Помоги проекту - поделись книгой:
— Давно в беспамятстве? — прервала его лекарка.
— Нет, подъезжали уже.
— Тошнило ее, на что-нибудь жаловалась?
— Нет.
— Ну-ка, помогите мне, несем в дом.
Помощи от двух детишек в процессе переноски из саней в дом взрослой женщины было немного. Но Настена справилась — не впервой больных да раненых ворочать.
Мишку почти сразу же выставили обратно на улицу, и он, не зная, оставаться или уезжать, присел было в сани, потом спохватился и принялся растирать куском дерюги вспотевшую Рыжуху.
Лекарка Настена…
Версии ее появления в селе, которые довелось в разное время и от разных людей слышать Мишке, отличались друг от друга в деталях, но, в общем, сводились к одному.
Однажды жителям села довелось отражать неожиданный наскок половцев. Собственно, половцы уже уходили назад в степи, но возвращаться тем же путем, которым пришли — через Галицкую и Волынскую земли — они почему-то не захотели и, переправившись через Горынь, двинулись по землям Турово-Пинского княжества. Добычи и пленных они тащили с собой много, поэтому, наткнувшись на организованный отпор, связываться не стали и начали поспешно отходить. Однако, когда добычу и полон у них попытались отбить (согласно некоторым версиям, частично и отбили), огрызнулись очень крепко.
Из сотни сельчан, ходивших на половцев, чуть ли не половина вернулись домой в окровавленных повязках. Кто сидя в седле, а кто и лежа в телегах или на носилках, подвешенных между двумя конями. Степняки — лучники отменные и прекрасно умеют бить в цель на полном скаку.
Тогда-то и появилась в селе старуха-лекарка с маленькой внучкой. Ходила от дома к дому, спрашивала, есть ли раненые, перевязывала, давала лекарства, даже вроде бы оперировала, извлекая глубоко засевшие наконечники половецких стрел.
Если предлагали плату за лечение, с достоинством принимала, если не предлагали, даже и не намекала. Когда предложили переночевать, объяснила, что лучше бы ей ночевать в доме одного из тяжелораненых, ночью, мол, ему может стать хуже. На следующий день родственники раненых уже сами начали зазывать лекарку к себе — очень уж наглядной оказалась ее высокая квалификация.
Осталась она в селе и на третий день, и на четвертый — работы хватало. И никому даже в голову не пришло поинтересоваться, какой она веры. Только день на пятый или шестой этим вопросом озаботился сельский священник. Лучше бы он этого не делал. Старуха оказалась язычницей! В полном соответствии со своими служебными обязанностями и, надо надеяться, искренними убеждениями, святой отец вознамерился лекарку из села изгнать.
Что сказали ему по этому поводу мужи ратнинские во время кратких переговоров в узком проходе между сараями, история для потомков не сохранила. Протокол переговоров, надо полагать, не велся. Однако, по словам очевидцев, по окончании дискуссии вид священник имел несколько растрепанный, а походку — неуверенную. Тем не менее, некого компромиса высокие договаривающиеся стороны, по-видимому, достигли.
Святой отец с тех пор очень натурально делал вид, что ни о какой лекарке знать не знает, а целая артель добровольцев за несколько дней поставила для лекарки дом, правда, за пределами тына, ограждающего село. Дом, что называется, сдали под ключ: с мебелью и полным набором домашней утвари, собранным вскладчину.
С тех пор так и повелось. После сбора урожая скидывались и обеспечивали лекарку хлебом и крупами на целый год, после ежегодной облавной охоты — выделяли долю мяса и шкур.
Когда старуха умерла, место ее заступила уже повзрослевшая к тому времени внучка, которую звали Настеной. Жила она одна, и откуда у нее взялась дочка Юлька, никто так и не узнал. Разумеется, процесс производства потомства для подавляющего большинства жителей села секретом не являлся, но вот кем был Юлькин отец… Самые дотошные кумушки, в конце концов, вынуждены были отступиться, так и не разрешив эту загадку.
И еще одно обстоятельство, связанное с появлением Юльки на свет, достаточно долго занимало умы сельчан своей неординарностью. Однажды Настена с грудным ребенком на руках заглянула в церковь и поинтересовалась у священника: христианское ли имя Юлия? Получив утвердительный ответ, она высказала пожелание, чтобы ее дочку окрестили именно этим именем. Слава богу, священник был уже новый — отец Михаил — человек умный и, как позже убедился Мишка, очень для своего времени образованный.
Презрев язычество матери, он сам нашел для новорожденной крестных мать и отца, оповестил о радостном событии всех, кто попался под руку (а те — всех остальных), и провел на следующий день обряд крещения в битком набитой церкви. Нарек он новорожденную Иулианией, но иначе как Юлькой девочку никто не называл. На крестинах гуляло все село — лекарку, за редким исключением, любили и уважали все.
— И меня выгнала!
Мишка даже вздрогнул от неожиданного появления пышущей возмущением Юльки.
— Говорит — не мое дело. А как я учиться буду, если до больных не допускают?
— А ты Чифа посмотри, вон он под рогожкой лежит, — предложил Мишка.
— Ага! Так и буду всю жизнь скотину пользовать? А люди, что, не болеют? Мала еще! — Юлька явно передразнивала мать. — Как будто я не вижу, что она беременная!
— Потому и мала, — буркнул Мишка, — была б большая, не трепалась бы. Чтоб людей лечить, надо язык за зубами держать уметь!
— Ой, Минька! Я никому… Я нечаянно… — Юлька наконец поняла, что ляпнула лишнее. — Давай я Чифа посмотрю. Ой, бедный, как его! Минь, его в тепло надо, плечо зашить… Давай к тебе поедем, твою маму все равно на ночь здесь оставить придется. Минь, поехали, а?
— Ладно, поехали, — согласился Мишка.
— Сейчас, я только возьму кое-что.
Бедной Рыжухе снова пришлось тащить сани по снежной целине — тропинка, шедшая от дома лекарки к тыну была меньше полушага шириной, да и вела она не к воротам, а к узкому лазу — только-только человеку протиснуться.
— Минь, это ты их всех пострелял? — Юлька с некоторой робостью разглядывала оскаленные пасти мертвых волков.
— Нет, одного мать — топором, еще одного — Чиф. Вон того, у которого горло разорвано.
«Разорвано» — это еще мягко сказано, горло отсутствовало вообще, почти до самого позвоночника. Можно было подумать, что волк попался на зуб не псу, а крокодилу. Если, конечно, удастся представить себе крокодила, промышляющего волчатиной на зимней дороге в районе будущей границы между Украиной и Белоруссией.
— Эту шкуру тебе отдам, — пообещал Мишка, — за то, что Чифа тогда выходила, и еще одну, если сейчас вылечишь. Шубу себе сошьешь. Вернее, мать сошьет, она лучшая портниха в округе.
— Да не нужны мне твои шкуры, я и так…
— Это опасно… ну, с матерью?
— Да не знаю я! То есть все хорошо будет, ты не бойся, летом тетка Евдоха, тоже беременная, с сеновала упала и плод скинула, так мать ее в три дня на ноги подняла. Только ребеночка уже не будет…
— Вот и про Евдоху растрепала, — укорил Мишка, — про кого еще поведаешь?
— Да не скажу я никому, Минька!
— Не обещай, у тебя язык своей жизнью живет — отдельно от тебя!
— Да что мне, землю есть, что ли?
— Землю не надо, а если хочешь людей лечить, научись владеть собой.
Ситуацию надо было срочно исправлять, и Мишка, имитируя внезапную вспышку ярости, схватил Юльку за плечи, притянул к себе и, глядя прямо в глаза, прошипел:
— Кому про мать растреплешь — убью!
