Помоги проекту - поделись книгой:
Снова как в пустоту.
Кот — так зовут нашего кота, демагога-левака, который в данный момент где-то в комнате моего сына дуется за то, что я сижу на его кресле.
Само кресло это — источник перманентной войны Кота с нашим псом, Агафоном, добродушным этатистом сталинистского толка, который сейчас на даче моего отца, вместе с моим сыном и моей женой. Заканчивают дачный сезон.
Когда оба хвоста дома, вокруг этого кресла — за право лежать на нем, идет непрерывная война, иногда гибридная, иногда открытая, с дракой и летающей по комнате шерстью.
Я попробовал последнее средство.
— Колбаса, — сказал я негромко.
Через мгновение в дверях нарисовался Кот. Не обращая внимания на Серого, он подошел ко мне.
— Что насчет колбасы? — спросил он.
— Приходить надо, когда тебя зовут, — буркнул я.
— То есть опять обманул, — горько сказал Кот, вздохнул укоризненно и собрался уходить.
— Эй, подожди, — сказал я. — Тут вот товарищ из Галактики сообщает, что в течение суток человечество будет уничтожено.
Кот посмотрел на Серого.
— И очень даже правильно, — одобрительно сказал Кот. — Давно пора. Удивляюсь, как вообще это раньше не сделали. Лживые и жадные создания, которым жаль дать зависимому от них животному лишний кусок колбасы. Так что допрыгались. Троцкий не зря написал в «Бюллетене оппозиции»: «Если мы не совершим всемирной революции, человечество ждет бесславный конец».
— Не писал такого Троцкий, — сказал я.
— Если даже и не писал, — махнул хвостом Кот, — то все равно это правильно.
Он снова явно хотел уйти и поэтому я схватился за последнюю соломинку:
— Кто тебе будет давать еду, если нас всех того, элиминируют? И с кем ты будешь бодаться по утрам в кровати?
Надо сказать, что Кот, при всей вздорности характера, имеет некоторые положительные особенности. Куда входит и бодание меня в лицо головой. Это он любит делать утром, в теплой еще постели, когда день не принес обычных разочарований в людях вообще и во мне в частности.
Кот задумался. Сел. Посмотрел на Серого, на меня, снова на Серого.
— Я правильно понял, что любая разумная раса имеет право наложить вето на ваше решение? — уточнил я на всякий случай у пришельца.
— Абсолютно верно, — ответил тот.
Кот тоже все понял верно.
Он подошел ко мне.
— Первое: кресло мое. По крайней мере Агафон, этот позор хвостатого мира, не имеет права лежать на нем никогда. Второе: раз в день печеночный паштет. Третье: чтобы меня разбанили на сайте рабкор. ру. Четвертое: никогда и не при каких обстоятельствах вот эта гадость не применяется.
Он показал лапой на старую кроссовку, стоящую на столе у клавиатуры.
Когда эти два животных переполняют мою чашу терпения — глубокую чашу, видит Бог! — я кидаю в них кроссовкой. Интересно, что это приходится делать только тогда, когда моей жены нет дома. Ее они слушаются моментально и без применения террористических методов. Тут какая-то древняя тайна.
— Хорошо, — сказал я. — Договорились.
Кот развернулся, подошел к Серому. Поднял для вящей важности хвост.
— Как полномочный представитель самого разумного вида на планете Земля, а именно вида félis silvéstris cátus, накладываю вето на ваше решение. О чем и прошу донести до сведения всей нашей Галактики.
Коту явно понравилась его речь и он с гордостью посмотрел на меня.
Серый подумал, потом сказал:
— Мне надо связаться с руководством.
И закрыл свои большие черные глаза без зрачков.
Так продолжалось минуту. Мы терпеливо ждали.
Открыв глаза, Серый сказал:
— Вето вида félis silvéstris cátus принято. Виду homo sapiens дается испытательный срок. Длительность срока устанавливается на следующие сто тысяч лет.
Сказав это, Серый растворился в воздухе.
Можно было дальше смотреть «Прослушку» — о серьезных социальных проблемах, разъедающих империалистическую Америку.
Однако перед этим я сказал Коту:
— Ты ведь понимаешь, что печеночный паштет каждый день — это несерьезно, да? И я, кстати, очень не уверен насчет разбанить — даже если я попрошу об этом у самого Кагарлицкого. Потому что достал ты их всех там конкретно.
Кот аж подпрыгнул на всех своих четырех лапах.
— Я знал, я так и знал, — гневно промяукал он. — Низкие и жалкие существа! Как можно вам верить!
Уходя из комнаты, он повернулся и буркнул на прощание:
— В следующий раз даже не просите замолвить за вас словечко! Ни за что! Никакой жалости! Будем строить новую цивилизацию хоть с енотами. И она будет лучше, чем то позорище, что мы имеем сейчас с вами, то есть с так называемыми homo sapiens. Разумными, ха!
И скрылся в комнату моего сына. Наверное, постить с его смартфона свои фотографии в Инстаграм, сопровождая их возмущенными комментариями в адрес авторитарных левых.
Флешбэк второй: Берлин.
Дом, возле которого назначена была встреча, ночью был разрушен американской авиацией.
Из обломков еще валил дым, пожарные, фольксштурм и советские военнопленные под охраной полицейских разбирали завалы.
Штирлица охватило нехорошее предчувствие. Он вышел из машины, стал входить взад-вперед возле нее, иногда бросая взгляд развалины.
«Скоро наши придут, потерпите еще немного, родные!» — хотелось крикнуть пленным красноармейцам, покрытым кирпичной пылью, грязью и штукатуркой, явно очень недоедавшим людям в сносившейся до дыр форме, расчищавшим завалы.
И было очень тревожно за контакт.
— Мяу, — услышал Штрилиц и на него накатила волна счастья: жива!
Кошка выглядела как обычно — словно все, что вокруг нее происходит, не имеет к ней никакого отношения. Аккуратная, чистенькая, собранная.
— Здравствуйте, доктор! — сказала кошка.
— Здравствуй, Мими! — не смог удержаться от улыбки Штирлиц.
— Я за тебя волновался, — сказал он, заводя мотор.
— У кошек девять жизней, — просто сказала Мими, сев рядом на свободное сидение.
Они медленно поехали по Берлину — который с каждым днем все больше превращался в развалины под английскими и американскими бомбами.
— Скоро там наши придут? — спросила Мими.
— Скоро, — сказал Штирлиц. — Так что ты уж постарайся уцелеть, хорошо? Тут будет жарко. Очень жарко.
Он любил этого своего агента — эта спокойная и сдержанная чистюля напоминала ему про Союз, дом, семью.
— Я тебя с женой должен познакомить еще, — сказал Штирлиц, улыбаясь. — Вы друг другу понравитесь.
— Хорошо, доктор. Буду считать, что это ваш приказ.
Мими называла его доктором — и из конспирации, и из уважения, хотя знала, и где он работает и каково его звание. Потому что она сама работала у Шелленберга, в службе проникновения в иностранные посольства.
— Есть важная информация, Центру будет интересно, — сказала Мими.
Штирлиц внимательно слушал.
— Шпеер вошел в контакт с американцами через сионистские организации Швейцарии. В обмен на гарантию того, что он не будет казнен в случае трибунала над немецким руководством, он будет стараться переместить как можно большее количество физиков-атомщиков, специалистов по ракетной технике и реактивным самолетом в западные районы рейха, которые будут оккупированы союзниками. Источник — мой контакт в посольстве Швейцарии, кот Маркус. Старый коммунист-подпольщик, работал еще в «Красной помощи».
Штирлиц кивнул в знак того, что информация принята.
— Проблемы связи с Центром решены? — спросила Мими.
— Да, — кивнул Штирлиц, не вдаваясь в подробности. Впрочем, их Мими и не ждала. Более того, через нее действовал еще один канал связи, на самый последний случай, передатчик компартии Германии в рабочем пригороде Берлина, до которого гестапо не добралось даже в прошлом году, когда рухнуло берлинское и гамбургское подполье, продержавшееся все эти страшные двенадцать лет.
Когда они обсудили все накопившиеся вопросы, Штирлиц отвез контакт к разрушенному дому.
— Тебе есть где жить? — спросил он.
— Не пропаду, — сказал Мими. — Выпустите здесь, доктор. Не стоит вам лишний раз светиться.
Штрилиц открыл дверь, она соскочила на покрытый каменной и кирпичной крошкой асфальт.
— Сегодня День Парижской Коммуны, доктор, — сказала Мими на прощание и добавила по-французски. — Justice éternelle, fraternité éternelle!
— Вечная справедливость, вечное братство! — теми же словами, но по-русски, и поэтому очень тихо, ответил Штирлиц.
Мими довольно мурлыкнула и исчезла в соседнем здании, которое не так сильно пострадало от ночной бомбежки.
Эпизод третий: Письмо Гоголю
Мы как раз собрались есть, при этом всей семьей, которая редко бывает в сборе в полном составе. То есть все сидели за столом, даже мой сын, Оболтус, а Ленка, моя жена, приготовилась раздать всем еду. От которой пахло очень даже хорошо.
У стола сидели пес Агафон (добрейшей души пёс-сталинист) и кот по имени Кот (наглая левацкая морда). Это был тот редкий момент, когда оба хвоста могут находиться друг подле друга, не занимаясь теоретическими или историческими спорами, или выяснениями бытовых отношений — кто может лежать на кресле, например.
Правда, Агафон смотрел на нас и на стол с обычной собачьей преданностью и радостно: вот хозяева чего-то вкусное едят, сейчас и мне перепадет, и жизнь прекрасна! а Кот с обычным презрением: едят чего-то, чего я есть точно не буду, но ведь и не дадут, и жизнь — это юдоль скорби!
И вот только Ленка подняла крышку с большой кастрюли, как в дверь позвонили.
По звонку я понял, что поесть в ближайшее время не удастся. Вздохнул и пошел открывать.
Там их много было, кто в штатском, кто в форме. Расплодилось их на земле русской, никто работать не хочет. Siloviki, в общем.
— Я на пол ложиться не буду, я полы не мыла, так что можете стрелять! — сразу сказала им Ленка.
Это она про прошлый раз, когда заявилась целая куча siloviki в масках и с автоматами. А все потому, что Оболтус (мой сын) и Агафон с нацболами что-то там учудили. Памятник полковнику Зубатову «от благодарных потомков из ФСБ» якобы взорвали. Динамитом. Ну, Оболтус ладно, молодой, но Агафон? Догматик до кончика хвоста — и связался с такой мелкобуржуазной публикой? «Нужно работать со всеми!» — бурчал Агафон на прогулке, где я ему выговаривал за ошибки в вопросе выбора союзников. Палку, впрочем, исправно приносил.
Кот сразу взметнулся на шкаф, откуда яростно зашипел что-то про полицейский террор.
Агафон рычал.
Оболтус смотрел насмешливо.
Ленка, как я уже сказал, ждала выстрелов опричников, чтобы красиво умереть на немытом полу.
Поэтому переговоры пришлось вести мне.
— Чем обязан? — спросил я у того, который был главный silovik — моложавенький бюрократ с рыбьими глазами. Главность я определил по дорогой кожаной папке в его руках с вытесненными на ней золотыми буквами «Прокуратура». Он вытянул оттуда бумагу.
В постановлении районной прокуратуры говорилось, что с IP-адреса нашего компьютера была проведена хакерская атака на сайт Патриарха Всея Руси, в связи с чем постановляется изъять всю компьютерную технику, имеющуюся в данной квартире.
— А в чем выразилась хакерская атака? — осведомился я.
Поделиться книгой: