Особенности еврейской эротики

Салик уставился на Сему, а я на Салика, дожидаясь разъяснений. Но пояснил Свирский — самый выдающийся (после меня, разумеется) интеллектуал в нашей школе:

— Аналогичный вопрос прозвучал в прошлом веке из уст великого русского писателя, — сказал он.

— Нас интересует ответ, — нетерпеливо произнес Салик. — Дал ли русский писатель ответ на вопрос Семена Цукермана?

— Ответ до сих пор не получен, — сказал Аркадий, — но лично я считаю, что Цуцик прав, с Бергманом надо что-то делать.

В классе поднялся шум и благородный Сэл, взобравшись на импровизированную трибуну, произнес прочувствованную речь, которая состояла всего лишь из одного предложения:

— Господа офицеры, — сказал он, — римским легионерам, чтобы они не портили друг друга противоестественным для природы способом, раз в неделю доставляли уличных девок…

— Что ты этим хочешь сказать? — иронично спросил Свирский, что Бергман станет портить нас данным способом?

— Нет, — сказал Салик, — я просто думаю, что воздержание товарища Бергмана становится анальным.

Слово анальный мне не понравилось, и я деликатно поправил Салика:

— Ты хотел сказать, вероятно, аномальным?

— Вот именно, — сказал Салик, — анальным, но с физиологической точки зрения.

— Если уж мы встали на данную точку зрения, — оживился Семен, — я предлагаю Жану довериться госпоже Сильвии.

— Цуцик прав, — поддержал его Свирский, — это единственное оптимальное решение.

— У нас через ее руки прошли все, — доверительным тоном сказал мне Семен, видя мои колебания, — пятьдесят шекелей единовременно в зубы и ты, брат, уже мужчина.

Собрание было бурным и требования ораторов сводились к тому, что меня непременно надо свозить к мамаше Сильвии, если я нормальный мужик, или обратиться в центр сексуальных меньшинств, если я все-таки гомик. Я сказал ребятам, что у меня обычная сексуальная ориентация и на этом извечный русский вопрос был закрыт. Административная часть мероприятия была возложена на Соломона Горвица.

— В пятницу вечером, чтобы у меня был как штык, — сказал Сэл и, видя, как я тушуюсь, улыбнулся. — Не робей, Гиппократ, смелость города берет.

Соломон Горвиц перечитал горы трудов по военному искусству, но разницы между словами Гиппократ и демократ не находил — ошибка простительная для будущего полководца. Он заочно присвоил себе звание полковника артиллерии (подражая раннему Наполеону), а к друзьям обращался, соблюдая суровую воинскую субординацию.

Меня он считал непригодным к военному делу, но, признавая мой несомненный ораторский талант, уважительно называл Гиппократ, хотя к ораторскому искусству тот имел весьма отдаленное отношение. Позже кликуха, которой он меня наделил, для удобства укоротилась до Гиппы, а потом и Гиббона.

Я отзывался на все имена, считая их данью моей духовности.

Аркашку Салик произвел в майоры, а Сеню держал в капралах, в основном из-за командного голоса. К военному коньку адвокатского сыночка мы вскоре привыкли и уважительно называли его полковник.

Это случилось в пятницу вечером, когда достойные сыны Израиля готовились к приему святой субботы. Салик заказал по телефону минибус, и мы всем классом погнали в промышленную зону Тель-Авива, где трудились дорожные проститутки. У каждой из них была своя территория и каждую пас грозного вида сутенер, который выполнял одновременно функции телохранителя: случалось, местные отморозки грабили, насиловали и даже убивали жриц продажной любви.

Сначала Сильвия работала в одиночку, и это было выгодно (сутенеру приходится платить по двойной таксе), а потом к ней привязался араб-сутенер, предложив ей выплачивать дань. Она пыталась отвадить его, но он так отдубасил ее, что бедняжка неделю пролежала в больнице. Пришлось вмешаться Семену, который быстро утихомирил араба и прочих охотников поживиться на талантах Сильвии. Безрассудная храбрость Цукермана понравилась проститутке, и она стала больше уделять внимание нашему классу. Моих продвинутых одноклассников это устраивало.

Более года она обслуживала наш двенадцатый «А» и никому из ребят не приходило в голову поменять путану. Она была для них наставницей, матерью и педагогом одновременно. Некоторые уважительно звали ее по имени отчеству — Сильвия Борисовна. Она собирала нас на территории заброшенного завода по производству пластиковой посуды и самозабвенно учила азам плотской любви, учиняя разнос нерадивым за нетребовательное отношение к урокам. При мне она устроила Семену небольшой экзамен:

— Скажи, Цукерман, что нельзя предлагать женщине?

— Женщине нельзя предлагать в рот, — бойко отвечал Семен, пытаясь произвести на меня впечатление своими глубокими познаниями.

— Ты не только не прав, — поморщилась Сильвия Борисовна, — ты еще и необразован, дружок.

— Извиняюсь, — сказал Семен, — я хотел сказать оральный секс.

— А ты как думаешь, Аркаша, — игриво спросила Сильвия своего любимца, — что нельзя предлагать женщине?

Аркадий Свирский — статный, плечистый брюнет с тонкими чертами лица был единственный, кому отдалась баскетболистка Т. из параллельного класса. Мы все заглядывались на её бесконечные ножки, но избран был именно он — джентльмен, плейбой и самый даровитый любовник в нашей школе.

— Так называемые извращения нельзя предлагать женщине на первой стадии любовной игры, — с усмешкой пробасил Аркадий. Именно эта интеллигентная усмешка Свирского очаровывала девчонок, включая учительницу по русской литературе, точеной фигурой которой восхищалась вся педагогическая общественность школы.

— Правильно, — сказала Сильвия Борисовна, — а что нужно, чтобы Это случилось, Цукерман?

Аркадий был единственный, кого она называла по имени, все остальные удостаивались официального обращения.

— Для этого нужно служить! — командным голосом трубил Семен, желая реабилитироваться в моих глазах.

— Не служить, а заслужить, — презрительно поправил его Аркадий, вызвав одобрительную улыбку в глазах своей требовательной наставницы.

Эти уроки любви так захватывали ребят, что даже Салик отказался от своей дорогостоящей модели и пополнял свое образование на практических занятиях с Сильвией.

Как и все мои одноклассники, я захватил с собой на дело пятьдесят шекелей. По здешним расценкам сеанс одноразовой любви стоил сто шекелей, но Сильвия Борисовна делала моим одноклассникам скидку как постоянным клиентам. Ей не очень приходилось перетруждаться, поскольку большая часть урока уходила на теорию. Ребята навещали ее регулярно, а порой приводили новичков, так что со всех сторон работа с молодежью была для нее коммерчески выгодным предприятием.

— С нами новенький, — сказал Семен, когда мы пришли к Сильвии.

— Ты будешь последний, — сказала она, видимо, потому что я требовал индивидуальной работы.

Многоопытный труженик сексуального фронта на сей раз ошиблась: я перегорел. Ждать, пока она обслужит целый класс, — тут любой сгорит раньше срока. Когда дело дошло до меня, я позорно сник, испугался и вместо ожидаемой эрекции почувствовал отвращение и брезгливость к тому, что собиралась делать со мной эта жалкая женщина.

Сильвия Борисовна была глыбоподобная дама с монументальным бюстом и усталым лицом крокодила. Совокуплялась она с видом человека, который углублен в чтение утренней газеты и видит жизнь сквозь призму английского презерватива, без которого клиент не допускался к телу. При этом она курила свой неизменный «Парламент», пускала дым через ноздри и небрежно ставила оценку каждому совокупляющемуся.

В конце коллективного сеанса Сильвия спрашивала своим охриплым голосом:

— Ну, ребятки, довольны?!

— Довольны! — хором отвечал двенадцатый «А».

— Цукерман, ты приплыл сегодня быстро, — упрекнула она Сеню, делая пометку в записной книжке. Видимо в любовных делах Семен был круглый двоечник, хотя строил из себя Казанову.

— Я сбился со счета во время коитуса, — сказал Семен, покрывшись краской.

— Считай до тысячи, дружок, и затем кончай, иначе тебя бабы не будут любить.

Семен был большой авторитет среди блатных нашего района, отлично умел драться, имел репутацию выдающегося бабника, но тяготел к малолеткам.

«После того как в детстве меня изнасиловала пьяная соседка, — сказал он мне, — я понял, что взрослые у меня не канают, а к Цильке я хожу так, чтобы набраться знаний».

— Ну а теперь Вы, — решительно сказала Сильвия Борисовна и без предисловий залезла ко мне в брюки. От неожиданности я тихо ойкнул, а она, деловито нащупав мой обмякший писсон, вульгарно выпустила дым прямо мне в лицо.

— О, — с придыханием сказала она, — да у вас тут целый монстр, юноша!

То же самое она говорила Салику и Сене, поэтому я не очень ей поверил. Лишь Аркашу она выделила, сказав про его игрушку — «Мой ласковый и нежный зверь». Судя по реакции проститутки, природа не стала экономить на жизненно важных органах Свирского. Вопреки теории адвоката Горвица, творческий потенциал молодого повесы при этом не очень пострадал.

Прикосновение Сильвии было столь неприятным, а дым сигареты таким едким, что я нервно закашлял, и у меня пропало желание терять невинность. Я чувствовал, что сгорю сейчас от стыда. Ребята деликатно отошли в сторону. Они уже не верили, что у меня что-то получится и не знали, как быть со мной дальше.

— С вами все в порядке, — весело сказала Сильвия, видя, что мне уже ничего не помогает, — но ходить, сюда не советую.

— Почему? — спросил я, чувствуя, как тоскливо сжимается мое сердце.

— Вы не созданы для б…а, молодой человек, — сказала Сильвия. Я потупил глаза «Зачем надо было тащиться в зону, если я не создан?»

— Для интимной связи вам нужно любить.

— Кого любить? — с глупым видом спросил я.

— Своего партнера, — сказала Сильвия, — видите ли, у вас комплекс однолюба. Такие, как вы могут только с одним партнером при наличии романтического настроя, разумеется…

Она засмеялась и посмотрела на меня с явным интересом. Еще бы такое ископаемое и не в музее!

Потом я узнал, что она никогда не сквернословит, что не свойственно профессионалкам и то, что в разговоре со мной она использовала непечатное выражение, было свидетельством ее особого ко мне расположения.

— Впрочем, вы можете прийти ко мне завтра, — сказала Сильвия.

— Зачем? — упавшим голосом сказал я.

— Очень важно чтобы в первый раз у мужчины получилось. Я сделаю все, чтобы у вас встал, мой юный друг, бесплатно.

В одном, пожалуй, она была права — я непременно должен был любить, чтобы испытать всю гамму сексуальных переживаний. Но это не означало, однако, что я однолюб, на что столь тонко намекала Сильвия Борисовна.

Я действительно не мог совокупляться с каждой встречной шлюхой, хотя Ницше и Ленин свой роковой сифилис заработали именно таким манером. У меня это не более чем свидетельство утонченности моей натуры. Да, я эстет, дамы и господа, и отсюда все мои беды. Жестокой и незаслуженной поркой моя властная мать породила во мне комплекс неполноценности — долгое время я не выделялся в обществе, но именно это печальное обстоятельство позволило мне углубиться в духовные радости мира. Я много читал, жадно впитывал знания, но оставался робким и закрытым для внешнего мира юношей, который молча, любит, страдает и ненавидит людей. Я стал часто думать, почему я не такой, как все и, наконец, понял: «во многая знания — много печали» или, говоря словами Фридриха Ницше «Знание убивает действие»

И я стал действовать. Я добился уважения одноклассников не кулаками, а умом. Владимир Ильич Ленин ни разу в жизни не дрался, а Гитлер не носил личного оружия, но их боялись миллионы.

Я стал говорить и это мне понравилось. Я забросил все свои литературные опыты (к великой радости мамаши) и стал выступать с речами в дворянском собрании, где за кружкой терпкого баварского пива мы упражнялись в произнесении пламенных речей.

«Слово сказанное важнее написанного», — сказал Фюрер и доказал это на личном примере. Моя знаменитая речь на митинге, посвященном независимости еврейского государства сделала меня признанным лидером в школе и далеко за ее пределами. Я пользовался уважением даже среди головорезов Семена.

Лишь с девушками я не находил нужных слов и со стороны казалось, что у меня внезапно отнялся язык. Первое время я очень переживал неудачи на любовном фронте, но потом понял, что этого не умели и другие достойные люди.

Первое романтическое увлечение Адольфа Гитлера длилось два года. За это время он не сказал своей даме (вернее не мог придумать) даже одного порядочного комплимента. По тому же сценарию разворачивалась моя неудавшаяся интрижка с моей «американской» подружкой и это уже было слишком. Я должен был непременно познать женщину, чтобы преодолеть в себе последнюю робость. Для Гитлера такой женщиной стала племянница, а для меня… Впрочем, все по порядку, господа!

Очень скоро мне представился счастливый случай: я встретил женщину, с которой познал великое неземное блаженство.

Судьба распорядилась так, что мне не понадобилась гуманитарная помощь Сильвии. В моей жизни вдруг свершилось чудо — я влюбился горячо, трепетно со всем пылом юношеской страсти. Это бывает с наивными и восторженными натурами, которые формировались в условиях семейной тирании. Особенность моего случая состояла в том, что предметом моей необузданной любви стала моя родная тетя.

У нас это уже стало доброй традицией: моих малограмотных родителей связывают кровные узы, их недалекие предки также женились на представителях своего клана. Но делали они это в рамках религиозного брака я же, воспылал страстью к замужней женщине, то есть вопреки одному из важнейших библейских заветов, искал пути и средства к реализации преступного замысла именуемого прелюбодеянием.

Звали ее Рэйчел, ей было лет двадцать, полагаю. Она приехала из Австрии, где жила с мужем-миллионером. Про Рэйчел мама говорила, что она легкомысленна, глупа и весь ум у нее в заднем проходе. Язвительность моей мамочки основывалась на том, что «разлюбезная наша сестрица» в девичестве предпочитала ходить в коротеньких юбчонках, вовсю дружила с парнями, а замуж выскочила за «дебила» вдвое старше ее. Несмотря на свою показную набожность, маман обожала злословить. Потом, когда выяснилось, что дебил (так мама нарекла зятя) имеет в Австрии сеть кондитерских магазинов, она быстро изменила свое мнение, и австриец в одночасье превратился в уважаемого в нашей семье человека, тем более что он имел обыкновение периодически отсылать свою молодую жену к ее бедным родственникам с кучей дорогих подарков.

Я помню Рэйчел на ее шумной и богатой свадьбе: юная стройная в белоснежном подвенечном платье она казалась мне золушкой, удачно потерявшей туфельку, а ее пожилой избранник толстым чудищем из страшной сказки, которому посчастливилось обладать прелестями моей очаровательной родственницы.

В свои частые приезды на родину она гостевала у бабушки, но теперь решила пожить недельку у нас. Для мамы это было слишком тяжелым испытанием: легкомысленная сестрица имела обыкновение, выходя из ванной, запахивать свой воздушный халатик в самый последний момент на глазах у обалдевшего от такого интима папы. Отец мой, напротив, весьма оживился появлению в доме молодой пленительной особы. Он постригся, помылся, заметно приосанился и даже перестал просить у мамы на сигареты. Не могу утверждать, стрелял ли он по-прежнему курево у румын — я почти не выходил из дома, боясь упустить тот сладостный и волнующий миг, когда тетя, устраиваясь в кресле перед телевизором, закидывала ногу на ногу так, что полы легкого халата, разлетаясь в стороны, обнажали ее стройные длинные ножки. Я был на седьмом небе, если моя молодая тетушка, узрев мой восхищенный взор, обращала на меня свое благосклонное внимание.

Обычно она ставила меня в тупик каким-нибудь беспардонным вопросом: «Правда, у меня чудные ноги, пельмешка?»

Маме она подарила модный купальный костюм, который та с возмущением отвергла, потому что он впивался ей в зад (она примеряла подарок в спальне); отцу она поднесла электронный будильник, а мне достался ноутбук, о котором я мечтал последние два года.

Когда мы всем семейством встречали тетю Рейчел в аэропорту, она по-свойски перецеловала всех родственников и грациозной походкой подошла ко мне. «Ах, какой симпатяга!..» — сказала она и протянула мне белую ручку. В другое время я, как благовоспитанный юноша, ответил бы сдержанным рукопожатием, но, увидев смешинки в васильковых глазах тети, я понял, что должен поступить как настоящий мужчина. Подражая взрослым, я неуклюже потянулся к ее прелестному личику и мой дерзкий поцелуй пришелся прямо в алые губы. Губы у нее были полные, влажные, теплые. Меня пронзили флюиды томного желания. Я зажмурил глаза от удовольствия и с этой минуты пропал навеки.

Тетя разбила мое сердце, как Семен разбил рожу арабу-сутенеру, пытавшемуся встать на пути 12-го «А». Я тут же забыл про Сильвию, учительницу по русской литературе и баскетболистку с кроссовками сорок пятого размера.

В необузданном своем воображении я неистово ласкал шею грудь и лицо моей хорошенькой родственницы. Я смотрел на ее игривый ротик и вспоминал те неконвенциональные шалости, которые Семен позволял себе в спортзале с третьеклассницами.

Я называл гостью слишком официально — «Тетя Рэйчел», а она с игривыми нотками в голосе — разница в возрасте всего пять лет — «Пельмешка».

Ей выделили место в мансарде. Это было на этаж выше моей комнаты, но, напрягши слух, вечерами, когда выключали раскаленный добела телевизор (тетя имела привычку переключать каналы каждые две минуты) и семья сонно разбредалась по комнатам, я слышал, как она, утомленная и взывающая к пылким ласкам, изящно снимает кружевные трусики, ныряя в прохладную белоснежную постель. А может быть, все это мне только казалось.

На третий день после приезда моей обворожительной родственницы я стал свидетелем ее восхитительной наготы.

Это неординарное событие стало для меня большим потрясением. Родители уходили на работу в семь утра. Вслед за ними я поднимался в половине восьмого, чистил зубы, одевался, завтракал и бежал на остановку: занятия в школе начинались в восемь тридцать.

С той минуты как у нас поселилась тетя, я стал медлителен, рассеян, боялся говорить громко, а воду в клозете спускал малыми дозами, чтобы гостья не догадалась, что я справляю нужду в туалете.

Оставаясь наедине с дамами, я чувствовал себя полным идиотом. Почти те же эмоции в аналогичной ситуации испытывал Авраам Линкольн: в присутствии какой-нибудь смазливой дуры он не мог вымолвить ни одного слова, зато в своих публичных выступлениях демонстрировал высоты ораторского искусства.

Ораторствовал я не хуже американского президента, но этот глупый парализующий страх перед «юбкой», пусть даже самой последней, я не мог побороть достаточно долго. Линкольн, кажется, так и не сумел до конца преодолеть в себе этот барьер: собственная жена доставала его не хуже, чем моя сварливая мать моего образцового папашу.

«Единственный способ поразить воображение барышни — это юмор», — сказал мне как-то Свирский, а он знал в этом толк.

С тетей Рэйчел я не шутил, какие тут шутки, если сердце замирает при одном только взгляде на ее колоссальный ТАЗ — терминология Арона Григорьевича. Единственная банальная фраза, которая приходил мне в голову, когда я смотрел на ее упругие ягодицы, была глупой и циничной — «Накрылся медным тазом». Я и не прочь был накрыться тазом любимой тети, но она по-прежнему оставалась ко мне, совершенно равнодушной.

Я был весьма остроумен в своих речах в дворянском собрании, но с Рейчел выглядел вялым и глупым, как итальянская сарделька. Я понимал, что никогда не посмею юморить в присутствии тети и единственное, что мне удавалось это произвести впечатление воспитанного подростка, которому несвойственно даже испражняться в клозете подобно другим смертным людям.

«Комплекс маленького человека» — скажете вы. Да, это у меня последствия семейного диктата и маминой порки в далеком детстве.

Чтобы ребенок был раскрепощен и уверен в себе, он должен знать особую материнскую ласку, как это водится у еврейских мам, которые воспитывают будущих гениев. Почему так не любят моих обласканных своими мамами еврейских соотечественников? Потому что они до рвоты ценят себя (вследствие особой материнской любви) и со стороны кажутся выскочками, а это неприятно таким маленьким людям как я и Гитлер. Пока мы маленькие, нам досадно, «Каждое говно неоправданно корчит из себя гения», но когда мы становимся большими, неприязнь к еврею, уверенному в своей избранности, принимает у нас патологический характер.

Уже дважды на этой неделе я опоздал на урок русской литературы, чем поверг в невообразимое изумление всех поклонников мисс Флоры Глейн. Меня они считают главным ее обожателем, не ведая, простофили, что пока я и другие страдатели мысленно обладают ею в учительской (мне доставляет удовольствие воображать, будто я беру ее на столе, где вповалку лежат классные журналы) она, не теряя времени, занимается сексом с бравым физкультурником, уединяясь с ним в спортивном зале.

В то благословенное утро в семь тридцать пять я, как обычно, направился в ванную комнату и вдруг увидел тетю Рейчел. Она безмятежно спала на диване в гостиной и была абсолютно голой. На мгновение я потерял способность мыслить. Я стоял и тупо смотрел на свою бесстыдно-оголенную тетку. Как она попала сюда, ведь должна быть в мансарде и почему вдруг раздета?

У нее было молодое загорелое тело и белые полоски там, где доступ хмурому австрийскому солнцу закрывали лифчик и трусики. Лежала она в свободной позе натурщицы, будто нарочно раздвинув ноги перед объективом фотоаппарата. То, что я немедленно «сфотографировал», взглянув на ее изящное и наполненное утренней негой тело, привело меня в дивное упоение. Маленькие грушевидные груди с царственно устремляющимися ввысь сосцами, перламутрово-гладкий живот волнующей грацией, уходящий в пах и треугольная кучерявая рощица лобка, плавно переходящая в алеющее и выбритое таинство.

Это было волшебное видение. В первое мгновение я подумал, что продолжаю спать и бог наградил меня замечательным эротическим сновидением. Завороженный, я стоял и разглядывал изящную фигурку тети. Не знаю, сколько это продолжалось. Время, казалось, остановилось для меня навсегда.