Фабий Байл: Повелитель клонов

Благодаря этим урокам Фабий выдрессировал подопытных белых мышей плясать и драться на потеху его родителям. Наряженные в крошечные костюмы, они воспроизводили сцены кровавых схваток великих домов Европы; миниатюрные клинки стукались в хорошо подобранном ритме, в точности как учил Фабий. Когда одна мышка пускала кровь другой, раненая с визгом и обнаженными зубами кидалась на виновницу. Наблюдая, как его творения раздирают друг друга со звериной яростью, Байл чувствовал, что его охватывают разочарование и грусть. Как бы громко он ни звал и как бы ни воздействовал на вживленные им чипы покорности, они все равно не слушались его. И потому умирали. Снова и снова. Безутешный, порой он проливал по ним горькие слезы, когда оставался наедине с собой. Только старик осмеливался на подобные жуткие опыты. Хотя чего еще было ожидать от существа столь низкого происхождения?

— Знаешь, почему ты потерпел неудачу, парень? — Скрипучий голос звучал так, словно палкой провели по спекшейся от засухи земле; шишковатый палец ткнул в трупик в кружевной шелковой манжетке. — Животная натура. Упорная животная натура. Она всегда возвращается. Сколько бы плоти ты ни срезал или как бы ее ни модифицировал, нельзя изменить душу. — Старик сжал кибернетическую руку, и из ее суставов вылетели искры. Металлический перст больно вонзился ему в грудь. — Так что, в конечном итоге, важна лишь душа.

Мальчик, которым когда-то был Фабий, кивнул; даже в столь юном возрасте он видел мудрость в словах наставника. То был хороший урок. И, как выяснилось, последний. На другой день Фабий покинул родную обитель, чтобы присоединиться к крестовому походу детей, следующему в земли не то чтобы самые святые, но те, где собирали десятину плотью. В новую жизнь. В те края, что впоследствии станут ассоциироваться с III легионом. Туда, где уроки старика весьма пригодились.

И пригождаются до сих пор.

Затем старик, пространство и сам Фабий начали исчезать. Тупая боль переросла в острую. Он коснулся лица, и пальцы его покраснели.

— Ну наконец-то, — проворчал Байл.

Образы прошлого рассеялись, и Фабию предстал нависший над ним больной и сгорбленный уродец. Явно не самое приятное зрелище при пробуждении — и вдобавок совсем не то, что он рассчитывал увидеть.

— Я же просил не стоять ко мне так близко, Хораг. Особенно когда у меня открытые раны.

— Мои извинения, старший апотекарий. Просто ваши черты лица завораживают меня. — Хораг Синь отступил назад. Бледные, видавшие виды пластины его древнего тактического дредноутского доспеха типа «Катафрактарий» шуршали, как обвислая плоть. — И все же спящий просыпается, — прохрипел он; из треснувших клапанов и дырявых шлангов его шлема вырвались клубы фимиама. — Значит, мозг невредим. Все нейроны работают исправно, ведь так? — Снова сиплый вздох. — Хорошо, хорошо.

Хораг был одним из немногих выживших апотекариев XIV легиона. Последователи Нургла редко нуждались в каком-либо медицинском уходе, поэтому бывший Могильный Сторож оставил своих братьев и службу у Каласа Тифона и отправился в странствие по темным путям ради научно-исследовательских изысканий в составе консорциума Фабия Байла.

— Ты провел операцию, — неровным голосом произнес Фабий. — Ты, в одиночку? — Его проняла дрожь, едва он представил, как в черепе копались эти грязные пальцы. Кто знает, какие бактерии горбун ими занес.

— С безопасного расстояния, старший апотекарий, уверяю вас. Мне со всем тщанием ассистировали Гончие. — Гвардеец Смерти показал массивной лапищей на нескольких сверхлюдей, внимательно следивших за происходящим. — Ваши дети весьма искусны.

— Скорее уж внуки, а то и правнуки. — Фабий посмотрел на ближайшего — неоперившегося юнца с хорошо развитой мускулатурой и многочисленными шрамами. — Они рано начинают взрослеть в своей собачьей конуре.

— Ты — одно из чад Игори? — спросил Фабий, приподнявшись.

— Да, Благодетель, — пробормотал юноша, а после потупил глаза и быстро отошел в сторону, когда из рядов Ищеек выступило несколько низкорослых фигур в капюшонах. Чахлые существа в безразмерных балахонах и шипящих дыхательных масках засуетились вокруг операционного стола, к которому был пристегнут Фабий. С обезьяньей проворностью они вскарабкались на стол, развязали ремни и отсоединили биометрические датчики, при этом издавая булькающие и чирикающие звуки. Когда они закончили, Фабий любовно потрепал покатый череп одного из этих созданий.

Маленькие, рожденные в пробирках мутанты выглядели, звучали и даже пахли одинаково, словно их отлили в одной форме, несмотря на то, что они отстояли на несколько сотен поколений от своих предков, которых он вырастил в чанах с питательным раствором. Они обитали в потаенных местах и размножались, как кролики. Он испытывал по отношению к ним извращенное чувство гордости. Маленькие, верные, упорные зверьки.

— Приветствую, друзья мои, — прошептал он и взглянул на Гончую, изучая штрихкод, выбитый у нее на щеке. — А ты… ты ведь Ниалос, так? Принеси мне мою одежду, Ниалос.

Ищейка поспешно отправилась выполнять приказ. Фабий свесил ноги со стола и огляделся по сторонам, заново знакомясь с апотекарионом, лабораториумом, своей святая святых. Круглое помещение состояло из чередующихся предкамер и открытого пространства. Магнитные подносы располагались у стен в кажущемся беспорядке; сияли хирургические инструменты, и не все из них были изготовлены руками людей.

Среди сверкающих стоек виднелись различные диаграммы, фиксировавшие ход текущих экспериментов, а также наблюдения Фабия. Из-под увеличенных пикт-снимков уникальных нервных узлов топорщились клочки пергамента со стихами, собранными в тысяче миров.

Под этим нагромождением скрывались биосейфы с прогеноидами, которые обеспечивали Фабию безопасный проход по неспокойным регионам Ока, а также разнообразные контейнеры для хранения образцов. От встроенных в палубу холодильных установок струился морозный туман, вьющийся над полом, отчего гололитические проекторы вокруг центрального зала рябили и мерцали. Рожденные в пробирках существа метались в тумане, считывая диагностические показатели или настраивая всевозможную медицинскую аппаратуру.

— Все в том же виде, как вы и оставили, — заверил его Хораг.

— Но почему ты? Где Арриан? Где другие?

— Гм. Понимаете ли, в ваше отсутствие кое-что случилось… резкий спад дисциплины, если можно так выразиться. Остальные пытаются восстановить порядок.

Фабий потер лицо — оно было моложе, чем он привык, более упругим и гладким. Волосы стали густыми, длинными и очень светлыми. Это ненадолго. Изменения всегда неотвратимо начинались именно с этого. Он увидел свое кривое отражение на поверхности операционного стола и заметил, как много в нем от Фулгрима. Разве что лицо чуть более угловатое, менее совершенное. Орлиная красота в нем почти целиком уступала лисьей хитрости. Животное начало, дававшее о себе знать.

Он спрыгнул со стола и вытянулся во весь рост, ощущая мощь в новых мускулах. Приятно было снова стать сильным, пусть и ненадолго. Откуда-то издалека доносились сигналы аварийной тревоги. Корабль. Точно, он же на корабле. Память о недавних событиях возвращалась урывками, похожая на мигающие пикт-изображения, что кружились и вытягивались перед его мысленным взором. Он вспомнил, как умер — не в бою, а от простого перенапряжения. Сомнительная смерть. При этой мысли Фабий рассмеялся про себя. Смерть есть смерть, хорошей она не бывает.

Позади него раздался какой-то шорох.

— Оно скучало по вам, полагаю, — смущенно заметил Хораг. — Если этой штуке ведом страх разлуки, то наверняка именно его эта проклятая машина и испытывала.