— Минька… — переход был слишком неожиданным, и Юлька на какое-то время растерялась, но не тот был у девчонки характер. Пихнув Мишку так, что он чуть не вывалился из саней, рявкнула тоном, снайперски точно имитирующим тон рассерженной взрослой женщины:
— Прочь руки! Бешеный!
Кличку «Бешеный» Мишка заработал совсем недавно, причем из-за той же Юльки. Как-то, шлепая по ноябрьской грязи в поисках залетевшего неизвестно куда самострельного болта, он вдруг услышал крики: «Ведьма, ведьма!» — и, обернувшись на голоса, увидел своего вечного неприятеля и соперника по мальчишеским разборкам — Ероху. На тропинке, ведущей к дому лекарки Настены, Ероха с двумя приятелями окружили Юльку, брызгали в нее водой из ближайшей лужи, обзывали ведьмой и вообще развлекались на всю катушку. Юлька, обычно в обиду себя не дававшая, сейчас оказалась в очень невыгодном положении, поскольку обеими руками прижимала к себе здоровенный глиняный горшок с чем-то, что она очень боялась расплескать.
Переть одному против троих, разумеется, чревато… Но грызла досада из-за потерянного болта, и представилась возможность сорвать на ком-то злость. Было жалко Юльку — очень уж она берегла горшок — наверное, с лекарственным настоем или отваром. Но главное, надоело быть мальцом и вести себя соответственно этому статусу. Такое настроение на него иногда наплывало, и сдерживаться было очень трудно.
Подойдя к развлекающейся троице, Мишка очень спокойно и негромко сказал:
— Ну-ка, идите отсюда. Быстро.
— Чего? — Ероха даже обрадовался новому развлечению: поединки с Мишкой один на один у них обычно заканчивались вничью, но сейчас-то было один к трем. — Защитник пришел! Жених, что ли?
— Если не уйдете, буду бить.
— Чего?
— Ты слышал, повторять не буду.
Замах у Ерохи был великолепным: энергичный, широкий, тело, вслед за рукой, разворачивалось почти на девяносто градусов, накапливая силу для сокрушительного удара кулака. Один был у этого замаха недостаток — под него легко поднырнуть, а потом дать парню, продолжавшему разворачиваться по инерции, в ухо. Мишка так и сделал. В полном соответствии с законами механики, физиологии и прочих хитрых наук, Ероха на ногах не удержался, и холодная грязная вода осенней лужи приняла его тело в свои гостеприимные объятия. Приняла и сомкнулась над упавшим — лужа оказалась глубокой.
Мишка этого, правда, не видел: он уже бил ногой в туловище (куда именно — неважно) Ерохиного приятеля Фильку. Лужа приняла Филимона столь же радушно, как и его предшественника. Третий Юлькин обидчик — Борька-Мешок — был толст, неуклюж и труслив, однако в коллективной драке опасен своим любимым приемом — с разбега сбить противника с ног тяжестью своего тела. Тот же номер он решил выдать и сейчас. Мишка уже приготовился уклониться от его туши, благо по инерции Мешок должен был бы влететь в ту же лужу, что и Ероха с Филькой, однако трус он и есть трус. Борька попытался остановиться, поскользнулся и с маху уселся на землю. Грязь смачно чавкнула под его объемистым задом, и сражаться стало не с кем.
На этом можно было бы и заканчивать, однако Мишка еще не отвел душу, а потому, изобразив людоедский оскал и подражая, насколько получалось, рычанию Чифа, медленно двинулся на Борьку. Тот засучил ногами, пытаясь, не вставая на ноги, отодвинуться от Мишки, и даже тихонько заскулил от страха.
Все, им можно было больше не заниматься, тем более, что Ероха уже выбирался из лужи, а следом за ним, держась за живот, выползал и Филька. Насквозь мокрые, грязные, полностью деморализованные — делать с ними можно все, что заблагорассудится. Однако продолжения не последовало. Весь спектакль испортил Мешок.
— Бешеный! — вдруг завопил он тонким голосом. — Минька взбесился, сейчас кусаться будет! — и, совершенно непостижимым образом стартовав из сидячего положения, бросился бежать.
— Бешеный! — подхватили дуэтом Ероха и Филька, устремляясь вслед за Мешком, и Мишка с Юлькой остались наедине. Намечавшееся шоу сорвалось, едва начавшись. Так хотелось еще пару раз вмазать Ерохе, а потом заставить всех троих просить у Юльки прощения. Увы, труппа покинула подмостки очень шустро, забыв попрощаться.
Кличка «Бешеный» прилипла, а в горшке, как выяснилось, была обыкновенная вода, а вовсе никакое не лекарство…
То, что Юлька обозвала его кличкой, которую Мишка заработал, ее же и защищая, показалось обидным и несправедливым.
— Бешеный, говоришь? А сюда глянь! — Мишка кивнул на волчьи трупы в санях. — Не был бы бешеным, может, и не отбились бы! Не был бы бешеным, может, и мать не довез бы! А ты языком своим поганым…
— Минь, прости меня, — неожиданно мягко проговорила Юлька. — Ты голодный, уставший, за мать испугался… поехали домой… Я Чифа полечу. Ему плохо совсем, посмотри.
— Да едем, едем уже.
Несколько баб у колодца дружно уставились на груду волчьих тел в проезжающих мимо них санях.
— Михайла! Это где ж ты так поохотился?
— Не я охотился, — отозвался Мишка, — на меня охотились, да не вышло!
— А мать-то где? Ты же с ней уезжал.
— У лекарки, зашиблась она.
Чифу действительно было плохо. В дом его пришлось вносить на руках. Все вокруг сразу же наполнилось охами и ахами старших сестер, Анны и Марии, но Юлька и здесь, проявляя подлинный профессионализм, быстро заняла всех делом: кому — греть воду, кому — искать чистые тряпки для перевязки, кому — просто не мешаться под ногами (это — малышне). Сразу же, между делом, объяснила, что с матерью все будет хорошо — просто зашиблась, когда из саней выпала, но ничего, слава богу, не сломала.
Тут все было в порядке, если в такой ситуации вообще может быть какой-то порядок, поэтому Мишка вернулся во двор и принялся распрягать Рыжуху.
Стукая деревяшкой, заменявшей ему нижнюю треть правой ноги, на крыльцо выбрался дед Корней.
— Где напоролись-то, Михайла? — поинтересовался он, разглядывая Мишкину добычу.
— Да уже почти подъезжали.
— И сколько их?
— Семь.
— Всех ты пострелял?
— Нет, одного мать — топором, еще одного — Чиф.
Дед молча потоптался на крыльце с таким видом, словно хотел что-то спросить, но никак не мог сформулировать вопрос должным образом. Для бывшего сотника латной конницы такое поведение было очень уж нехарактерным, и Мишка невольно напрягся, ожидая, когда дед наконец заговорит.
— Кхе… — дед, кажется, все же подобрал нужную формулировку. — Что лекарка сказала?
— Что зашиблась, но ничего не сломано.
— Больше ничего не говорила?
— Нет, а что еще-то? — о беременности матери Мишка не собирался и заикаться. — Вон, Юльку отпустила, значит, помощница не нужна. Наверное, не так уж и страшно.
— Юльку, говоришь, отпустила? — не отставал дед. — Сама, или Юлька отпросилась пса лечить?
— Не знаю, деда, без меня разговор был.
— А мать на что жаловалась? Где болело?
— Ни на что не жаловалось, наоборот, говорила, что полегчало, а потом сознание потеряла.
— Кхе… Ни на что не жаловалась… А Юльку выставила…
Поделиться книгой: