Предполагаем жить

— Молодой парень, без работы, завод закрылся, обещают ему… А упустишь — все, конец, лишь в артель слепых.

— Девочка. Мать — воспитательница детского сада. Слепнет…

Слух о «хабаровской» клинике по городу и области разлетелся мигом.

Очереди на прием. Но в основном все без денег. В конце концов клинику закрыли.

— Нищих у нас, — сказала мать, — вся Россия. Всем не поможешь. Я не хочу, чтобы мои дети просили кусок хлеба, и я не допущу этого. Для них я сумею заработать. А для всех не смогу. Пойми, — толковала она мужу, — у нас сейчас та же самая Индия.

Про Индию она помянула не зря. Когда-то прежде доктору Хабарову очень повезло. Его отправили работать в Индию, на год. По тем временам это была удача великая. Обычно из таких командировок возвращались с легковой машиной, не говоря про заграничные тряпки, магнитофоны-кассетники и прочее.

Но доктор Хабаров вернулся из Индии уже через месяц, и с пустыми руками. Даже без чемодана, с каким уезжал.

— Ну, не могу я так… — говорил он. — Нищета вокруг. Спят прямо на тротуарах. На помойках копаются. Детишки… Тянут ручонки… Глазищи большие… В них такая боль. Девочки… Боже мой… Как можно такое вы держать?

Он не выдержал. Раздал все, что было у него: деньги, одежду, белье, даже чемодан отдал — и вернулся домой.

Это было давно. Но помнилось. Потому и сказано было:

— У нас теперь как в Индии. Со всех сторон нищета. Можно все раз дать, вплоть до белья. А что дальше?

Клиника «Чистые глаза» закрылась. В семье начались нелады. В свой институт отец уже не вернулся, а уехал на Север, недолго там проработал, оттуда и привезли его в цинковом гробу. Пять лет назад…

В комнате было тихо, покойно, за окном светил летний день, радуя зеленью деревьев, синевой реки, с белыми песчаными островами да косами, всем немереным земным окоемом и вовсе неохватным небом с высокими, снежной белью сияющими облаками-громадами. Гляди и гляди. Смотри и радуйся свету и миру, пока длится твой век недолгий.

Думалось об отце. Вспоминался он: высокий, плечистый, большие руки. В студенчестве занимался гандболом — ручным мячом. Ладони и пальцы большие, но осторожные, чуткие. Врачевал глаза, носил на руках сыновей, играл с ними в мяч в тенистых аллеях возле дома, бегал по утрам к реке, купался. А потом ушел, и уже забывается, нет его. Осталась лишь полка книг. Скорее не умом, а каким-то наитьем Илья, еще раз взглянув на газетный снимок черноволосой косенькой девочки в очках, потянулся к телефонной трубке и стал набирать номер, указанный в призыве о помощи, ни на что не надеясь, ведь это было давно, листок пожелтел, и неизвестно еще…

После недолгих гудков ему ответил голос женский:

— Слушаю вас…

— Это квартира Калининых?

— Да, Калинины.

— Скажите, пожалуйста, вы знаете… Может быть, помните доктора Хабарова…

Словно обрыв связи, долгая минута тишины, а потом захлеб: то ли радость, то ли слезы.

— Да как же не помнить! Он же Машу вылечил. Операцию сделал… Бесплатно. И лекарства бесплатно… Господи. Такого человека не помнить. Он же спас ее! Она с тех пор без очков… Школу заканчивает. А вы кто ему? Вы почему спрашиваете?.. Да мы за него молимся! И всю жизнь, пока буду живая…

Илья опустил трубку, отключив ее, так же бездумно, как и поднимал и набирал номер.

Словно ничего не было: то же кресло, тот же покой, тишина. Только вот слезы, которых утирать не надо.

А за окном по-прежнему светит ясный день; но солнце уходит за полдень, и воды реки становятся синее, пригасают белые отмели, тополевая зелень густеет, чуя еще далекие сумерки, и только в просторном — из края в край — небе тоже голубое сиянье, нежная лазурь и сочная бель высоких летних облаков. Гляди и гляди, смотри и радуйся.

В соседней комнате — материнской спальне, — что-то почуяв, очнулся от долгого сна старый кот Степа. Он открыл глаза, осторожно, по-стариковски сполз на пол, цепляя тупыми когтями пушистое покрывало, и, гулко стуча одеревенелыми от старости лапами, пошел к молодому хозяину.

— Степа, милый!.. — со слезами обрадовался Илья, поднимая кота на колени. — Степа…

Густое, словно рокот, урчанье было ему ответом, желтые, все понимающие, внимательные глаза и живое тепло, живая душа — рядом. Степа урчал и жмурился, задремывая и усыпляя молодого хозяина, которому так нужен был долгий сон, без тяжких видений.

Глава IV

«О ВАС ПЛАЧУ…»

Вначале он спал чутко, чего-то боясь: тяжких видений или какой-нибудь горькой яви. Что-то неладное чудилось ему в этом мире. Даже крепко заснуть нельзя, ведь неизвестно, где очнешься. Лучше сон неглубокий, когда чуешь родные стены, домашний покой, тяжкое стариковское дыхание кота Степы.

Илья спал и понял во сне, что рядом появился кто-то родной: мягкие шаги, вздохи, и сразу стало теплее, покойней, и теперь можно было безо всякого страха погрузиться в сон глубокий, врачующий, словно в глубокую воду.

Он спал долго и проснулся лишь к вечеру, заботливо прикрытый большим клетчатым пледом. Глаз не открывал — через смеженные веки ему привиделось, что в углу комнаты, за столом, за работающим компьютером, сидит отец. Ведь, засыпая, думал о нем. Покрывало откинув, он вскочил на ноги.

Это был, конечно же, не отец, а старший брат Алексей. И на отца он был совсем не похож: коренастый, плечистый, с темным ежиком волос и «шкиперской» короткой бородкой — не по годам строгий, а для иных — суровый, если бы не глаза — синие, материнские, в них — тепло, добрая молодая усмешка. Но это — для своих.

Встретились посреди комнаты, обнялись, разглядывая друг друга. Не виделись давно.

А на столе письменном не выключенный компьютер брата пестрил цифрами.

Вспомнив недавнее, докторское, Илья спросил весело:

— А что у нас с нефтью на Лондонской бирже?

— С нефтью все как положено, — четко ответил Алексей. — Цены растут. Там лапы крепкие. А ты вот погляди, что с пшеницей творится. — Он вернулся к столу, к компьютеру, поискал и нашел нужное. — А ведь только август месяц… Была бы своя отгрузка, — озаботился он, — какой-нибудь небольшой портик или хотя бы стенка причальная, чтобы Новороссийск обойти. Новороссийск — это такая воронка, туда не пролезешь, или тебя там задушат. А у нас цены сейчас смешные. Бери и снимай хорошие пенки.

— Какой ты… — подивился Илья, пристальней разглядывая брата. — На стоящий бизнесмен. Нефть, зерно… А тебе сейчас покажу другое, — вспомнил он и снова открыл тот самый шкаф, в который уже заглядывал нынче и который именовали домашним музеем. Там хранились фотографии, тетради, альбомы — все давнее, детское, школьное; в том числе и былая старшего брата страсть — ботаника, биология: гербарии, полевые дневники, коллекции минералов. Старший брат был всегда серьезен в своих увлечениях. «Мамочка родная» порою насмешливо называл его отец, впрочем, должное сыновьему характеру отдавал, говоря: «Парень надежный».

В прошлом, молодом своем увлечении биологией Алексей был основателен. Пухлые полевые дневники с фотографиями, рисунками, засушенные, мумифицированные воском насекомые в коробках, под стеклами. «Дневные, или булавочные бабочки (Rhopatocera)», «Семейство сатиры», «Семейство голубянки», «Водяные скорпионы»…

Алексей принял от брата одну коробку, потом другую. В душе что-то колыхнулось.

— Парусники, — проговорил он. — Подалирий… Павлиний глаз… — Но тут же постановил: — Все это выкинуть надо. Все это детство.

Его и в самом деле, казалось, уже не трогали эти приметы былых страстей, когда-то искренних и глубоких.

Алексей всерьез и долго увлекался биологией, со школьных лет занимаясь в клубе юных биологов при местном университете, в который и поступил, и проучился два года, а потом внезапно прежнюю учебу и увлечения оставил навсегда.

Повод, казалось, был совсем смешным: стеклянная литровая банка с домашним борщом и обычный кипятильник.

В университете, на кафедре, Алексей был человеком своим и однажды в час неурочный зашел в один из кабинетов, где и увидел эту самую банку с борщом и торчащим из нее кипятильником, а рядом — хлеб ломтями. Борщ закипал, распространяя запах, этому кабинету несвойственный. За столом возле банки сидел заведующий кафедрой, любимый и уважаемый профессор. Алексей смутился: он зашел не ко времени, да и спросил некстати: «Столовая наша не работает?» — «Работает, — ответил профессор, — но так дешевле».

Опомнившись, Алексей тут же ушел. За ним, закрываясь на ключ, щелкнула дверь.

Вначале был стыд оттого, что зашел некстати. Но потом в голове появилось иное, о нем стало думаться. Алексей хоть и жил в семье, обеспеченной материнскими трудами, но видел, что происходит в городе и стране. Бедность, безработица, нищенские зарплаты и пенсии, которых порою месяцами не дают. В студенческую столовую Алексей даже не заглядывал, зная, что там кормят пусть и дешево, но ужасно: пустые супы да каши. И кормятся там студенты сельские, из общаги. Но даже эта нищенская студенческая столовая профессору, оказывается, не по карману. У него ведь семья, дети. А для себя — этот борщ в стеклянной банке, принесенный из дома, ломти хлеба… Когда молодые лаборантки кое-как перекусывают на работе, это еще понятно. Но профессор…

Алексей был уязвлен и даже поражен, у него будто глаза широко открылись, чтобы он мог ясно увидеть нынешнее и завтрашний день. Чужой и свой собственный.

Вот он — живой пример: долгие годы трудов, стараний. Ведь у этого профессора вначале было молодое стремление, какой-то дар, потом институт, аспирантура, кандидатская диссертация, потом докторская — это все годы и годы, труды и труды. Забрался, поднялся на вершину, о которой мечталось смолоду. В глазах, в голове Алексея словно фотографический снимок остался, и его можно было разглядывать: немолодой усталый человек в стоптанных дешевых башмаках, в заношенном костюме. Все это — обтерханные сорочки, давно из моды вышедшие галстуки, застиранные носки, запах плохого одеколона, — все это виделось раньше, но собралось воедино лишь теперь. И еще — эта стеклянная банка с борщом. Вот он — венец жизни. А что ему говорят домашние, этому профессору? А если и не говорят, то что думают.

Удивленной матери он сказал:

— Я не буду там учиться, я не хочу быть нищим профессором.

— Но, милый… — пыталась она его отговаривать. — Это — временное. В конце концов, потом, когда-нибудь, все устроится. И тебе ведь это нравится.

— Мне не нравится быть нищим, — твердо ответил Алексей. — Я хочу жить достойно. И не сидеть вечно на твоей шее. Ты можешь и не выдержать. Мы ведь растем, тяжелеем, как и наши запросы.

А отец пожал плечами:

— Рационально… На сегодняшний день. — И, вздохнув, добавил: — Но скучно.

Алексей спорить с отцом не стал, потому что не хотел обижать его: отец — тот же профессор, но кто его кормит?

Уже тогда, в возрасте молодом, двадцатилетнем, Алексей все сделал по-взрослому: перешел в университете на факультет экономический; еще учась, стал помогать матери в ее делах; потом недолго стажировался в Германии, а вернувшись, теперь уже основательно начал работать в «хабаровском» концерне. Сейчас он занимался новым для Хабаровых делом — заводом по производству детского питания, запустить который должны были уже следующим летом.

А что до увлечения прежнего, молодого, то Алексей его оставил сразу и навсегда, с холодной рациональностью умного человека; а если что-то на первых порах и вспоминалось, то сразу вызывал в памяти ту самую профессорскую банку с борщом и кипятильником, из нее торчащим. Эта банка разом стирала любые добрые воспоминания, оставляя в душе лишь жалость к тому человеку, который сидел возле банки, ко многим и многим. И слава богу, что он вовремя понял и его миновала чаша сия. Теперь уже на всю жизнь.

И потому домашний музей в шкафу, дверцу которого распахнул младший брат, — все эти тетради, альбомы, собрание засохших цветов и листьев, мертвых жучков и мух, бабочек — если и тронул Алексея, то лишь на мгновенье.

— Все это — детство, Илюша, — повторил он. — И оно давно кончилось. Выкинуть надо. А может, и не надо… — смягчился он. — Постареем, снова в детство впадем, будем вспоминать старое. Или займемся всерьез. Как Шлиман, на старости лет. У него ведь получилось: золото Трои нашел. А чем я хуже? — рассмеялся он.

Раздался телефонный звонок.

— Конечно, конечно, мамочка, — ответил Алексей. — Да, он спал, сейчас проснулся. Я сам, знаешь, всегда готов… — засмеялся он. — Мне лишь галстук подтянуть. А Илюшке недолго собраться. До встречи! Мамочка нас на ужин зовет, — объяснил он брату. — Ресторан новый. Называется «Во-во». Знаешь такой?

— Мы — не местные… — ответил Илья. — Тем более аспиранты. Нам ли по ресторанам шастать.

— Значит, ты — не золотая молодежь, если ресторанов не знаешь.

Новый ресторан со странным названием «Во-во», а может быть, это французское «Бо-бо» или английское «Боу-боу», разместился в центре города, в его пешеходной зоне, рядом с набережной. Он недавно открылся, и потому все в нем: драпировка стен, светильники, мебель, форменная одежда и даже лица служителей: швейцара, метрдотеля, официантов — ласкало взор еще не захватанной опрятностью. В небольшом кабинете круглый стол был уже накрыт на троих. И мать объявилась сразу же.

— Что у нас за праздник? — спросил у нее Алексей.

— Не хочу домашней суеты. Варя в отпуске. Хочу спокойно ужинать и на вас глядеть. Вы у меня такие красивые.

— В тебя, конечно… — польстил Алексей.

Ресторанный кабинет был уютным: неяркий свет, приглушенная спокойная музыка, молчаливые и услужливые официанты. Метрдотель порой объявлялся, справляясь, все ли в порядке. Но все было хорошо: закуски, вино, еда в подогретых тарелках.

Алексей даже спросил у матери:

— А это не твой ресторан? Что-то они больно услужливые.

— Нет, нет… У меня своих дел хватает. Это вам, молодым, карты в руки.

— Ты их так и вручишь, эти карты, — не поверил ей Алексей. — Я тебе еще после той поездки говорил про пекарни. Русские пекарни, — еще раз принялся объяснять он матери и брату. — В Германии наших уже чуть не три миллиона. Это лишь официально. Два миллиона русских немцев и почти полмиллиона наших евреев. У них — ностальгия. Русские пекарни, русский хлеб — прямо из печи, горяченький. Его будут брать нарасхват. А за нашими и немцы потянутся. И главное здесь — не опоздать, — говорил он спокойно, уверенно. — Основной козырь: начать в нужное время и в нужном месте. Нойбранденбург, Лейпциг, Цвикау — восточные земли. Там наших много. И все довольно дешево: аренда, работники. Все очень реально.

— Понимаю. Верю, — ответила мать. — Но ты становишься азартным. Ты поехал в Германию зачем? Линии детского питания. Это для нас сейчас главное. Туда все силы и мысли. А зайцев по полю бегает много. За всеми не углядишь, тем более — не поймаешь. А у тебя в голове и пекарни, и зерно. Сколько энергии… Одолжил бы нам с Илюшей.

— Ну, это я вроде попутно, — оправдывался Алексей. — Я основным занимаюсь плотно, сама знаешь. Оборудование поступит в срок. Монтаж, наладка — все обговорено, подписано.

— Знаю, работаешь, — похвалила мать. — Значит, лишнее из головы выбрось. — Она улыбнулась, смягчаясь. — Это все — молодость… Азарт. Илюша, наоборот, говорит, что нам пора все сворачивать. Говорит, мы и так — богатые и пора жить в свое удовольствие. И такие речи, признаюсь, — засмеялась она, — мне очень по душе.

Старший сын, фразе последней не поверив, смеялся долго, раскатисто, откинувшись на стуле. Он видел смущение младшего брата и снова смеялся.

А когда отсмеялся, то встал и, подойдя к Илье сзади, за плечи обнял его:

— Чего с него взять? Ведь он — наш малыш, студентик питерский, из колыбели революции. Они там до сих пор научный коммунизм изучают. А диссертация? Социальные утопии… Утопии. Нет… Пора, мой брат, пора. Пора за дело приниматься. И тогда поймешь.

— Проехаться ему надо, промяться. — Это уже матери наказ. — Научную пыль стряхнуть. — И снова к брату: — Магазины, мой милый, — это не богатство, и пивзавод тоже. Это скорее хомут.

Мать сдержанно хмыкнула, но смолчала.

— Ты оглянись, — продолжал старший брат. — Даже здесь, в нашем уездном углу, серьезные люди появились. По европейским меркам серьезные. И не «купи-продай». Фирма Михеева, «Еврофарм». Начал с тыквенных семечек, вроде со смешного. А теперь? В Берлине на «зеленой неделе» я был. Там к нему немцы относятся очень уважительно. Господин Михеев… Герр Михеев. А Кулыгин? Тот самому «Каргиллу», мировому лидеру, нос утер. Немцы готовы все его масло забирать. Вот это уже серьезно. Это — не магазинчики хлебные да пивной заводик.

По лицу матери проскользнула легкая тень обиды, и старший сын это заметил. Он встал, поднял бокал и сказал серьезно:

— Маме нашей большое спасибо за то, что она нас выкормила и вырастила. И не как-нибудь, а очень достойно. Вот они — мы. — Движением руки он поднял младшего брата, и они встали рядом: молодые, красивые и одеты — под стать: хорошие летние пиджаки, рубашки, галстуки, чистые лица.

— Спасибо, мама, — искренне сказал Алексей. — За то, что в нелегкое время ты не опустила руки, а теперь мы — не кто-нибудь, а Хабаровы. Спасибо тебе! — Он пригубил вина. — Но обещаю, что век на твоей шее сидеть не буду. Ты мне лишь старт даешь, а дальше я сам пойду, до победы. Тем более, что мы начинаем новый этап, — произнес он многозначительно. — Спасибо, что и здесь поддержала. Пусть поможет нам Бог. И Феликс. Но главная опора — ты, мамочка. А уж когда мы победим! Нас не догонят. Верь мне.

— Я это знаю, милый… — растроганно проговорила мать. — Я верю в тебя.

Раздвинув портьеру, появились официанты. Они ловко убрали опустевшие тарелки, привезли и объявили новое блюдо: «Креветки…» Пахучий сладкий аромат, терпкая пряность заполнили невеликую комнату, и разговоры на время стихли, уступив место страстям иным: нежному розовому мясу, острой подливе…

Сыновья ели со вкусом, по-молодому, и мать, радуясь, глядела на них.

— Да-а… — наконец откинулся на стуле старший брат. — Это жизнь. Это я люблю. Покейфовать… — Расслабившись душой и телом, он иные речи повел: — В Илюшкиных идеях, конечно, есть свои сладкие резоны. Вот так вот… С хорошими людьми. Да еще где-нибудь… Канны или Беверли-Хилз, на берегу океана ли, моря… — томно ворковал он. — А еще лучше — на яхте, на палубе вкушать омара ли, лобстера… А вокруг — море, волны, островок собственный какой-нибудь, пальмы… Поплавал, понырял… На сахарном песочке погрелся. Какое-нибудь бунгало… Райские птицы поют… — с улыбкой говорил он и закончил жестко: — Все это будет. Но сначала надо работать. И заработать. А уж потом отдыхать или просто жить по-человечески.

— Дом на Рублевке, вилла и яхта на Лазурном берегу, «бентли» и «мазератти» в гараже, «челлинджер» на личном аэродромчике… Достаточный набор? — посмеивался Илья.

— Для начала пойдет, — согласился брат.

— А давай съездим на нашу старую дачу, — загораясь, предложил Илья. — Мы давно там не были. Поживем… Помнишь, как мы в детстве хорошо там жили?

— Илюшка… — остужая пыл брата, сказал Алексей. — У нас нет времени ездить на старые дачи и заниматься там сентиментальными воспоминаниями. Все дни расписаны, где и когда я должен быть. Через полгода начнет поступать оборудование. Сразу монтаж — и поехали. Кредит очень серьезный. Немцы ошибок нам не простят. А главное… — поглядел он на мать. — Осень — рядом.

— Но, милый… Может быть… — мягко вмешалась мать. — Я заменю тебя или… На день-другой ничего страшного.

— Нет, мамочка, — твердо сказал Алексей. — У нас и так впереди два зайца. И оба — не ждут. Теплыми воспоминаниями о детстве будем заниматься не сейчас, а потом, в старости. В следующем июле по графику уже должна пойти готовая продукция. По контрактам. Иначе зачем я мотаюсь в эту Германию. Поедем со мной, — предложил он брату. — Это будет совсем не лишним. Пора, мой брат, пора… Пока нас краснодарцы не обогнали. Детское питание — это не пиво. Пока еще можно развернуться. А потом пусть попробуют нас догнать! — задиристо произнес он. — Фора есть фора. Вот так, Илюшка. А ты мне — про старые дачи. Поедешь со мной? Поглядишь, как мы творим сегодняшнюю историю, — с задором произнес он. — И никаких утопий. Только жизнь.

— Ему пока лучше не ездить, — сказала мать.

— Ну что ж, тогда возьму с собой Маришу. Полезное с приятным. Ты, мамочка, надеюсь, не возражаешь?

— Твое дело, — пожала плечами мать, а потом спросила: — Почему Мариша? Кажется, Юля? Или память мне изменяет?

— У тебя великолепная память, мамочка! Я вот эту Юлю давно забыл. После нее была Ксения, но она оказалась слишком умной. Маришка — прелесть, простушка. Как раз для меня!

— Прекрасно! — порадовалась мать. — Может быть, от нее мне внука ждать, готовиться в бабки? Я не обижусь, ей-богу. Подарил бы мне какого-нибудь малюсенького.