностранцу, должно быть, трудно его читать: многие страницы романа посвящены событиям, которые в наши дни не могут представлять для него интереса. Потом Флобер в третий раз берется за «Искушения святого Антония». Странно, что у такого большого писателя было так мало идей для новых книг как раз в то время, когда он научился хорошо писать. Ему явно нравилось вновь и вновь браться за старые сюжеты, которые захватили его в юности, словно он не мог освободиться от них, пока не найдет им соответствующую форму.

Время шло, и племянница Каролина вышла замуж. Флобер и мать остались одни. Потом умерла мать. После поражения Франции в 1870 году муж племянницы попал в затруднительное финансовое положение, и тогда, чтобы спасти его от банкротства, Флобер перевел на него все состояние. Себе он оставил только старый дом, с которым у него не было сил расстаться. Пока он был богат, он с изрядной долей презрения относился к деньгам, но когда после своего бескорыстного поступка он стал почти бедняком, зародившаяся в душе тревога вновь вызвала припадки, которые вот уже несколько лет почти не беспокоили его; теперь, всякий раз, когда он бывал в Париже, Ги де Мопассан брал за труд отвезти его на обед и доставить благополучно домой. Его личную жизнь трудно назвать счастливой, но зато у него всегда было несколько преданных, верных и любящих друзей. Но они умирали один за другим, и последние годы Флобер провел в одиночестве. Он редко покидал Круассе. Постоянно курил. И пил много кальвадоса.

В последнюю изданную им книгу вошли три рассказа. Он работал над романом «Бувар и Пекюше», в котором намеревался окончательно развенчать человеческую глупость; с обычной скрупулезностью он просмотрел полторы тысячи книг, чтобы получить необходимый, как он считал, материал. Предполагалось, что роман будет в двух томах, и Флобер почти закончил первый. Утром 8 мая 1880 года служанка принесла ему завтрак в библиотеку. Она увидела, что он лежит на диване и бормочет что-то невразумительное. Она побежала за доктором и вернулась вместе с ним. Но было уже поздно. Не прошло и часу, как Гюстав Флобер скончался…