Висящий на специальной вешалке хирургеон задергался от нетерпения, его спинномозговые контакты сочились маслянистой жидкостью. Фабий лично изобрел этот похожий на механического паука или скорпиона агрегат со множеством конечностей, оканчивающихся клинками, хирургическими пилами или шприцами, еще в первые годы обучения в апотекарионе. Но теперь, когда с тех невинных дней минуло почти тысячелетие, хирургеон обрел собственную волю. Не настоящий разум, по мнению Фабия, но некое зачаточное сознание. Словно устройство каким-то образом… эволюционировало. Машинный дух отличался той же сложностью, что и разнообразные функции, которые он выполнял. Фабий запрограммировал его учиться, но с некоторых пор стал считать, что манипуляторная сервосбруя хранит большую часть накопленных знаний для себя.

— Что ж, у всех ведь есть свои маленькие секреты, верно?

Он подошел к стойке и повернулся к ней спиной:

— Давай, друг мой. Наше последнее расставание было слишком долгим.

Он охнул: мгновение, когда сбруя вцепилась в него, было неприятным. Плотно закрываясь, зашипели дермальные узлы, и тонкие сочлененные трубки вместе с пучками нейроволокон скользнули в подкожные разъемы. Костяные зажимы пронзили плоть и черный панцирь, чтобы защелкнуться на позвоночном столбе. Из зажимов появились волокнистые нити, проникая через специальные отверстия в спинальный канал апотекария, чтобы погрузиться в нервную ткань спинного мозга.

Хирургеон замурлыкал от удовольствия, когда его слабое сознание соприкоснулось с разумом хозяина. Впрочем, Фабию тоже было приятно воссоединиться с устройством: после столь долгой разлуки он начал ощущать себя… неполноценным. На мгновение он задумался, не чувствует ли хирургеон то же самое.

— Спад дисциплины, говоришь? — наконец прервал молчание Фабий, взглянув на Хорага.

— Переворот, если быть точнее, старший апотекарий, — кашлянул Хораг. — Похоже, они хотят забрать корабль и вашу голову. Необязательно в таком порядке.

Глава 2: Оковы свободы

Под рев аварийной сигнализации коридоры корабля омывал багровый свет. Фабий, вновь в своем поношенном боевом облачении, твердо шагал по палубе, стараясь привыкнуть к весу доспеха: на то, чтобы освоиться в новом теле, всегда требовалось какое-то время. К сожалению, времени у него сейчас было в обрез.

— Мы по-прежнему укладываемся в график? — спросил он, сгибая и разгибая пальцы в латной перчатке и прислушиваясь к визгу древних сервоприводов. Его доспех все еще сохранял целостность: редкий случай в Оке Ужаса. Фабию никогда не приходилось искать запасные части для ремонта, как многим другим ветеранам Долгой войны. Пробирочники были не глупее обслуживающих сервиторов или рабов легиона и без особого труда могли поддерживать снаряжение в исправном состоянии. Как и закрепленный на спине апотекария хирургеон, латы тоже обладали искусственным интеллектом, хотя и нечасто это показывали — обычно лишь в те моменты, когда нуждались в уходе. Ограниченное и довольное — таким Фабий предпочитал видеть свое полуразумное оснащение.

— Насколько мне известно, да. До пункта назначения еще тридцать шесть часов пути. Арриан, естественно, взял командование на себя. Послушный пес, — насмешливо пробулькал Хораг. — Хотя зачем бы иначе вам держать его при себе, верно?

— Арриан — инструмент универсальный, Хораг, в отличие от некоторых. Скажи, сколько длилось мое… недомогание?

— Несколько дней.

— Дней? — воскликнул Фабий. — Церебральная передача должна занимать всего несколько часов, даже у тебя.

— У нас и других забот хватало. Мятежники сделали первый ход сразу, как разошлась молва. Полагаю, они поджидали благоприятной возможности. Сколько там лет прошло с прошлого раза?

Фабий поморщился:

— С событий на Парамаре.

— Точно. Тогда они были слишком заняты, сражаясь с нашими общими врагами, чтобы захватить инициативу. Но теперь им выпал шанс. И вообще, чего еще вы ожидали от подобной кучки дегенератов?

— Чуть больше вежливости, — ответил Байл и, услышав позади странное хрипение, прозвучавшее словно в знак согласия, бросил назад сердитый взгляд. — Тебе обязательно всюду таскать с собой эту тварь? От нее палубы ржавеют.

Фабий недовольно посмотрел на ротунда — похожее на слизняка демоническое существо, которое радостно кряхтело и сопело, следуя за ними по пятам. Царапая когтистыми лапами металлический настил, оно рывками ползло вперед, отчего по жировым складкам, покрытым уродливыми новообразованиями и чешуей, расходилась рябь и наружу вырывались тошнотворные газы.

— Это ведь дар, Фабий. А дары богов нельзя отвергать вечно. — Хораг замедлил шаг, чтобы зверь нагнал его, и почесал блестящую шкуру. — Кроме того, ради вас я держу его подальше от апотекариума. Правильно я говорю, Пац’уц?

Потустороннее животное издало мерзкое бурчание, что, очевидно, следовало расценивать как радостный лай. Фабий скривился от отвращения.

— Нет никаких богов, — отрезал он. — Лишь чудовища. Потому не следует принимать от них «дары».

— И это говорит тот, кто принял едва ли не целую армию, — фыркнул Хораг. — Хотя, с другой стороны, сейчас она пытается прикончить вас, так что, возможно, какой-то смысл в ваших словах присутствует. Философская дилемма, не иначе.

— Двенадцатый миллениал — не награда, а бремя, которое я терпел слишком долго вопреки здравому смыслу…

Не сразу вникнув во вторую часть высказывания горбуна, Фабий моргнул и уставился на него:

— Что-что философская?

— Возможно также, это проблема этикета, — продолжил Хораг, словно не замечая вопроса. — Примет ли человек дар, зная, что тот может обратиться против него? Быть может, в подобном испытании веры и заключается смысл любого акта дарения? — Гвардеец Смерти пожал плечами, из зарослей шлангов у него под руками вырвались вредоносные газы. — Запутанный узел. По счастью, у нас впереди вечность, чтобы его развязать.

— Прошу, избавь меня от своих разглагольствований, Хораг. Для бесполезных размышлений на тему великих таинств у меня сейчас терпения не хватит. Лучше скажи, все ли наши гости переметнулись на другую сторону, или только часть?

На борту находился внушительный контингент шумовых десантников, и если какофоны обратились против него, в предстоящем конфликте «Везалию» грозило полное уничтожение. Байл до сих пор отчетливо помнил разрушительные силы, высвобожденные ими в искусственном мире Лугганат: они тогда чуть не развалили его на части, исполняя свою губительную песнь.

— Рамос и его хор ни разу не покидали отведенный им сад, — сообщил Хораг. — А с тех пор, как вы поприветствовали их на борту «Везалия», прошло уже немало времени. Вряд ли их можно назвать гостями.

— Все так, — кивнул Фабий. — Время течет быстро, хотя кажется, будто прошло совсем немного.

Внезапно он задумался о том, какой же год идет за пределами Ока. Следовало выяснить это в следующий раз, когда он отправится в реальное пространство. Тешить себя иллюзией вечности было фатальной ошибкой, и он не собирался ее допускать.

— А может, действительно прошло совсем немного. Потоки времени здесь движутся необычно. Иногда десятилетия пролетают за одно мгновение, а бывает, что дни закручиваются по спирали, пока время однажды как будто не замирает. — Хораг рассмеялся. — В конце концов, веселье для богов кончится, если их любимые игрушки просто умрут от старости, верно?

Фабий покачал головой. Несмотря на всю свою болтовню про богов, Хораг был прав. Око искажало реальность и ее восприятие. Это было место всепоглощающей энтропии, где рушилось все сущее, в том числе и законы природы. Чем ближе к проколу в реальности, где в нее просачивалась неразбавленная энергия Ока, тем это становилось заметнее. Время замедлялось, звезды превращались в рубцы света, растянутые на полотне космоса на невозможные расстояния.

— Как бы там ни было, это нам только на руку. Лишь здесь у меня есть время заниматься тем, чем я должен.

Хораг снова фыркнул:

— Ах да. Ваши «новые люди». Скажите мне, Фабий, что будет дальше — я имею в виду, после того, как вы закончите расселять своих мутантов по всем уголкам Галактики? — Он указал большим пальцем назад, на Ниалоса и прочих, неслышно ступающих за своим господином. — Будете вести жизнь в монашеском затворничестве? Еще большем, чем сейчас?

Казалось, Фабий не слышал его:

— Диомат по-прежнему в своей усыпальнице, или они выпустили его?

Среди дюжин других, развернутых в составе штурмовой группировки, древний дредноут «Контемптор» был единственным, кто уцелел в атаке XII миллениала на Лугганат. А еще он был безумен. Фабий не раз подумывал прекратить страдания Диомата, но прагматизм всегда брал верх. Функционирующий «Контемптор» — поистине редкий ресурс; к тому же с тех пор Диомат не раз доказывал свою полезность.

— Даже они не настолько глупы, — ответил Хораг. — У него куда меньше поводов любить их, нежели вас. Так что он в безопасности, сидит себе в клетке, что вы построили для него.

— Это ненадолго.

— Вы же не серьезно, я надеюсь.

— Я хочу подавить этот маленький бунт как можно скорее. У меня есть дела важнее, чем усмирять какое-то шутовское восстание. И Диомат мне в этом поможет.

— Заодно он может и вас прикончить.

— Будем надеяться, во второй раз ты проведешь церебральную передачу быстрее.

В конце коридора дожидался лифт, охраняемый двумя козлоподобными членами экипажа с широкими рогатыми черепами и телами, покрытыми шерстью. На их звериных мордах читалось напряжение.

Охранники носили изорванную флотскую форму не по размеру, побуревшую и твердую от въевшейся за столетия грязи: наравне с покрытыми ржавчиной бронежилетами и изрядно модифицированными автоматами, которые эти существа сжимали в лапах, форма передавалась из поколения в поколение, притом что они весьма отличались друг от друга. При виде Фабия и других мутанты удивленно заблеяли и пали на колени, этим примитивным способом выражая свое преклонение.

Для варварских кланов мутантов, выполнявших обязанности экипажа фрегата, Байл служил воплощением и бога, и отца, ведь именно его эксперименты впервые поставили их предков на долгий, извилистый путь перемен. Намерение вивисектора состояло в том, чтобы сделать их более выносливыми и самодостаточными, чем команды рабов, которым отдавали предпочтение многие другие. Экипаж, который не мог защитить себя, был не нужен ни ему, ни «Везалию».

— Вы двое, за мной, — не терпящим возражений тоном произнес Фабий, когда кабина лифта автоматически открылась, распознав полученные от его снаряжения коды. Грузовые подъемники — по крайней мере те, что еще работали, — служили главными артериями корабля, за раз доставляя на артиллерийские палубы сотни контейнеров с боеприпасами и заряжающих сервиторов.

Когда кабина закрылась, лифт на большой скорости начал спуск по освещенной шахте, проносясь мимо лабиринта служебных туннелей. Вой сирен теперь напоминал стенания банши, становясь тем интенсивнее, чем стремительнее подъемник летел вниз. Фабий, как мог, старался не обращать внимания на раздражающий вопль, обдумывая, что делать дальше. Прежде он уже подавлял мятежи, но ни один из них не был настолько продолжительным. Лучший способ положить всему конец — согнать зачинщиков, будь то астартес или мутанты, и пустить каждому пулю в лоб. Рядовые участники, как правило, находили после этого лучшее применение своему времени.

Сейчас же все обстояло иначе. Прошли дни. Если в беспорядки была вовлечена большая часть XII миллениала, значит, одной-двумя показательными казнями вряд ли обойдется. Вероятно, настал момент избавиться от остатков легионной роты. Эта мысль не доставила Фабию удовольствия, несмотря на все неприятности, которые в последнее время доставляла ему мятежная рота.

Как крупная военная сила и цельная организация, III легион безвозвратно канул в Лету: истощение и излишества раздробили его. Туда ему и дорога, считал Фабий. Какие бы теплые симпатии он ни питал когда-то к легиону, чувства эти давным-давно охладели. Тем не менее однажды они могли вспыхнуть снова, ибо ничто в этом мире — в том числе и Фабий — не было постоянным, кроме перемен.

XII миллениал представлялся нежеланным и неотступным напоминанием об ушедшей эпохе. О тех временах, когда все было проще. Когда намеченный путь казался предельно ясным, и великая цель еще не увлекла его с головой. Фабий крепче сжал навершие в виде золоченого черепа, и злобная сущность внутри скипетра предостерегающе зарычала. Он пробежал глазами по губительным печатям на поверхности черепа и, чтобы заглушить рык, стукнул концом скипетра о платформу.

— Вам следует относиться к своим вещам с большей заботой, — отметил Хорат.

— Возможно. Но я не в настроении терпеть, когда на меня шипит какая-то забывшаяся палка.

Байл поднял перед собой скипетр и уставился в глазницы мертвой головы, которую звали Пыткой, если подобным вещам вообще было уместно давать имена. Как и в случае с «Везалием», Фабий переименовал выкованный в преисподней артефакт, как ему больше нравилось, отняв его у старого владельца. Пока что неизвестно, каким образом, но скипетр действовал в качестве усилителя — малейшее его касание вызывало жгучую агонию или немыслимый экстаз, а порой и то и другое одновременно.

Это было грубое приспособление с ограниченной сферой применения, но со своей задачей оно справлялось превосходно. Фабий отчетливо ощущал сокрытую в жезле мощь, которую он мог использовать по своему усмотрению, пусть даже против воли запертой там сущности. Как и с хирургеоном, Байл имел с Пыткой своеобразную симбиотическую связь — она нуждалась в хозяине, а он, к собственной досаде, иногда нуждался в заключенной в ней силе. Но не сейчас.

— Слышишь меня? Не смей перечить мне. Не сегодня. Или я надолго запру тебя в чемодане из меди и кости.

Вяло дернувшись, Пытка в итоге затихла, и Фабий опустил ее.

— Единственная проблема Вселенной, как я заметил, заключается в том, что редко кто или что знает свое место в ней.

— В том числе и вы? — с ухмылкой спросил Хораг. Фабий посмотрел на него.

— Я знаю свое место. Просто другие отказываются это принимать. То, что они всего лишь идут против течения, значения не имеет.

— Некоторые сказали бы, что напрасно противитесь течению как раз таки вы.

Фабий остановился. В этом присутствовала доля неприятной правды. Врагам его не было числа, и их количество только возросло после того, как Эзекиль Абаддон вонзил копье в сердце Гармонии и уничтожил Град Песнопений. Перед глазами до сих пор стояла картина умирающего крейсера «Тлалока», упавшего с орбиты и уничтожившего последнюю великую твердыню Детей Императора; с ней прекратил свое существование и сам легион. В ушах Фабия по-прежнему звучал пронзительный скрежет разрываемого металла и визг раздираемой атмосферы, когда огонь распространился по горизонту.

Все, над чем он работал, сгинуло в один миг. Труд всей его жизни был стерт с лица земли одним взмахом меча этого лицемера Абаддона.

Фабий тряхнул головой, прогоняя дурные воспоминания.

— Это лишь доказывает их ограниченность. И тот факт, что они не в состоянии понять вещей, очевидных даже для этих уродливых созданий, есть верный признак их тотальной слепоты. — При этих словах старший апотекарий положил тяжелую руку на голову одного из зверолюдей, вызвав у того крик боли и возбуждения. Фабий замер и рассмеялся: — Извини, Хораг. Всякий раз, оказываясь в новом теле, не могу им не похвастаться.

— Я заметил. В любом случае я согласен с вами, Фабий, — кивнул Гвардеец Смерти. — Что есть чума, если не очищающее пламя, только в иной форме? Лишь сильнейшие способны пережить его. Лишь они могут претендовать на королевство из пепла. Тиф Странник записал эти слова больше двух столетий назад.

— Что ж, полагаю, даже слепой грызун иногда находит кусочек сыра.

Хораг закряхтел от смеха: