Помоги проекту - поделись книгой:
«И понимаешь, мне сейчас так недостает всего этого телесного. Мой муж… хотя он тут совсем ни при чем. Я разведусь с ним… Это вообще не проблема… Меня совсем не смущают твои другие подружки. У меня ревности к ним нет. Но я чувствую, то есть мне так кажется, что ты тоже… Тоже неравнодушен ко мне. Иначе бы этого всего не возникло. Ведь у меня настоящая любовь, а настоящая любовь всегда взаимна».
Ринат стукнул по скамейке кулаком. И продолжал молчать.
– Нам же ничего не мешает. Понимаешь, я хотела сказать, что, может быть, ты думал, что мешает, а на самом деле не мешает. Мы можем быть счастливы. Это же будет совсем другое счастье. Понимаешь? – Нина аккуратно положила свою руку на руку Рината.
– Нин… Нин, ну зачем? – едва слышно, сдавленным шепотом произнес Ринат.
– Зачем что?
– Зачем ты все испортила?
– Что испортила?
– Неужели ты не понимаешь?
– Нет. Что испортила?
– Все же было так хорошо. Я думал, что мы с тобой друзья. Ты мой друг, не такая, как они все. – Ринат махнул рукой: жест, означающий все вокруг. Но вокруг никого не было, кроме женщины в красных галошах, с ведрами, полными воды, уходившей по тропинке.
– Я не понимаю.
Ринат внезапно схватил ее за куртку, расстегнул молнию, и быстро, грубо сунул руку под свитер Нине, стал нащупывать грудь, оттопырил ей лифчик и ухватил за сосок.
– Ты этого хочешь? Чтобы я трахнул тебя здесь? Снимай лифчик, покажи свои сиськи. Они же ничего, да?
Он продолжал мять грудь.
– Прекрати сейчас же! – Нина пыталась вытащить его руку из-под свитера. – Ты что, рехнулся?! Ты озверел совсем?!
– Ты хочешь прям тут на лавочке? – Ринат говорил, будто проклинал. – Ну что, давай! Расстегивай мне штаны! Что, вот так возьмешь и расстегнешь?!
– Ринат, успокойся, прошу тебя!
– Ты все испортила, понимаешь? Мы же с тобой… про другое. А ты… Потрахаться просто захотела. Зачем? Зачем ты это вообще написала?
Ринат убрал руку и уже не касался Нины, лишь смотрел на нее черными глазами, полными злого негодования, которое сменилось на другое, сложное, чувство – смесь стыда и раскаяния.
– Прости.
Нину охватил озноб. Она застегнулась, подняла ворот куртки и натянула капюшон на лоб. Руки дрожали, тряслись колени.
– Скажи мне, что это все неправда, – голос Нины прозвучал хрипло, в горле застрял комок. – Скажи мне, что я все придумала и что ты равнодушен ко мне. Не влюблен, не любишь. Я выдержу, я взрослая девочка уже. Скажи это прямо сейчас!
Они сидели – два совершенно растерянных существа. Напуганных, разозленных. Сидели, отодвинувшись друг от друга, на разных концах скамейки. Надвинув капюшоны. Если бы это был фильм, то в этот момент оглушительный белый шум становился бы все громче, а сквозь шум проступала бы надрывная, кривая мелодия, например Шнитке. Шли такты полифонического танго. Три, четыре, пятнадцать.
– Не могу… Не могу такого сказать.
Его голос звучал тихо, как будто был не голосом, а шерстью.
Нина ничего не отвечала. Она была где‑то. Не на этой лавке, не в этом времени, не в этом теле. На лавке присутствовало тело, но без самой Нины.
– Но и другого не могу сказать.
Они еще посидели молча. Ринат смотрел на сухую траву под ногами. Нина постепенно возвращалась. Моросил дождь. Капельки падали на их одежду и оставались маленькими прозрачными кругляшками.
– Поехали домой.
ДОРОГА ДОМОЙ
Конечно, лучше было бы разойтись, разбежаться по своим машинам. Но они находились в такой глуши. Вечерело. Ни электричек, ни автобусов не найти. Машина только одна. Идти не к кому. И ничего не оставалось, как вместе шагать к одной машине. Вместе садиться в нее. И ехать вдвоем 250 километров до Москвы.
– Понимаешь, ты для меня всегда была богиней. Ты была такой правильной, чистой. Я думал, хотя бы у тебя в жизни не будет этой грязи – измен, вранья, случайных связей, пошлости. Что ты не такая. Не такая как я, как все. Ты для меня как свет. Ты альтернатива. Я не хочу, чтобы ты была одной из миллиона женщин, еще одной «ничего святого». Если честно, ты даже не совсем в моем вкусе. Полновата. Старовата. Видишь, я не пылаю страстью к тебе, – Ринат грустно усмехнулся. Он задумался, встал бы у него член на нее сейчас. Член молчал.
– Да я даже и не влюблен в тебя. Раньше, по молодости, было, а сейчас нет. Ты не обижайся только. Это наоборот хорошо. Ты в моем представлении более высокой категории. А я, я же обычный. Я слишком обычный, я не стою тебя.
«Черт, черт, черт. Какую чушь я несу», – думал Ринат. Внезапный этот эпизод возвратил его обратно в юность. Он уже был не крутой, не успешный взрослый мужчина, а деревенский мальчишка, замахнувшийся в своих мыслях на девчонку, которая не для него.
Нина проглотила язык. Сначала она его откусила, потом жевала, а потом проглотила, ведь он теперь больше ей был не нужен. Все, что ей надо было сказать в своей жизни, она уже сказала. Язык провалился глубоко в Нину. Нина хотела бы еще разжевать и проглотить свое сердце или ту самую субстанцию, которая зарождает романтические чувства. Она бы съела и свой мозг, если бы могла.
Она молчала и даже ни о чем не думала. Она смотрела на фары машины, которая ехала впереди. Грязная серая большая машина с мутными фарами. От колес отскакивали коричневые брызги. Нина представляла, что и она вот так же отскакивает от асфальта, катится по нему, пачкаясь в дорожной грязи. И колеса машин истирают ее тело в такую же дорожную грязь.
Вся жизнь внезапно предстала бессмысленным бредом. К чему эти любови, дети, мужчины? Нина захотела выйти на ходу. Взялась за ручку двери машины. 36 лет, и надо было же так влюбиться. Она чувствовала, что все рухнуло и обнажилось такое уродливое, напрямую относящееся к жизни, увидеть которое Нина была совершенно не готова. А с другой стороны, она продолжала четко чувствовать, что любит ЕДИНСТВЕННОГО в мире СВОЕГО мужчину. Любит безумно, беззаветно. И было досадно, что он этого не понимает, что он сопротивляется своему неземному счастью, которое никого, она была совершенно уверена в этом, никого из них двоих в жизни еще не посещало. Нина сейчас любила настолько сильно, что ей было совершенно не важно, что и она, и он несвободны, что он бабник, что у нее дети. Неважно, что скажут, что подумают.
Она любит так, что готова уехать от мужа и даже от детей, а ее столь высокая плата за счастье не принимается. Или детей оставить не готова? Или готова? Нина спрашивала себя снова и снова. Она действительно готова оставить детей? Прям вот так взять и оставить? Неужели она готова оставить Богдашу? Нет, нет, все-таки нет. Как там Богдаша? Бабушка, наверное, включила ему снова «Щенячий патруль» и кормит конфетами. А у Богдаши красные щеки, ему нельзя столько конфет. А Алина? Она все реже выходит из своей комнаты. Все реже ест, все реже улыбается. И у них, у этих детей, нет никого ближе, чем мать. Да и мать попалась бракованная.
Зачем вообще ей позволили рожать детей? Ясно же совершенно, что она не справляется с материнством, потому что вообще не справляется со своей жизнью. И на вопрос Алины, зачем вообще вся эта жизнь, Нина не могла найти подходящий ответ. Она не понимала зачем. Все для нее имело смысл, только если есть любовь. А любви, получается, нет. Или она недоступна. Так и незачем тогда это все! Она вспомнила, как сидела на лугу за дачами и представляла свою будущую жизнь. Счастливая семья, красивая большая квартира, радостные дети, интересная работа, много путешествий. Ей нравилось фантазировать, как они с будущим мужем придумывают, какая у них в квартире будет обстановка, какие комнаты. Обязательно большие, просторные. Стены она придумала разных ярких цветов. В спальне кровать с балдахином, в ванной специальные уступы на стене, чтобы ставить свечи и принимать ванну при свечах. На кухне большой, нет, огромный балкон. Она придумала, что это будет даже не балкон, а выход на крышу, и вся крыша перед кухней будет оформлена как сад с беседкой и маленьким надувным бассейном, как у Грековых – их соседей по даче. А в холле у них устроят кинотеатр и клуб. Магнитофон и видеомагнитофон с проектором, как в настоящем кино. Нина могла часами проектировать свою квартиру. С подружками они хвастались друг другу придуманными проектами.
И ничего не сбылось. Неудачные браки, недостойные ее мужчины, обычная панельная трешка с маленькой кухней без балкона. С ремонтом, который делал Илья еще до знакомства с Ниной.
А теперь она еще придумала Рината и Любовь, которые тоже не сбылись.
Воспоминания, мысли текли по Нине как по реке, а она была лишь руслом. И когда поток уменьшался, Нина чувствовала сухую пустоту.
Ринат достал из пакета бутерброды.
– Как вкусно. Ты такая хозяюшка. Повезло твоему мужу.
Ринат смачно жевал бутерброд. Старался разрядить обстановку. Нина не смотрела в его сторону.
– Да ладно тебе, Нин. Не обижайся, не дуйся. Бывает. Мы ж не чужие люди. Ну, немного переклинило тебя, так пройдет время, отклинит. Вон, Димон как‑то по пьяни начал говорить, что давно мечтает переспать со мной. А наутро не помнил ничего. И больше не хотел, слава богу. Пройдет время, ты придешь домой и тебе самой будет казаться смешным все, что ты наговорила. Нин, это пройдет все, не боись. Я же такой же. Это отпускает. Честное слово. А бутерброды ты вкусные приготовила. Спасибо. Оставить тебе? Не хочешь? Не стоит из-за меня свою жизнь разрушать. У тебя дом, семья, муж, дети. Ты же нормальной жизнью живешь. Малыш твой еще совсем маленький. А я? Я всегда рядом буду. Ну, хочешь исчезну, пока тебя кроет? А потом появлюсь. Через месяц или через год, как захочешь. Ты ж мне родная. Я же как лучше хочу.
Нина подумала об Илье. И он всплыл в памяти внезапно родным и любимым. Ну да, странный, в кризисе, в поиске. Но ведь близкий. Чувство отчаяния и раскаяния хлынуло в Нину. И она наконец‑то заплакала. Она готова была разрушить свою жизнь, поддавшись чувству, которое шло поперек всему, что было ей дорого, всему, что ей удалось создать. Поперек ее кастрюлям, тарелкам, поперек детским вещичкам в шкафу, поперек Алины и поперек их с Ильей жизни. И как с этим быть? Как? Слезы не переставая капали. Из правого глаза капало больше.
Ринат довез Нину, остановился у подъезда. Нина молча вышла. Москва пахла осенним городом. Асфальтом, мокрым бетоном, влажной землей, городской сыростью.
Ринат вышел за Ниной.
– Я провожу тебя.
Они зашли в подъезд. Вызвали лифт. Приехал маленький. Нина нажала на 13-й этаж. Лифт закрылся.
– Прости меня, Нина, я идиот.
Он обнял ее и поцеловал. Коснулся своими губам ее губ, потом щеки, потом шеи.
А потом он нажал на кнопку «стоп» в лифте.
И снова поцеловал. В шею.
– Прости меня, – шептал он, – только поцелуй, один поцелуй, и все.
Он обнял ее крепко за талию и прижал к себе. Руки блуждали по спине. Сильные, крепкие руки мужчины. Он ласкал ее как подросток, жадно, нетерпеливо, неумело. Он развернул ее к себе спиной, обнял сзади и стал целовать шею, ухо.
– Мы совсем как глупые дети, – шептал он. – Что ж мы такие глупые дети.
Его руки проскользили по ее груди. Обхватили живот, спустились вниз к бедру.
– Прости меня, Нина. Мне не стоило этого делать. Не стоило. Но один всего поцелуй.
Он снова развернул ее к себе и поцеловал глаза. Соленые от слез и синие как море. А потом губы. Его горячий поцелуй. Настойчивый язык нежно проник в ее рот, погладил зубы. Ринат не просто целовал, он будто дышал Ниной. До этого поцелуя Нина была как под наркозом. А тут в ней вдруг включилось то, что дремало все 36 лет. Они приникали губами друг к другу снова и снова. Этот поцелуй не разжигал страсть. Он был вообще не про страсть. Не про похоть. Не про желание тел. Этот поцелуй был про встречу.
Сколько прошло времени? Год? 20 лет? Вечность. И вот они наконец‑то встретились. Их губы жадно искали друг друга снова и снова. Сползали на щеку, поднимались к глазам, забегали к уху, спускались к шее и снова приходили к губам.
Никто не сможет сказать, сколько прошло времени. Может быть, они до сих пор в поцелуе. В какой‑то параллельной реальности. Где можно уложить и этот поцелуй, и всю их остальную жизнь. Детей, супругов, работу, свои заморочки и комплексы. Где поцелую этому ничего не мешает жить.
– Мне уже пора, – повторяла Нина снова и снова.
Кто‑то стучал по дверцам лифта.
– Мне тоже пора, – говорил Ринат и продолжал целовать.
Никто из них не помнит, как они расстались в тот день. Нина как‑то вышла из лифта, открыла дверь и зашла в дом. Ринат как‑то доехал вниз, сел в машину. И вроде бы ничего же не произошло особенного, правда?
Потом пройдет еще много лет, и Нина будет вспоминать тот поцелуй как самый-самый, выделяющийся из тысяч. Пиковое переживание.
Ринат еще час сидел в машине у подъезда Нины. Он сидел, вертел в руках свой телефон. Включил Doors, включил Animals, включил The Who.
Он не хотел понимать, что с ним происходит. Он отказывался это принимать. Он верил в силу логики и не хотел, чтобы над ним брало верх бессмысленно неуместное. Он был раздосадован, чувствовал свое поражение. Что‑то побеждало его вопреки железобетонным доводам. И он отказывался давать этому хоть какое‑то название. Только условное обозначение – враг. И он будет сражаться с этим врагом до победы.
Ринат стер несколько телефонов подруг из записной книжки. Он стер приложения «Баду» и «Тиндер». Потом установил снова. Он доел бутерброды, оставшиеся после поездки. Выбросил мусор из машины. Достал все из бардачка, выбросил просроченные презервативы. Осталась только одна маленькая пачка. Покурил. Подумал о том, что надо бы достать травки. Проверил почту. В почту пришло подтверждение оффера. Новая долгожданная работа. Карьерный рывок. Он прошел несколько этапов собеседования. И вот наконец‑то пришел официальный оффер. Значит теперь все не будет по-прежнему. Все будет перевернуто с ног на голову. Зима превратится в лето. Друзья станут адресатами в почтовом ящике. Подружки – воспоминаниями. Все, что было ему дорого, станет отголосками прошлой жизни. Нина станет тоже отголоском. Может быть, оно к лучшему теперь. Вот и выход.
НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ
Следующим вечером Ринат приехал без предупреждения. О чем он думал, непонятно. Ведь у Нины дома мог быть муж (хотя муж уже уехал в ретрит), могли быть дети (но дети гостили у бабушки). Ринат об этом не знал. Нины просто могло не оказаться дома. Слишком много всего совпало.
– Я у подъезда, можно подняться?
Нина валялась в дикой тоске на кровати и пила можайское молоко. Ела чипсы. Ни прически, ни макияжа, ни прибранной квартиры. На кухне немытая посуда в раковине и на столе. Доска, на которой что‑то резали неизвестно когда. Везде валялись игрушки, вещи, на сушке было горой навалено белье (у Нины не хватило душевных сил его развесить). Да в такую квартиру нельзя пускать даже подругу, не то что мужчину.
Нина упивалась страданием, она со вчерашнего утра не мылась, не убиралась. Смотрела сериал про андроидов и искусственно созданный Дикий Запад. Восьмую серию. Ее в общем‑то дома и не было, она была в сериале.
– Але, ты дома? Я видел твою машину.
– Эээ, ммм, эээ. Я? Дома?
– Так я поднимусь?
– Ну давай, хорошо.
– Какой номер квартиры?
– 216.
Нина окинула взглядом масштабы бедствия. Масштабы ужасающие. Хуже и представить сложно. Из зеркала на нее смотрел милый замызганный медвежонок во фланелевой пижаме с голубыми звездочками и самолетиками. Она пулей побежала в ванную, скинула пижаму и набросила розовую шелковую тунику. Это все, что успела Нина сделать. И в дверь раздался звонок.
Нина открыла. Ринат молча зашел. В руке у него был пакет. В пакете вино, еще раз вино, и тортик «Причуда».
Ринат прошел на кухню. Нина складывала всю посуду в посудомойку. Она ничего не понимала. Ринат в ее квартире. Сидит на кухне. Вечер. Ей казалось все это совершенно нереальным. Она даже на секунду подумала, что Ринат не человек, а андроид, которого внезапно перепрограммировали.
– Где у тебя штопор?
Нина молча достала штопор.
– Зачем ты пришел?
– У тебя уютно. Не очень чисто, но уютно.
– У тебя что‑то случилось?
– Да просто захотелось побыть у тебя.
Поделиться книгой: