Помоги проекту - поделись книгой:
Николай Горбунов
Дом на хвосте паровоза. Путеводитель по Европе в сказках Андерсена
В., без которой не было бы ни этого, ни многого другого
«Путешествовать — значит жить!»
Идея путешествий по сказкам Андерсена поначалу может показаться нелепой: все мы с малых лет знаем, что «Лукоморья нет на карте — значит, в сказку нет пути». Стоит, однако, проявить немного любопытства — и с еще одной иллюзией детства приходится расстаться. Если бы авторы «Маши и Вити против диких гитар» заглянули в атлас Меркатора, от них бы не ускользнуло, что Лукоморье значилось на картах России еще в XVI веке: так называлась территория, прилегавшая с востока к Обской губе. Аналогично дело обстоит и с другими «тридевятыми царствами»: действие многих известных нам сказок разворачивается во вполне реальной местности, и андерсеновские не исключение — насчитывается порядка двух десятков его сказочных сюжетов, в которые можно в буквальном смысле купить билет.
География сказок Андерсена распространяется практически на всю Европу — и это очень неспроста. За привычным для нас восприятием Ханса Кристиана как классического сказочника (сразу представляешь себе заваленную книгами мансарду с видом на копенгагенские крыши) теряется одна ключевая деталь: он был если не самым, то одним из самых путешествующих европейских писателей своего времени.
Цифры говорят сами за себя: Центром Андерсена в Оденсе[1] задокументировано
При взгляде на плотный график путешествий Андерсена невольно закрадывается прозаическая мысль: должно быть, сказочник — профессия доходная. Однако чтение его путевых заметок и мемуаров быстро отваживает от этой мысли, а обилие материалов о бюджетном туризме в современном инфопространстве подтверждает: чтобы много путешествовать, богатым быть совсем необязательно. В этом смысле Андерсена можно заслуженно назвать одним из зачинателей философии лоукостинга. Секрет доступности ему «кочевого» образа жизни заключался в тщательном планировании и привычке к бережливости, приобретенной еще в юности, когда ему порой приходилось в буквальном смысле обходиться одной лишь пищей духовной[3]. Характеризует Андерсена как практичного путешественника и его друг Эдвард Коллин:
Самое интересное, что ограниченность в средствах совершенно не мешала Андерсену быть на короткой ноге со всем цветом европейской культуры тех времен. (Как однажды выразилась мой давний друг и бессменный партнер по проекту Маша Могилевич, «в этом вся суть гуманитария: ты пьешь дорогое вино в красивом месте с правильными людьми, но денег у тебя нет».) Гиперобщительный Андерсен запросто вытаскивал из постели Александра Дюма, жаловался на гонорары Чарльзу Диккенсу, катался на лодке с королем Максимилианом II (не оттого ли его сын Людвиг Баварский вырос таким «сказочным»?), обсуждал с Листом оперы Вагнера, а с самим Вагнером — оперы Кулау и даже умудрился выпросить у дочерей русского генерала Мандерштерна автограф Пушкина (одни исследователи потом недоумевали, куда подевалась страница из бесценной пушкинской тетради, а другие — откуда она взялась в архиве Андерсена). Не задалось у Андерсена разве что с братьями Гримм: когда он без предупреждения возник у них на пороге, то был встречен вполне заслуженной отповедью Якоба, что тот, мол, знать не знает никакого Андерсена, сказок его не читал и вообще ему некогда. Впрочем, впоследствии все встало на свои места — вода, как говорится, дырочку найдет.
Однако сводить все к выводу, что Андерсен путешествовал исключительно для поддержания бодрости духа и расширения круга социальных связей, было бы слишком мелко. Дело в том, что именно путешествия сделали Андерсена сказочником вопреки всем его изначальным планам на жизнь. Вообще-то он с детских лет грезил поэтическим Олимпом и, будучи гимназистом, даже молил Господа на могиле поэта Франкенау сделать его «коллегой» покойного, а нет — так убить на месте. Всевышний пощадил юнца, но настоящего поэта из него так и не вышло. Признать поражение на этом фронте Андерсен смог далеко не сразу, хотя и мучительно переживал нападки критиков, которые, поначалу поощрив начинающего автора из педагогических соображений, вскоре показали свое истинное лицо — а точнее, зубы. Не удалось Андерсену достичь больших высот и в драматургии, даже несмотря на протекцию первых людей в Копенгагенском королевском театре. Андерсен торопился, писал много, но небрежно и с ошибками; кое-что, впрочем, принимали к постановке, однако большую часть заворачивали, не преминув сопроводить язвительными замечаниями. «Вы и Дания великолепно уживаетесь — и уживались бы еще лучше, не будь в Дании театра», — подтрунивал над другом даже упомянутый Эдвард Коллин.
Глумление соотечественников аукалось Андерсену еще долго и буквально повсюду — вплоть до того, что, оставив где-нибудь за границей четверостишие в гостевой книге, он впоследствии находил ниже приписку наподобие: «Андерсен, Вы своими стихами уже в Дании замучили всех, за границу хоть не вывозите!» Зарубежные друзья Ханса Кристиана быстро научились по выражению его лица определять, когда он получал письма с родины — недоброжелатели не ленились даже присылать ему в заграничные отели копенгагенские газеты с эпиграммами. Например, одна из анонимных шпилек, настигшая Андерсена в Париже в 1834 году, начиналась так:
Если такое творилось вдали от родных берегов, то можно себе представить, как Андерсену доставалось, пока он маячил в столице у всех на виду. Немудрено, что на этой почве болезненно честолюбивого поэта затянуло в глубокий творческий кризис. К счастью, пришли на помощь друзья и покровители и в 1833 году буквально вытолкали Андерсена в большую заграничную поездку, предварительно поддержав его ходатайство о получении королевской субсидии (иначе у него бы просто не хватило денег). Вот тут-то все и началось.
Поездка, длившаяся больше года и охватившая целых шесть стран — Германию, Францию, Швейцарию, Италию, Австрию и входившую тогда в ее состав Чехию, дала Андерсену целительный глоток свежего воздуха. Друзья отмечали, что он стал солидным, женщины — что веселым и даже шаловливым, а это ли не верный признак того, что человек наконец «нашел свой поток»? Прямым же доказательством тому стал шумный успех «Импровизатора» (1935) — полуромана-полусказки об удивительной судьбе поэта на фоне упоительной, влюбившей в себя Андерсена на всю жизнь Италии. А «на сдачу» от «Импровизатора» в том же году родился первый андерсеновский сборник сказок.
Как это часто бывает со всем неординарным, мнения по поводу сборника разделились. Публика приняла его очень тепло, а вот с официальным признанием и выделением законного места в датской литературе все шло не так гладко. Жанра литературной сказки на тот момент еще толком не существовало, Андерсен изобретал его на ходу, а на каждый эксперимент у консервативно настроенных критиков (да и не только критиков) мгновенно находилось свое прокрустово ложе стереотипа. Особенно острый зуд у них вызывала непривычная двухслойность сказочной реальности Андерсена — взрослые мысли в детской обертке. А тут еще и автор, как тот мужик у Салтыкова-Щедрина, сам свил себе веревочку, озаглавив сборник «Сказки, рассказанные детям». Содержание книги никак не вязалось с традиционными представлениями об означенном жанре и нуждах детской аудитории, за что незадачливому сказочнику тут же досталось на орехи — например, от журнала «Даннора»:
Много позже на детских книгах с подобной многослойной реальностью, написанных качественно валявшими дурака взрослыми с академическим образованием, вырастет не одно поколение, имеющее под рукой цитаты на все случаи жизни. В каком-то смысле мы обязаны этим А. П. Чехову, не признававшему детскую литературу как жанр и не стеснявшемуся при случае отполоскать собеседника на этой почве. Вот, например, что он писал издателю Г. И. Россолимо в ответ на просьбу прислать несколько детских рассказов для сборника:
Но копенгагенские критики середины XIX века Чехова не читали, и Андерсену пришлось выкручиваться самому. Предвосхитив известный афоризм капитана Врунгеля, он начал «ребрендинг» с названия. Несколько последующих сборников получили заголовок «Истории», который сменился затем на более гибкое «Сказки и истории», как бы давая читателю свободу самостоятельно классифицировать каждый конкретный текст. Вот как комментировал это сам писатель:
Сменой названия, однако, дело не обошлось — потребовалась также длительная просветительская работа: Андерсен многократно объяснял свой выбор целевой аудитории, свирепея всякий раз, когда его называли детским писателем. Это хоть и принесло свои плоды, но абсолютного успеха он так и не добился — осколки «троллиного зеркала» дают о себе знать до сих пор. В последний раз Андерсен убедился в этом лично, когда незадолго до смерти к нему явился скульптор для утверждения проекта памятника, задуманного к его семидесятилетию; устроив скульптору разнос, Андерсен потом записал в дневнике:
Не будучи искушенным в искусстве информационных войн, Андерсен ограничился полумерой, попросив исключить детей из композиции. Жители же города Оденсе впоследствии прислушались к словам земляка и даже пошли дальше, украсив новый отель Radisson Blu на площади Доминиканцев (построенный на месте того самого театра, где Андерсен мальчиком помогал расклеивать афиши) жутковатой скульптурной группой: у входа сидит сам Андерсен в дорожном плаще, с тростью и саквояжем, а козырек подъезда поддерживают три литые колонны, кишащие героями его фантазий. Отрешенная Русалочка с кинжалом в руке. Кроткая жаба у печки. Болезненно зажмурившийся Руди в объятиях Бабетты (или самой Девы льдов?). Балерина в ломаном, неестественном вертикальном шпагате. Невольно пробирает холодок, и через мгновение догадываешься — дело не только в топящей тебя эмоциональной волне, а еще и в том, что осознаешь себя тем Абрамом, которому Рабинович насвистел Моцарта. Мы всегда кичились тем, что наши Шерлок Холмс, принц Флоризель, Винни-Пух и донна Роза д’Альвадорец глубже и тоньше заморских оригиналов, но по части Андерсена датчане нас уделали, как котят (достойным их соперником можно назвать разве что нашего художника Оскара Клевера). После таких сказочных персонажей хочется, как после оригиналов Босха, присесть и отдышаться. На то, видимо, и был расчет — скамейка там тоже есть. С человеческими ногами.
Но памятники были потом, а началось все именно с путешествий. Спустя три года после первого из них Андерсен отправился во второе, еще через два — в следующее, а дальше его было уже не остановить — писатель не сидел на месте почти до самой смерти. Его не смущал даже собственный «топографический кретинизм» в опасном сочетании с незнанием иностранных языков. Эдвард Коллин описывает случай, когда однажды в Лондоне Андерсен, заблудившись, показал полисмену бумажку, на которой — как он думал — был записан нужный ему адрес, и… оказался в участке, откуда, не приди на помощь датский консул, ему светила прямая дорога в сумасшедший дом. Выяснилось, что он все сделал правильно, кроме одного: вместо таблички с названием улицы срисовал надпись со знака «Афиши не клеить». Ну а что — так ведь даже интереснее.
Со временем «свежесть и бодрость духа», которыми Андерсен запасался в своих многочисленных поездках, обострят его авторское чутье настолько, что он научится видеть истории в любых окружающих мелочах. В какой-то момент он сам открыто признается в этом:
В свете этих слов идея объединения реальности художественной с реальностью физической звучит уже менее кощунственно: раз сама окружающая действительность подсказывала автору сюжеты, значит, и читателю, ищущему глубокого погружения, есть смысл прислушаться к тому же голосу. Для этого и стоит отправиться по следам Андерсена, поселившись на время, как он, в доме на хвосте дракона-паровоза. Путешествовать по андерсеновским сказкам вообще правильнее всего по железной дороге — хотя нам она, возможно, и не кажется уже таким чудом, каким казалась Андерсену, писавшему в «Базаре поэта»:
Впрочем, в путешествии, которое начнется уже со следующей страницы, одной железной дорогой, при всей ее аутентичности, мы ограничиваться не будем. Если от Ольборга до Скагена действительно стоит ехать поездом, то, например, в Стуббекёбинг лучше плыть на пароме, в Копенгаген — ехать на автомобиле через пролив Эресунн, а тропу Штокальпера — проходить пешком. Хотя, когда спускаешься к основанию Трюммельбахского водопада, сидишь в тиши на крыше Миланского собора или застаешь бушующее море у берегов Ютландии, становится уже не так важно, как именно ты туда попал. Потому что Страна чудес — она на то и волшебная, что, как писал Владимир Высоцкий, «в ней можно оказаться, стоит только захотеть».
Огниво
Дания: Копенгаген
Приди Андерсену в голову идея «Огнива» на пару десятков лет позже, до издания бы, наверное, дело так и не дошло. Представьте только: известный во всей Европе сказочник, обласканный не одной королевской семьей, опубликовал бы историю о том, как простой солдат, молодецкой удалью добывший шальных денег, переселяется в столицу, днями кутит напропалую, по ночам целует принцессу, а когда приходит время отвечать за свои безобразия, узурпирует власть. Такой традиционно фольклорный сюжет скорее подошел бы для какого-нибудь «О бедном гусаре замолвите слово» — да ведь это-то произведение появилось на свет в совсем не монархической стране.
Но чем хорош удел начинающего автора, так это свободой от постоянных оглядок на власть имущих: малочисленность читательской аудитории позволяет импровизировать, не привлекая внимание санитаров. «Огниво» благополучно проскочило незамеченным среди «Сказок, рассказанных детям», то есть в самом первом сборнике (кстати, конкретно эта история и правда была рассказана ребенку — самому Андерсену в его детстве). Реакция критиков ограничилась одной-единственной статьей с обвинением в непедагогичности («Где это видано, чтобы солдат принцессу целовал?»), на чем и завяла. Попытки подорвать доверие к монархическим устоям в сказке, слава богу, никто не усмотрел.
Впрочем, в этом смысле и прицепиться было особо не к чему: действие «Огнива» разворачивается во вполне абстрактной столице условного сказочного королевства, и увидеть Копенгаген в ней можно с тем же успехом, что и, скажем, Стокгольм. Единственные географические привязки, да и то чисто формальные, — это ремарка насчет количества припасенных солдатом денег («На это золото он мог бы купить весь Копенгаген») и упоминание Круглой башни, но и она фигурирует лишь для масштаба. Других топонимов в «Огниве» нет вообще: по иронии судьбы, сказка, с которой все началось, оказалась самой топографически бедной. И здесь можно было бы со спокойной совестью закончить главу, не окажись история той самой Круглой башни и связанных с ней астрономических страстей не менее достойной отдельной сказки, чем похождения бравого солдата.
Легкий налет сказочности
Расположение Круглой башни можно было бы назвать неудачным, но на деле оно только усиливает производимое впечатление. Окружающая застройка настолько плотна, что самой башни не видно до последнего момента; Илл. 1 когда же внезапно налетаешь на нее, например, из соседней Крюстальгеде (Crystalgade), то и рассмотреть толком не можешь из-за тесноты (кто пытался сфотографировать собор Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции, тот поймет). Зато можешь полностью прочувствовать андерсеновскую гиперболу о размере глаз собаки: когда подходишь к башне вплотную, пятнадцать метров ее диаметра буквально пробирают до печенок.
Илл. 1 Круглая башня в Копенгагене
Однако не только в размере дело. Круглая башня так и кажется «пришельцем» из иной, какой-то сказочной реальности из-за своих откровенно чужеродных Копенгагену форм. Если вы были в железнодорожном музее на Варшавском вокзале в Санкт-Петербурге, то наверняка видели там советский ракетный комплекс «Молодец», которым мы долгое время грозили надменному соседу: вроде как обычный вагон-рефрижератор, только с одного конца внушительно торчит межконтинентальная баллистическая ракета. А теперь представьте, что ракета эта толщиной с башню маяка, а вагон — размером с церковь. И все это посреди старого Копенгагена с его башенками и шпилями. Если не делом рук какого-нибудь заезжего волшебника все это объяснить, то чем еще?
Неудивительно, что за почти четыреста лет своего существования Круглая башня обросла непробиваемым слоем легенд. Ее часто связывают с именем знаменитого датского астронома и тоже весьма «сказочной» личности Тихо Браге, хотя на самом деле она была построена только через сорок лет после его смерти. Браге тоже попал в сказку Андерсена — в «Хольгера Датчанина», до которого мы еще доберемся (см. соответствующую главу). Однако историю этого выдающегося персонажа имеет смысл рассказать уже сейчас, ведь без него, возможно, не было бы ни башни, ни таких огромных глаз у собаки.
Мудрец и шут
Талантливый человек талантлив во всем. Незаурядные способности Тихо Браге проявились с ранних лет и нашли применение сразу в нескольких областях знания: он одинаково успешно и увлеченно занимался медициной (и некоторые из разработанных им снадобий дожили аж до XX века), алхимией (в медицинском контексте, т. е. по Парацельсу) и, конечно, астрономией. Последняя стала его основной профессией, после того как в 1572 году ему посчастливилось наблюдать вспышку сверхновой (SN 1572) в созвездии Кассиопеи. Опубликовав результаты своих наблюдений, Браге сумел развеять многочисленные заблуждения, доказав, что появившееся яркое светило — не комета и не предвестник приближающегося конца света, а далекая звезда.
Астрономические достижения Браге не остались без внимания занимавшего в то время датский трон Фредерика II. Желая удержать талантливого ученого, подумывавшего об эмиграции в Германию, король выделил ему субсидию на строительство исследовательского центра на острове Вен (Hven)[5], что к северо-востоку от Копенгагена. По заказу
Браге здесь были созданы пять обсерваторий, алхимическая лаборатория, библиотека, инструментальная мастерская, бумажная фабрика, типография и переплетный цех. Это позволило сделать исследовательский центр, названный «Ураниборг» («Замок Урании», музы астрономии), учреждением «полного цикла»: все измерения делались прямо на месте, здесь же производились расчеты, и результаты исследований сразу публиковались. Жилые и большая часть исследовательских помещений, в том числе четыре из пяти обсерваторий и лаборатория, располагались в трехэтажном замке, оборудованном всеми удобствами, включая водопровод на всех этажах (такого не было даже в королевском дворце). Пятая, отдельно стоящая обсерватория — Стьернборг («Звездный замок»), — была подземной, что позволяло защитить точные инструменты от непогоды, а также изолировать исследователей от их коллег в Ураниборге для чистоты эксперимента и независимости полученных результатов. В период с 1576 по 1597 год на острове постоянно работало около сотни человек, включая персонал и студентов.
Скрупулезный подход Браге к исследовательскому процессу принес богатый урожай в виде огромного архива данных о положении небесных тел. При этом все координаты были измерены с беспрецедентной по тем временам точностью — до единиц угловых минут (все предшественники и современники Браге могли похвастаться разве что единицами градусов). Правда, с интерпретацией этих данных оказалось не все так просто, учитывая религиозно-политическую обстановку того времени. В 1616 году модель мира, предложенная Коперником, была официально причислена к еретическим учениям, и приходить к гелиоцентрическим выводам, даже опираясь на точные измерения, стало небезопасно. Стремясь «открыть гипотезу, которая в любом отношении не противоречила бы как математике, так и физике и избежала бы теологического осуждения», Тихо Браге вывел из своих данных так называемую
Но не только научной деятельностью славился Тихо Браге: как и положено большому ученому, он отличался недюжинной эксцентричностью, по сравнению с которой нашумевшие выходки его современных коллег — детский лепет. В частности, пишут, что Браге держал в качестве домашнего питомца дрессированного лося (который впоследствии погиб, спьяну упав с лестницы), имел персонального шута-карлика (которого на званых обедах держал под столом), использовал в качестве рабочей спецовки расшитый звездами синий плащ и чуть ли не водил шашни с самой королевой.
Внешность Браге также была весьма незаурядной. Еще в студенчестве на одном из балов у университетского профессора он умудрился сцепиться на почве математических выкладок со своим дальним родственником (фамилии их общих прапрадедушки и прапрабабушки, к слову, были Розенкранц и Гильденстерн). Когда аргументы иссякли, спор перерос в переговоры на мечах, в результате чего будущий королевский астроном лишился носа (именно над этим эпизодом Андерсен иронизирует в «Хольгере Датчанине», говоря, что Тихо Браге «тоже владел мечом, но употреблял его не для того, чтобы проливать кровь, а чтобы проложить верную дорогу между звездами небесными»). С тех пор Браге пришлось носить металлический протез — якобы из сплава золота, серебра и меди[6], имитировавшего телесный цвет. Судя по прижизненным портретам, имитация удалась не очень, а в остальном — майор Ковалёв бы обзавидовался.
Несмотря на все сказочные, а кое-где и почти цирковые декорации, судьба Браге сложилась, увы, невесело. В 1588 году умер король-меценат Фредерик II, а его наследник, Кристиан IV, никакого интереса к наукам не питал. Финансирование Ураниборга было прекращено, и в 1597 году Тихо Браге, лишившись возможности продолжать научную работу и впав в немилость нового короля, был вынужден вместе с семьей покинуть Данию. В конце концов он обрел пристанище в Праге под патронажем императора Рудольфа II, где вместе с Иоганном Кеплером занялся обработкой накопленных данных, однако вскоре скоропостижно скончался.
Причина смерти Тихо Браге до сих пор остается загадкой. По свидетельству Кеплера, во время одного из придворных банкетов Браге отказался выйти из-за стола по нужде, дабы не нарушать этикет. В тот же вечер ему сделалось нехорошо, и одиннадцать дней спустя он умер в мучениях. Врачи тогда посчитали, что от камня в почках, но эксгумация 1901 года никаких камней не нашла, так что долгое время основной версией считалась острая почечная недостаточность. Впоследствии была выдвинута гипотеза об отравлении (в качестве мотивов предполагались профессиональная зависть Кеплера и козни Кристиана IV в отместку за слухи о романе Браге с его матерью), но эксгумация 2010 года достаточного для летального исхода содержания ртути и других веществ в останках не подтвердила.
Незадолго до смерти Браге впал в мрачную рефлексию, отчаянно искал подтверждений тому, что прожил жизнь не зря (знал бы он, насколько!), призывал Кеплера отталкиваться в будущих изысканиях от его гео-гелиоцентрической системы и даже написал самому себе эпитафию, гласившую: «Он жил, как мудрец, и умер, как шут». Похоронили его со всеми почестями в Тынском храме в Праге, напротив Староместской ратуши — не без намека на знаменитые астрономические часы с курантами. Но почести почестями, а волю покойного Кеплер все-таки нарушил — хоть и, как выяснил впоследствии Ньютон, не зря.
А как же Круглая башня?
Пока Кеплер в Праге анализировал архивы и разбирался, что же все-таки не так с круговыми орбитами движения планет, новым королевским астрономом в Дании и профессором астрономии Копенгагенского университета стал ученик и бывший ассистент Тихо Браге Кристиан Лонгомонтан. Его научную деятельность можно описать принципом Сэмюэля Голдвина: «Я готов отдать 50 % эффективности за 100 % лояльности». Дело в том, что он, мягко выражаясь, не был продвинутым мыслителем (к примеру, считал кометы посланниками ада и воображал себя решившим задачу квадратуры круга), зато был ярым приверженцем гео-гелиоцентрической модели и математических методов Браге — собственно, именно благодаря ему они и получили столь широкую огласку и общественное признание. Труд Лонгомонтана «Датская астрономия» (Astronomia Danica), содержавший подробное описание модели Браге с небольшими уточнениями (например, данными о суточном вращении Земли и расчетами орбит, причем даже более точными, чем у Кеплера), был опубликован в 1622 году и за последующие сорок лет переиздавался дважды. И кто знает, как бы отреагировали сторонники Птолемея на идеи Ньютона с Кеплером, если бы не модель Браге, ставшая популярной усилиями Лонгомонтана и сделавшая переход к гелиоцентризму более плавным.
Так вот, именно Кристиану Лонгомонтану принадлежала идея возведения в Копенгагене обсерватории на замену разрушенным к тому времени Ураниборгу и Стьернборгу. Изначально планировалось расположить ее на Солнечном холме (Solbjerget, теперь Valby Bakke), неподалеку от нынешнего Фредериксбергского дворца (Frederiksberg Slot). Но в тот момент на повестке дня было еще два проекта — университетская церковь и библиотека, а король Кристиан IV очень кстати купил участок земли неподалеку от университета, посему было решено все три здания строить там, объединив их в архитектурный ансамбль, названный «комплекс Троицы». Правда, процесс строительства растянулся на долгие годы, главным образом из-за постоянных перебоев с финансированием, вынудивших даже реквизировать часть доходов у церкви. До полного завершения строительства не дожил даже сам Лонгомонтан: он умер в 1647 году, когда башня была уже возведена (и Лонгомонтан даже успел побыть директором обсерватории), но церковь и библиотека были закончены только десять лет спустя.
Как обсерватория Круглая башня исправно проработала аж до начала XIX века, хотя из-за ее невыгодного расположения некоторые астрономы уже тогда предпочитали работать из дома. Но чем выше становился уровень светового загрязнения от окружающих построек (что отрицательно сказывалось на точности измерений) и чем габаритнее делались астрономические приборы (что затрудняло их подъем на верхний ярусИлл. 2), тем менее удобной была Круглая башня для наблюдения небесных тел, пока наконец и вовсе не перестала использоваться учеными для этих целей.
Илл. 2
Внутри Круглой башни. Спиральный пандус для подъема астрономических инструментов
Илл. 3
Вид со смотровой площадки Круглой башни
Сейчас Круглая башня работает в режиме любительской обсерватории, а днем открыта как смотровая площадка с отличным видом на крыши Копенгагена с теми самыми многочисленными шпилями и башенками.Илл. 3 Если не боитесь высоты, непременно залезьте туда и хорошенько рассмотрите улицы внизу — в этих окрестностях как раз и плутают в калошах счастья герои следующей сказки.
Калоши счастья
Дания: Копенгаген
Италия: Ареццо и его окрестности
Возвращаясь к взглядам классиков на детскую литературу — Чехов, конечно, малость покривил душой: не весь Андерсен одинаково легко читается и детьми, и взрослыми. Что-то взрослым кажется поверхностным, на чем-то, наоборот, начинают скучать дети. В этом смысле «Калоши счастья» — почти идеальный пример золотой середины, хотя открытие это далеко не всегда дается безболезненно. Например, кое-кто из моих друзей, взявшись с моей подачи перечитывать Андерсена, потом лез на меня с кулаками за испорченные впечатления из детства: мол, раньше «Калоши счастья» воспринимались как сказка про череду волшебных превращений, а теперь сидишь и думаешь, что люди дураки и сами не понимают, чего хотят. Да уж, только повзрослев, понимаешь, насколько осторожнее (и конкретнее) нужно быть в своих желаниях, а уж с волшебными калошами на ногах и подавно.
Кроме недетского подтекста, «Калоши» ощутимо взрослит их географическая привязка: почти все действие происходит в Копенгагене. Когда думаешь о городе из сказки, представляешь себе что-то идеальное, застывшее во времени — Брюгге, например, отлично бы подошел.
Копенгаген же для этой роли слишком несовершенен, ибо слишком жив, в нем столько реальности, что фантазии почти негде развернуться. Круглая башня стиснута со всех сторон жилыми кварталами, на Восточной улице — променад и оживленный шопинг, на Улице маленьких домиков (она до сих пор так и называется — Hyskenstrade) — офисы, строительные леса и нагромождение велосипедов… А еще проливной дождь и промозглый ветер (и никаких тебе описанных Вайлем загорающих топлесс в Розенборгском саду) — Андерсен даже шутит, что здесь надо на свадьбе вместо колец обмениваться зонтиками. Все это, естественно, настраивает скорее на реалистичный лад. Но стоит только чуть-чуть замечтаться, подобно героям «Калош», как тут же попадешь в какую-нибудь сказку или как минимум историю.
История советника Кнапа
Поделиться книгой: